Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 49 страниц)
Спокойной ночи, мой дорогой, руки уже не держат перо, но вполне готовы Вас обнять и даже постареть на пару месяцев. Вы увидите, как славно мы заживем вместе. О да! И Вы увидите, и я увижу. Мне постоянно не хватает Вас, Ваших поцелуев, милый. Еду, мой Нельсон, еду и уже скоро досыта нацелуюсь. Любви, любви для нежного сердца.
Ваша Симона
70. Вторник. 17 февраля 1948 г.
Бесконечно дорогой мой Нельсон, муж мой. Жизнь продолжается как нельзя лучше при ясной и холодной погоде. У меня был веселый обед с Жаном Жене, поэтом-вором, и Арлетти{147}, героиней фильма «Дети райка». Знаю, что фильм Вам не нравится. Но разве она не красавица? Сейчас, в свои 50, она начинает стареть, и тем не менее сохраняет живость и веселость молоденькой девушки. К несчастью, лицо ее уже не годится д ля кино, и ей очень трудно найти новые роли. И потом, во время войны она вела себя неважно. Лично я считаю, что нет никакого преступления в том, что она спала с немецким офицером, другие спали с американцами, и они никак не лучше. Подобная любовная история, служившаяся с женщиной, не слишком-то сведущей в том, что происходит в мире, никогда не интересовавшейся политикой, меня вовсе не шокирует. Однако другим людям она показалась преступной, и Арлетти очутилась в изоляции. Что отнюдь не помешало ей оставаться живой, забавной, остроумной. Она обожает Жене, и встреча их обоим пошла на пользу. Он нашел себе хорошенького парашютиста (теперь педерасты бегают за парашютистами, как раньше бегали за моряками). Это русский с марсельским акцентом, который отсидел в тюрьме как бывший эсэсовец. Жене в полном восторге, ибо больше всего на свете он любит плохих мальчиков-убийц, эсэсовцев и пр. Правду сказать, парень красив как бог. Поскольку Жене был в отличном настроении, веселился и всех развлекал, я с этой парочкой прохохотала весь обед.
Снова видела Пуму – пять минут – в том же баре. Он дал мне читать свои стихи в рукописи – ужасные. Судя по репродукциям, картины у него намного лучше. Пойду смотреть в четверг. Райт предупредила меня, что этот Пума – чокнутый. В «Лайф» о нем была статья в связи с изданием в Нью-Йорке его труда о современном искусстве с замечательными иллюстрациями. Вы в курсе?
Долгий вечер с Безобразной женщиной, ее все труднее становится перенести. Она призналась, что с сексом у нее все по-дурацки, с двенадцати лет она ни разу не спала с мужчиной, через несколько лет ей пятьдесят, будет поздно, и ее терзает страшная потребность затащить хоть кого-нибудь к себе в постель. Она даже письмо написала одному мужчине, которого я знаю – он симпатичный и недурен собой, – не хочет ли он с ней переспать. Писать об этом – какая тоска. Вы согласны? Он вежливо ответил, что предпочел бы этого не делать. Опозоренная, она рассказала мне эту историю, рыдая, якобы оттого, что она меня оскорбила, ибо ей следовало обожать только меня и не думать ни о ком другом. Грозится, что скоро покончит с собой. Я слушала в отчаянии за нее. Отвечать ей было тяжело, положение ее казалось безысходным.
Что до моей еврейской подруги, там как будто все получше, меньше горя и безумия, она снова начала работать. Но даже когда она чувствует себя неплохо, в ней гнездится некая сухость, мрачность, уныние, так что особой разницы нет. А вспомнить о том, что русская моя подруга, в свою очередь, умирает от туберкулеза, так и признаешь, что все подруги мои отнюдь не баловни судьбы.
Среда
Обедала с одним другом, который вернулся из Нью-Йорка, а зимой путешествовал по Мексике. Страна как будто потрясающая: на Юкатане – тропические джунгли, зной, а на высоких плато – ветер и пустыня. Сначала поедем на Юкатан. За этот месяц я соберу всю возможную информацию, уже и сейчас она достаточно привлекательна. А главное, что Вы будете со мной денно и нощно. Вместо белого пеньюара я закажу себе красивое длинное платье фантази, чтобы проводить с Вами время дома. Надеюсь, Вы сумеете оценить мою элегантность, когда я буду мыть тарелки в этих шелках. Почти наверняка я приеду в Нью-Йорк 15 апреля. Сколько останусь в городе, будет зависеть от того, поеду или нет в Калифорнию. Возможно, этот срок окажется таким недолгим, что не стоит и затеваться. В любом случае Вы можете рассчитывать на Ваше первое крокодилье кормление ровно через два месяца. Собираетесь ли Вы в агентство, дабы осуществить наши мексиканские планы? Впрочем, это не так уж и важно. Если не вы, так я сама этим займусь, хочу увидеть эту страну во что бы то ни стало.
Теперь на репетициях у Сартра все складывается удачно. Очень сильно помогает Кокто, он привел превосходных актеров. Одна из девиц была страшно оскорблена тем, что с ней распрощались, Ванда же – само послушание. И хорошо, так как Сартр поначалу просто не выдерживал обрушившихся на него неприятностей. Да, Вы правы, с ним часто случаются нелепые и комичные происшествия, никогда ничего страшного. В какой-то степени потому, что никогда и ничего он не принимает вполне всерьез, и прежде всего – себя самого, в то время как другие – еще как принимают. И в результате происходят удивительные недоразумения, и люди нередко им возмущены. Надо бы мне Вам о нем рассказать, чтобы Вы отдавали себе отчет, с кем имеете дело. Держу пари, что он непременно Вам понравится – такой веселый, добрый, сердечный. Вы знаете, что я не стала бы так долго с ним жить исключительно по причине его ума и таланта. Я привязана к нему, потому что он не такой, как все, а Вы цените это так же, как и я. Однажды Вы обмолвились, что Вам неприятна мысль о моей «духовной принадлежности» кому-то другому. Так вот, речь не идет о «принадлежности». Но это он в значительной степени позволил мне стать тем, кем я стала. Разумеется, я тоже помогла его становлению. Надеюсь, что Вы когда-нибудь познакомитесь.
«Америка» моя в печати, над другой книжкой работаю до изнеможения. А что там с «Торговцем и квартеронкой»? С утра до вечера трепещу при мысли о нашем путешествии и не могу думать ни о чем другом.
Спокойной ночи, милый. Сегодня вечером я задумчива, не знаю почему, может быть, потому что провела вечер с мужем моей русской подруги, очаровательным существом. Он сценарист и обожает литературу, кино, путешествия, журналистику{148}. Жизнь для него начиналась блестяще, но его умирающая супруга буквально все порушила: он не в силах ни бросить ее, ни остаться с ней. Меня это печалит, так как знаю его десятки лет, он мне – как младший брат. И вот теперь он загнан в угол. И в самом деле, люди здесь не слишком-то процветают. У меня такая жажда счастья, я жду Вас так страстно, что порою эта страсть ожидания изнуряет. Обнимите меня, милый мой, вот в чем я больше всего нуждаюсь – в Ваших руках, чтобы сжали меня изо всех сил. Люблю Вас.
Ваша Симона
71. Пятница, 20 февраля 1948 г.
Мой дорогой, бесконечно дорогой мексиканский муж. Все складывается как нельзя лучше. Мне заказано место на «De Grasse», который отплывает 7 апреля, а в Нью-Йорк прибывает 13-го. 13 июля я вылетаю из Мехико в Южную Америку. Через три месяца на месяц возвращаюсь. Насчет Калифорнии я в сомнениях. Я бы предпочла не ехать в Лос-Анджелес, а остаться на десять дней в Нью-Йорке, а все остальное время – с Вами. Написала обо всем этом моей подруге. Боюсь, она огорчится, если я не смогу увидеться с ней раньше октября. Жду, что она ответит.
Возвратились из Белграда моя сестра с мужем. Проехали на машине через всю Италию и Францию, путешествие грандиозное, а люди они такие неприятные, занудливые и эгоистичные, такие пустые, что их присутствие в Париже мне тягостно. Безобразная женщина и евреечка забрасывают меня своими изнуряющими посланиями. Требуют невозможного: чтобы я придала смысл их жизни. А малышка русская, которая больна, не требует ничего, что еще хуже.
Ну так вот, мой милый, не зря я Вас дразнила этим Пумой. И сегодня я знаю мужчин не лучше, чем в тот момент, когда Вы мне сказали, что лицо мое не побуждает к флирту. И все же я почуяла нечто подозрительное и, отправляясь смотреть картины, остерегалась. Картины интересные, даже очень, у него есть кое-что за душой, и потом, при всем своем безумии он мил. Но что же это у вас, американцев, за манера – домогаться поцелуя у женщин, которых вы не знаете? Никогда ни один француз не пытался брать меня приступом. Всякий раз (не так уж и часто) возникала молчаливая или высказанная договоренность, прежде чем я с кем-нибудь ложилась в постель. И никто не осмелился полагаться только на свою наглость. Пума же, как настоящий американец, не побоялся. У Вас был случай понять, что я не слишком легко иду на поцелуи, а с тех пор, как некий «дичок» подстерег меня в Чикаго, моя позиция ужесточилась. В результате Пума ухватил лишь кусочек щеки, и мы досмотрели его картины. Затем он повторил попытку, и я вынуждена была поставить его на место, довольно сильно оттолкнув его голову – ситуация глупая и неприятная. Ну и хитрец! Сумел завлечь меня к себе, польстить комплиментами, однако, как видите, уловки его оказались тщетными. Единственное, что мне во всем этом понравилось, так это доказательство, что я могу казаться соблазнительной не только сумасшедшему провинциальному крокодилу, и, следовательно, я его не надула, позволив себя полюбить. Но знайте, что даже не из уважения к Вам не позволила я ему себя поцеловать, а потому, что, несмотря на всю свою красоту, он не возбудил во мне никаких чувств. Не вижу никакого смысла целоваться, если при этом ты не отдаешься этому занятию целиком, лишь в таком случае поцелуй приобретает смысл, по крайней мере, в моих глазах. К тому же у меня крайне редко появляется желание познать полноту этого смысла. Это случилось в Чикаго в результате какой-то странной магии, и я до сих пор не могу понять, как именно. О, мой дорогой! Сегодня мне так весело Вас любить! Как бы я насмешничала над Вами, если бы Вы были здесь!
В Париже ясно и холодно, идет снег. Морозно, горячее солнце блестит на белом покрове земли, и это помогает тебе ощутить счастье. Скажите-ка мне, мой милый, если я вероломно похерю Калифорнию, можете ли Вы освободиться от дел с 1 мая по 13 июля для путешествий и любви? Для любви, по крайней мере? Отныне я перестаю себя сдерживать, я поднимаюсь на борьбу, столь же свирепую, как против Пумы. Я стану работать, и никакие улыбки, никакие поцелуи не смогут мне в этом помешать. До свидания… до встречи в один из таких дней.
Суббота
Значит, Вы снова в меня влюбились!{149} Это мне по душе. Ваше ласковое письмо тронуло меня до слез. Гватемальский проект меня прельщает безусловно. Из Нового Орлеана разумнее всего было бы полететь самолетом на Юкатан, осмотреть его, потом в Гватемалу, Веракрус и, наконец, в Мехико. Ведь все это некое единство – и географическое, и культурное. Чем дальше, тем больше мне хочется отказаться от Калифорнии. Жду письма из Лос-Анджелеса, чтобы решить окончательно.
День проведен благоразумно: утром писала, затем обед с мамой, сестрой и ее мужем – все печальные персонажи. С 3 до 8 снова писала, потом ужин и немного виски с Сартром после его репетиции. Перед сном все хорошие мои мысли – о Вас: Вы так много даете и при этом никогда ничего не требуете взамен. Вы так тонко понимаете все, что говорится и о чем умалчивается, умеете страстно желать и в то же время терпеть. Я Вас люблю и горжусь этим. Катастрофически Вас не хватает, но мы свое возьмем. И те, кому неведомы подобные страдания, не познают и счастья, которое ждет нас вскоре. Боюсь, что на Лос-Анджелес у меня не хватит ни преданности, ни даже воспитанности, я слишком сильно хочу остаться с Вами. В общем, я колеблюсь. Потом расскажу Вам о моей калифорнийке. Она очень славная, Вы поймете, почему я к ней так привязана. Она для меня почти как дочь, и все же сердце у меня верное.
Муж мой, Нельсон, принадлежу Вам сердцем, телом и душой. Я Ваша. Ждите меня. Целую Ваш сломанный нос, Ваши тинистые глаза, Ваши слоновьи уши, Ваш дремлющий рот, все, все в Вас мне нравится. Спокойной ночи, милый.
Ваша Симона
72. Понедельник, 23 февраля 1948 г.
Милейший мой провинциал. Заснеженный Париж вчера вечером был чудесен. Сен-Жермен-де-Пре стал похож на деревушку со спокойными белыми улицами. Весело падали огромные хлопья снега, желтый свет отбрасывал огромные тени. Увы, сегодня почти все растаяло, сделалось черным и грязным. Холод переносится спокойно, потому что можно тепло одеться и согреться. Ничего общего с ужасными военными зимами – до сих пор забыть не могу, – когда спать я ложилась в шерстяных лыжных штанах. Ходили все в дырявой обуви, и холод везде был собачий. Милый мой, сегодня 23 февраля, я познакомилась с Вами ровно год назад. Тогда в Чикаго тоже шел снег. Под ногами было скользко, и Вы держали меня под руку всю дорогу до метро. Помните, как тихой сапой Вы попытались не впустить меня в Вашу жизнь, утверждая, что я неверно набрала номер телефона? Спасло меня только собственное упорство. Рядом с Вами я почувствовала себя в безопасности, спокойно, уютно. Мне и в голову не могло прийти, что Вы в это время готовили мне предательскую западню и собирались заставить меня покорно следовать за Вами до самой далекой Гватемалы. Я и не предполагала, что в моей жизни возникнет нечто совершенно новое, чувствовала себя уже слишком старой для этого. На самом деле, мало что действительно заслуживает интереса и внимания. И вдруг в дар от Вас я получаю вторую молодость, чудесную провинциальную любовь, обернувшуюся интернациональной. И все так восхитительно сладилось, что я до сих пор в изумлении. Однако Вы меня напугали: если Вы действительно такой хитрец, Вы, пожалуй, меня и погубить можете. Возможно, в интересах безопасности не следует пытать счастья и возвращаться в Америку – вот какой вопрос я себе ставлю…
Мой дорогой, уже полночь, и единственный вопрос, который реально передо мной стоит: как вытерпеть еще два месяца, прежде чем я смогу Вас обнять? Ну и ну! Тридцать девять лет я прекрасно прожила, и не было Вам места в моих ночных часах. И это казалось естественным. Почему же теперь так трудно? Вы понимаете? А я нет. Понимаю только, что Ваше отсутствие – для меня адская тоска и адские муки. Впрочем, не совсем адские, поскольку в аду не существует надежды, а я, между тем, не просто надеюсь, а точно знаю, что Вы снова будете лежать рядом со мной. Нельсон, я так хочу Вас. Люблю Вас, супруг мой.
Четверг
Сегодня утром получила Ваше письмо. Раз уж Вам так не терпится любой ценой узнать, когда Ваша лягушка попадет к Вам в лапы, скажем, что велика вероятность, что это случится к 25 апреля. Моя калифорнийская подруга уверяет, что не слишком огорчится, если я увижусь с ней не раньше октября, поэтому я решила к ней не ехать, а остаться на десять дней в Нью-Йорке, чтобы собрать деньги и соединиться с Вами. Я по-прежнему опасаюсь перемен и испытываю отвращение к точным датам, но в общих чертах все уже вырисовывается довольно ясно. На будущий год, когда Вы, в свою очередь, приедете навестить меня, а я буду допытываться, когда заказывать билеты в Алжир, Вы, безусловно, заявите с непринужденным видом: «Приеду, когда смогу. Будьте готовы меня принять». Мои фотографии на паспорт готовы, я даже заказала несколько нарядов, чтобы блистать элегантностью. По правде говоря, платья предназначены в основном для Южной Америки. Для Вас предусмотрено одно, для Вас и для меня, когда встретимся. Его я обожаю не за то, что буду носить, я за то, что буду его снимать. Надеюсь, что в качестве платья для раздевания оно Вам понравится.
Да, я знаю «Эбони». Один номер мы с Райтом купили в Гарлеме в прошлом году, а до того я просматривала его в Париже. Там был сфотографирован смеющийся Месроу{150} на гарлемской улице, я слушала оркестр Дона Редмана. Без ума от радости, что еду в Америку, еще не зная, чем это для меня обернется, не зная, сколько ночей предстоит мне провести в томлении и вздохах, потому что я встречу Вас.
В среду у меня свидание с одним эрудитом в Этнографическом музее. Мы с ним организуем роскошное путешествие Гватемала – Мексика.,
Больше ничего значительного. Снег и голубое небо, трудовая лягушечья жизнь. Собираю информацию в библиотеке о том разнообразии способов, которые вы, недостойные мужчины, используете, дабы угнетать нас, бедных женщин. До свидания, тысяча горячих поцелуев моему возлюбленному.
Ваша Симона
73. Суббота, 28 февраля 1948 г.
Доброй ночи, дорогой. Люблю Вас сегодня вечером, как и во все другие вечера. Ночь тиха и туманна, почти нежна (нежные туманные ночи всегда заставляют меня вспоминать Вас, с чего бы?) на фоне скрытой печали Парижа во всей его красе. День был очень удачным благодаря одной замечательной выставке. Знаете ли Вы Пауля Клее? Это художник, умерший в 1940 году, наполовину немец, наполовину швейцарец. Его произведения, поэтичные и пленительные, восхищают меня безмерно. Я немного знала их и прежде. Выставлялись они мало, так как немцы запретили его, объявив декадентом и т. д. Сегодня же представлено более ста картин: итог целой жизни, все о человеке. Неистощимая фантазия, живопись, иногда абстрактная, абсолютно не реалистическая, во всяком случае. Так вот, когда после выставки выходишь в реальную ночь, оказываешься просто в шоке: это абсолютно то же самое. Та же красота, тот же юмор, та же печаль и та же радость вспыхивают в красных и зеленых огнях реальной ночи, что и в ирреальных полотнах с их чудесным колоритом. Мне хорошо сегодня вечером. Не правда ли, вполне подходящий критерий для суждений о литературе или искусстве – когда человеку радостно, что он это увидел и узнал. Ваши книги обладают этим драгоценным свойством. И разве не то же самое требуется от каждого мужчины и каждой женщины? Внушать простое чувство: миру стоит существовать, если в нем случаются подобные события: такая картина, такая книга, такая любовь, такая улыбка.
Выпила стаканчик с одним американским профессором из Колумбийского университета и его женой. Им не удалось привести меня в хорошее расположение духа, и, разумеется, они не из тех, кто способствует желанию жить в этом мире. Однако в Нью-Йорке они были очень со мной милы, и мне было приятно снова увидеться с ними и поболтать об Америке. От них получила книгу Капоте, о которой Вы мне говорили. Он меня заинтересовал, хотя полного доверия нет. А Вам он нравится?
Сейчас во Франции, точнее говоря в Ницце, превосходно играют джаз. Мне время от времени достаются от него лишь крошки в радиоверсии. В среду во второй половине дня мы встречаем Армстронга вместе с неграми, в которых Вы ничего не поняли, а вечером идем слушать его в зал Плейель, это наш Карнеги-холл. Билеты стоят безумно дорого, и все будет ужасно элегантно, откуда и мой скептицизм. Боюсь, что это будет безвкусная туфта. Я Вам потом расскажу. Мой старый друг, молодой человек с трубой{151} написал репортаж из Ниццы, сплошной энтузиазм. Его собственный маленький оркестрик, который выступает в подвалах, куда я несколько раз рискнула пойти, был единственным французским гостем на фестивале в Ницце. Сколько споров, ссор и сломанных копий по этому поводу! Между тем профессиональные джазовые оркестры омерзительны, а у Виана, хоть в нем играют любители, – очень хороший. К сожалению, давно его не видела, этого молодого человека с трубой, фривольность его сгубила. Книжка, которую он состряпал, произвела невероятную шумиху, как, впрочем, и последовавшие за ней другие, изобилующие непристойностями на американский лад, как он считает. Он заработал уйму денег и теперь ничем другим не интересуется, кроме как делать деньги и видеть свое имя большими буквами на первых полосах газет. Просто гадко видеть ту неразборчивость в средствах, которую позволяют себе сегодня во Франции молодые либо в политике, либо, как этот, в безразличии к политике.
Забавный факт: я Вам уже говорила, что наш манифест потерпел неудачу, но два дня назад мы подписали совершенно аналогичный, не придавая ему особого значения, поскольку считали, что он обречен также, как первый. И, странная вещь, он имеет огромный успех, вся пресса о нем говорит, его подписали депутаты-социалисты и даже коммунисты, готовятся митинги и т. п. Посмотрим, что дальше. Приятный сюрприз, совершенно неожиданный. Один старый друг{152}, некогда очень близкий, а потом вступивший в РПФ (партия голлистов) и прекрасно отдающий себе отчет в том, насколько в его лавочке все прогнило, попытался, и это было уморительно, убедить нас в том, что гнилью и не пахнет, но он-то знает, что делает. Я удовлетворена маленькой победой Уоллеса{153}. Она что-нибудь означает? Это результат Ваших замечательных лекций?
Милый мой, так хотелось бы поболтать еще, но сон меня сморил. Разумеется, сон не может победить любовь, это лишь другое состояние любви: свернешься под одеялом, и тебе кажется, что уже не 28 февраля, а 28 апреля. Сейчас я закрою глаза, вытянусь, обнявшись с Вами, и засну, прижавшись щекой к Вашему плечу. Нельсон, я люблю Вас очень, я принадлежу Вам. Поцелуйте меня. Ладно, писать об этом – бесполезно. Знаете, Нельсон, правда же, Вы это знаете? Так вспомните же.
Понедельник
Первый день весны, пленительный и нежный, чуточку с печалью. Но в сердце моем печали нет. Вы как-то мне сказали, что я жду радости и печали одновременно. Так вот, знайте, приехав к Вам, я отказываюсь от печали. У меня сверкающий новизной паспорт с отвратительной маленькой фотографией, сверкающие новые одежды – в процессе производства, и только сердце мое не назовешь засверкавшим заново, оно и прежде пламенело.
В пятницу вечером в одном погребке, где мы обычно пьем скотч, встретили Кёстлера. Он только что вернулся из Италии, куда ездил на машине, усталый, одинокий, после долгой и трудной дороги. Мне следовало дать ему бутылкой по голове, как Вы говорите, – и я проявила ледяное равнодушие, которым он был несколько обескуражен. С полчаса мы поговорили. Он пригласил распить с ним бутылочку белого бургундского в качестве аперитива. Находясь в состоянии тяжкого похмелья, он был страшно напуган событиями в Чехословакии{154} до такой степени, что был убежден: в случае войны американцы посадят его в концентрационный лагерь, если русские прежде не расстреляют. Это жалкий лжец, жалкий предатель, ничтожный слабак. Он просто вызывал у меня отвращение в печальном своем распаде. Он едет в США, но в Чикаго не остановится, в любом случае, никакого внимания он не заслуживает. Ричард Райт, у которого я была дома, мои чувства абсолютно разделяет. Он заметил: «Этот Кёстлер остался коммунистом; стоит ему Вас увидеть, как тотчас же он начинает Вас обвинять». Я же подозреваю, что, когда он якобы мучается угрызениями совести по поводу того, что некогда был коммунистом, в действительности это означает, что он казнится, оттого что перестал быть коммунистом, теперь они вот-вот выиграют, а он стремится лишь к одному – быть на стороне победителей.
Многие люди живут в страхе. Если коммунисты захватят власть в Италии, что тогда будет во Франции? Ходят невероятные слухи о возможной русской оккупации и что в случае, если она будет иметь место, русские устроят резню и уничтожат женщин и детей. И прочее в том же роде! Похоже, людям нравится страх, который освобождает их от какой бы то ни было ответственности – типичный эскепизм. Я и сама не отличаюсь отвагой, мысль о смерти мне ненавистна. Если же суждено умереть, так умрем, я не желаю заранее умереть от страха.
Да, Райты – чрезвычайно симпатичное семейство. Он действительно превосходит большинство французских интеллектуалов в живости, веселости, юморе. И жена очень симпатичная. А какая восхитительная кулинарка! Мне бы хотелось уметь готовить, как она, тогда бы уж точно Вы любили бы меня до ста лет. Он обратил мое внимание на один маленький городок возле Мехико, название которого означает «коровьи рога», – очаровательно! Они знакомы с этим Пумой, который так вероломно пытался поцеловать Вашу личную лягушку. По их мнению, он мелкий карьерист, чернобородый дурак. В результате теперь всякий раз, когда мы встречаемся, он просит меня об услуге: не могла бы я помочь ему – с выставкой, со статьей? И прочее. Даже когда я не одна, он пристает ко мне с пятиминутными разговорами прямо посреди бара.
Новая история с евреечкой. Каждую неделю, после наших свиданий она оказывается не в состоянии ни работать, ни спать целыми сутками, и, следовательно, надо бы встречаться пореже. Меня это вполне устраивает. Также в результате встреч со мной Безобразную женщину постоянно рвет. Это пугает. Что же во мне такого зловредного? А Вы что сделаете, увидев меня? Заплачете? Или Вас начнет тошнить?? И то и другое? Может, мне лучше не приезжать?
Нет уж, все равно приеду. Думаю об этом непрестанно. Как это будет дивно, весна с Вами в Гватемале. Я в ожидании. В любви и счастье. Крепко Вас целую.
Ваша Симона
74. Четверг, 4 марта 1948 г.
Мой любимый. Париж хорош, как никогда. Сидя в Люксембургском саду, я подолгу рассматриваю голые черные деревья на фоне бледно-розового неба. От сильного насморка у меня поднялась температура, каждый день пью кипящий грог с кучей таблеток, в результате возникает довольно приятное состояние отстранения от самой себя. Мне ужасно это нравится. Вчера – чудесный вечер, джазовый концерт оказался, возможно, лучшим из всего того, что случилось мне видеть за последние годы. Зал Плейель, такой же большой, как Карнеги-холл, был переполнен публикой, большей частью молодой и полной безумного энтузиазма. На входе творилось просто смертоубийство, хотя все места были забронированы бог знает когда. Кроме Армстронга играл превосходный пианист по имени Хайнс или что-то в этом роде, а также кларнет, тромбон, ударные и контрабас – лучшие в Соединенных Штатах. Толстая лоснящаяся негритянка Мидлтон пела восхитительно. Да, поистине то был дивный вечер. А после обеда весьма приятная встреча состоялась у старого Галлимара (мой издатель), который открыл двери своих прекрасных апартаментов для чернокожих из «Африканского присутствия», чтобы принять Луи Армстронга. Сюда устремилась вся черная интеллигенция Франции, все парижские артисты. Когда вошел Армстронг, молодые африканцы исполнили номер на там-тамах, а одна девушка пригласила его станцевать. Это было симпатично. Полно репортеров с фотоаппаратами, полно американцев. Пума, фат чернобородый, вызывает всеобщую ненависть, потому что у всех клянчит помощи, чтобы продать свои картины. Само собой разумеется, что чета Райт тоже присутствовала, наряду с другими американскими интеллектуалами, которыми Париж изобилует. В будущем году их станет больше на одного ни на кого не похожего американского крокодила, которого нам так здесь не хватает.
Мой крокодил, заканчиваю это письмо в пятницу. Вчера вечером я так устала и мне так нездоровилось, что не смогла закончить и отправилась спать. Единственный раз не хотела Вас как мужа, а хотела только чувствовать под моей горящей щекой Ваше прохладное и нежное плечо. Как бы это было сладостно. Может, удастся подхватить в Гватемале легкую лихорадку, чтобы насладиться этой ласковой свежестью Вашего плеча. Через месяц, мой дорогой. Я все спрашиваю себя, достаточно ли Вы тщеславны, чтобы доподлинно знать, как же я Вас люблю.
Ваша Симона
75. Суббота, 6 марта 1948 г.
Мой дорогой. Получила Ваше последнее письмо и скорблю над Вашим насморком. У меня тоже такой, и я провожу время в кашле и сморкании. Но снега уже нет, идет весна, все к лучшему. Боюсь, что я Вас затерроризировала своими последними письмами: столько мест надо посетить! Знайте, что больше всего на свете я хочу Вам угождать так же, как и Вы мне. Значит, мы не часто будем спорить. Если Вам захочется остановиться, а мне продолжать движение, мы найдем компромисс. Например, три недели спокойно проведем в Гватемале, еще три недели в Мексике, а потом три недели будем путешествовать по деревням и озерам, горам и развалинам. Сохраним за собой свободу делать то, что нам нравится, остаться там, где мы не собирались оставаться, уехать раньше, чем предполагалось. Все-таки надо и поездить, и вот почему: если бы мы отправились в Европу, я бы не настаивала на том, чтобы за два месяца осмотреть Париж, Мадрид, Рим и Алжир. Это было бы безумием; как Вы говорите, посмотрим что-нибудь одно. Но ни в Мексике, ни в Гватемале нет такого места, где было бы приятно остаться надолго. Большие города довольно вульгарны, а что действительно красиво и впечатляюще – так это деревни, маленькие городки. Там приятно провести время, но не слишком долго, потому что станет скучно. Единство впечатлений складывается именно из городков, деревень, развалин и пейзажей. Речи нет о том, чтобы слоняться, как неприкаянные, по разным местам. Надо просто попытаться увидеть, понять и почувствовать целое, эту самую испано-индейскую цивилизацию, древнюю и нынешнюю. Там видно будет. Мой дорогой, я не из тех трепещущих, поверхностных и суетливых, которых Вы, судя по всему, опасаетесь. Я хочу, чтобы Вы насладились этим путешествием в такой же степени, в какой я сама собираюсь насладиться. В принципе у нас ведь совершенно аналогичные реакции на людей и на местность, нам нравится один и тот же стиль жизни, и, стало быть, проблем никаких не будет.
Да, мне очень хотелось бы на Миссисипи в начале мая. Дождитесь следующего моего письма, прежде чем изменить сроки отплытия. Трудность состоит в том, что путешествие в Южную Америку зависит от правительства и окончательно не санкционировано. Следовательно, я пока что не могу назвать Вам точные сроки! Моей калифорнийской подруге невозможно встретиться со мною в Мексике, поскольку эту страну и Вас я покину на самолете, чтобы отправиться в Южную Америку. Пока что больше всего я озабочена Вами: как бы провести с Вами максимум возможного времени, о, мудрый крокодил, ловушка для лягушки.
Воскресенье
Сегодня я очень счастлива. В Париже начинается весна, все чудесно. Вдруг всюду солнце, очень тепло. Все сбросили меха и достали легкие костюмы. Я вытащила из шкафа белое пальто. Дети играют в парках, парижане загорают на террасах кафе по бульвару Сен-Жермен. Неторопливо прогуливаются, встречают друзей, которые делают то же самое, и чувствуется, что все счастливы. Чрезвычайно приятное чувство. Я хочу, чтобы Вы приехали в Париж весной будущего года, мой дорогой. На 300 долларов в месяц Вы будете жить, как король, на 200 – вполне комфортабельно, даже и на 100 можно прожить. Мы ведь сможем это уладить, правда?
