Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 49 страниц)
133. Среда, ночь, 13 сентября 1949 г.
Единственная любовь моя, Нельсон. Расставание было и тяжелым, и нежным – как никогда, потому что никогда еще я так сильно Вас не любила, бесценная моя любовь. Мы принадлежим друг другу, и пролегший между нами океан не в силах нас разъединить, теперь я в этом абсолютно уверена. Мне так спокойно и безопасно в Вашем добром и горячем сердце. И даже если Вам придется целовать других женщин, никогда Вам не найти другого такого любящего сердца, ни других таких любящих губ, как у меня.
Ночь была прекрасна, мой дорогой, когда я в одиночестве возвращалась в машине, где только что Вы сидели подле меня Я все еще ощущала Ваше незримое присутствие на опустевшем сидении Высоко в небе задумчиво подрагивали красные огоньки; другие звездочки на крыльях самолетов медленно следовали своим путем, и можно было наблюдать то патетические их вздохи, то алые вспышки. Вернувшись домой, я до того наплакалась, что, казалось, вместе со слезами глаза мои вытекут из черепа. То не были тяжкие слезы горечи и отчаяния, которые я проливала в Нью-Йорке, когда думала, что нашей любви – конец, нет, скорее они напоминали те слезы, что я лила на Вашем терпеливом плече в моей Шангри-Ла{214}.
Последние две ночи совершенно не могу спать. Боюсь, что и сегодня будет то же. Сейчас два часа ночи, а у Вас – 8 утра. Вы, наверное, пьете мартини со своими агентами и рассказываете им байки о вагонах-ресторанах, влекомых верблюдами, или что-нибудь в таком же роде. Я рада, что уезжаю, я пока просто не в состоянии заснуть в жилище, где Вас больше нет.
Днем постоянно глотаю всякие стимулирующие снадобья и бегаю повсюду в некоем маниакальном состоянии, вне ощущения реальности. Мое истинное «я», моя подлинная жизнь не здесь, а за океаном. И все же вчера утром случилась большая радость: статья о Вас в «Таймс» – очень хорошая, хотя и не слишком тонкая, – и Ваша фотография, совсем недурственная. Хорошее начало. Пришлете ли мне все статьи о Фрэнки{215}, и хорошие, и плохие? Машинистка уже отпечатала все, что успел перевести Гийонне. Я возьму текст с собою в Кань и поработаю там спокойно, чтобы это хорошо звучало по-французски.
В понедельник вечером получила Вашу телеграмму: спасибо, любовь моя, просто камень с сердца. Конечно, приятно было помечтать о Вас, вознесшемся над снежными облаками, но уверенности в благополучном исходе не было. Сердце болело, и я по-настоящему вздохнула только после Вашей телеграммы. Милый, я ужасно устала и не могу продолжать, напишу Вам из Кани, а теперь лишь отправлю Вам почтой свою любовь. Знаю, что Вы знаете, как и Вы знаете, что я знаю. Я тоже никогда не думала, что смогу быть такой счастливой, какой Вы меня сделали, и уже и не надеялась испытать горькое чудо любви. Нельсон, мне так хорошо Вас любить. Хочу, чтобы Вы скучали без меня, сердце мое, и вместе с тем хочу Вашего счастья на Вабансии. Подобного же равновесия желаю и себе самой. Но пока что мне гораздо легче скучать без Вас, а со второй частью не очень получается. И все же встреча с Вами была одной из самых больших удач всей моей жизни. Я знаю, что сейчас уже могу начать снова ждать будущего свидания. Благодарю за все, любовь моя. Сегодня вечером плакать не стану и попытаюсь заснуть в тепле Ваших сильных рук.
Ваша Симона.
P.S.Ваше грязное белье положила в коробку, которую наша славная консьержка как следует упаковала. Пошлю Вам пакет до того, как сяду в самолет. Посылаю также бэби-монстра{216}.
134. Кань, четверг, 15 сентября 1949 г.
Добрый день, любовь моя. Как поживаете? Как наша булавочная головка, идиотское личико, дурацкий слоновый ротик и замусоренные глазки? Как мой драгоценный пакетик с грязным бельем? Вы, разумеется, проводите свои дни, попивая мартини в разных уголках Нью-Йорка и рассказывая небылицу за небылицей, кучу небылиц в продолжение всего дня. Я же вернулась в мою красивую деревню, где мы пили виски с Ольгой и Бостом и где Вы не смогли бы, как признались мне, и недели прожить без мыслей о самоубийстве. Я же, напротив, постепенно возрождаюсь к жизни, после того как, начиная с воскресенья, довольно тяжело болела, со мною как будто произошел некий таинственный казус. Сама не знаю, что же случилось. Такое впечатление, будто бы во сне какой-то мерзкий хирург со скальпелем и пилой собирался мне оттяпать какой-то орган. Что именно? У меня по-прежнему две ноги, две уки и все, что употребляется обычно под видом головы, внутри же явно чего-то не хватает, зияет болезненная пустота. В самом деле, последние три дня я жила, как в дурном сне, и все во мне тихо и неутешно рыдало. Наконец к сегодняшнему утру стало легче, и, возможно, дня через два или три я уже обрету способность трудиться.
Вначале, как я Вам уже говорила, я принялась безумно суетиться. Пыталась переделать уйму дел, отложенных на после-Вашего отъезда, потому что при Вас мне не хотелось отвлекаться для дел более чем на час в день – чтобы ходить к Галлимару, в «Тан модерн», к портнихе и прочее. Видела Мулуджи и читала его последний роман. Та же самобытность, что и в его фразе о циклопе, которая поразила Вас своей неожиданностью. Я немного поработала с ним над его рукописью и дала ему несколько хороших (по крайней мере, надеюсь, что хороших) советов. На следующий день после той ночи, когда Вы так измучились, потому что не понимали по-французски, он должен был начать сниматься с 6.30 утра. Поскольку ночью ему удалось поспать лишь час, проснулся он совершенно больным, несчастным, отупевшим; а так как играл он роль убийцы, кретина и пьяницы, который признается в своем преступлении исключительно по причине собственной нетрезвости, Мулуджи, сам отупевший и падающий с ног, настолько хорошо сыграл, что все его поздравляли. К несчастью, пленка оказалась испорченной, изображение не в фокусе, и во второй половине дня пришлось переснимать. Однако на сей раз все получилось не так удачно, так что бессонная ночь в конечном итоге пропала даром.
В понедельник мы с Сартром обедали с Ольгой и Бостом, они только что вернулись автобусом из Кабри и были очень милы, говорили, что первый день их путешествия прошел замечательно, а второй – скучновато. Ольга хочет вернуться в театр. Выглядит неплохо. Оба говорили о Вас с большой симпатией, хотя воспоминание о том, как Вы с жадностью вылакали целую бутылку виски, держа на коленях певичку, вызывало у них отвращение.
У моего старинного приятеля Мае (помните, тем вечером ему срочно понадобилось поговорить со мной по телефону?) неприятности: его молодая любовница забеременела и хочет сохранить ребенка, – как сказать об этом старой и больной жене и так уже обезумевшей от ревности и сексуальной неудовлетворенности? Бросить ее – все равно, что убить. Банальная, в сущности, история пожилого мужчины, от этого не менее ужасная. Человек, которого я знала таким блестящим, затравлен, доведен до состояния полного отчаяния и бесконечно страдает от своих жизненных катаклизмов и собственного бессилия. Ему просто необходимо было излить
душу, и он никак не мог от меня оторваться, а я, хоть и смертельно устала, боялась вернуться в мою одинокую постель и в результате просидела с ним на террасе «Липп» до 2 часов ночи, когда же наконец вернулась к себе, старушка-соседка под предлогом, что мне звонили по важному делу (на самом деле, звонок был совершенно незначительный), вышла из своей квартиры и принялась рассказывать о самоубийстве ее дочери, о концентрационных лагерях – целая серия ужасных несчастий. Потом я пошла к себе и написала Вам первое письмо. На сей раз заснуть было невозможно из-за мучительного ощущения утраты, хотя, знаю, Вы для меня не потеряны. Утром – Ницца, Кань, после обедая спала и читала всякие глупости, а ночью меня зажрали комары. Странная вещь: я даже с самой собой продолжаю изъясняться большей частью по-английски. Мне здесь многое надо прочесть, написать письма, поработать, и надеюсь, что со временем любовь к Вам станет не такой болезненной. А сейчас эта боль прорастает из нежности, потому что Вы все еще неотделимы от меня, я сплавлена с Вами точно так, как смешиваются волосы наших тел в единое руно.
Ваша Симона
135. Кань, воскресенье, 18 сентября 1949 г.
Далекая любовь моя, Нельсон. Неужели вот так, целых пятьдесят недель, и все такие же длинные? Вчера вечером я почти воочию видела Вас своим внутренним взором. На Вас был Ваш лучший серый костюм, голубая сорочка, галстук, и Вы присутствовали в театре на спектакле «Смерть коммивояжера»{217}, к несчастью, в 20 часов по местному времени у Вас – середина дня, а когда Вы входили в фойе театра, я уже спала глубоким сном. Расскажите мне все, дорогой мой. Как Вы были одеты, что ели, сколько новых дырочек появилось на Вашем нижнем белье, куда Вы поставили арабские горшки, опишите все детали, без знания которых мне невозможно существовать. Я снова начала спать – ни комаров, ни дурных снов, только вот пробуждение тягостно, и ноги мои ищут Ваших ног, а щека – Вашего плеча. По-настоящему работать я еще не начала, но ответила на кучу писем, прочла и написала для «Т.М.» рецензию на большой труд о браке в первобытных обществах мира{218}, затягивая, сколько возможно, это занятие, но и оно закончилось, и теперь я боюсь завтрашнего дня; далее же избегать основного дела никак нельзя, пора в него погрузиться.
Дорогой мой, зачем Вы посоветовали мне этого Торна Смита с его «Всемогущим агнцем»? К чему мне эта история ничтожного человека, превращающегося то в лошадь, то в чайку? Правда, я была когда-то знакома с мужчиной-крокодилом и женщиной-лягушкой, так ведь это совсем другое дело… гораздо более важное. Прочла также небольшую вещь О’Хары «Мотылек» и отличный перевод рассказов и эссе Тербера, некоторые из них – очень смешные. Исключительно повинуясь Вашим рекомендациям, привезла с собой «Бремя страстей человеческих»{219}, и страсти эти показались мне, в самом деле, невероятно тяжеловесными.
Понедельник
Надеюсь вскоре получить письмо, да в Нью-Йорке Вы, должно быть, завалены работой. Отправлю, не дожидаясь, этот клочок бумаги, на котором написано; люблю. Будьте счастливы, любовь моя. В сердце моем царит такой прекрасный Нельсон, что он и Вас может осчастливить. Поцелуйте меня на прощание, счастье мое.
Ваша Симона
136. Кань, суббота, 24 сентября 1949 г.
Милейший Достоевский с Дивижн-стрит. Начала уже расстраиваться, оттого что так долго от Вас нет никаких новостей. Хотя прекрасно представляю себе, как трудно Вам в радостном карнавале Нью-Йорка выкроить минутку, чтобы написать письмо Вашей галльской подружке. Льстила себе надеждой, что где-то, в самом темном и отдаленном уголке Вашего сердца сохранились все же остатки прежней любви. И вот сегодня утром – толстое письмо! О, любовь моя, оно снова сделало Вас таким близким! Ваше реальное присутствие проявилось уже в недавнем послании от Ко к Сартру: пишет, что Вы будто бы пришли его будить, страстно поцеловали, и он со свойственной ему скромностью решил, что в его лице Вы поцеловали Европу. Возможно, Вы целовали тогда меня, а если это так, то отсюда проистекают последствия, которых я опасаюсь.
От Вас со мной осталось еще кое-что: Бруно Байсек{220}, вместе с которым провожу я свои дни. Каждый день, по крайней мере час, я лично занимаюсь этим треклятым переводом и еще час вечером вместе с Сартром. Ему нравится находить точный французский аналог жаргону Гийонне, он это делает замечательно, с азартом и гораздо лучше меня. И все-таки больше пяти машинописных страниц в день – что соответствует одной книжной странице – ему сделать никак не удается! Так что получается в общей сложности десять страниц в изысканном, потрясающем стиле, а дальше… уж и не знаю. Во всяком случае, я делаю все, на что способна. Можете быть уверены, что Вашу книжку мы не бросим.
Милый, как я рада Вашему успеху! В общем-то, я была в нем уверена, мне безумно нравится Ваша последняя книга, и своим впечатлениям я вполне доверяю (а Вы – нет, не всегда), но я радуюсь, что и другие ее оценили. Рецензии превосходны, пришлите мне и другие, в том числе и плохие.
Свершилось, я начала новый роман! Пишу, что придет в голову, не пытаясь упорядочить ни события, ни персонажей, поэтому писать нетрудно. А когда настанет время из этих лишенных смысла страничек выстроить некое логическое целое, станет тяжело. Распорядок мой – в точности такой, как в прошлом году: работа с 9 до 13, обед с Сартром на маленькой террасе, Вам известной, и нередко – прогулки на автомобиле. С 17 до 20 – снова работа, ужин, пешая прогулка по деревне, чтение.
Дважды была на том пляже, где мы с Вами и с Бостом купались, но в воду не входила, так как сезон кончается и мало кто решается плавать; опять закрываются гостиницы. Море, такое красивое, неспокойно, нет ни души. Ну что же, снова настанет лето, и снова Ваши руки меня обнимут.
Еще я много гуляла в горах, бродя по едва заметным дорогам, где не разъехаться и двум маленьким машинам, и любуясь пустынным ландшафтом. Вы бы на моем месте пребывали в полудреме, а мои глаза оставались широко открытыми, и я получила массу удовольствия.
Кроме сказанного, больше ничего. В норку на улице Бюшри вернусь 6 октября, тогда встречусь с людьми и расскажу Вам что-нибудь интересное. Сартр благодарит Вас за деньги, которые африканскому министру передадут, и шлет Вам дружеский привет. Его кузен Альберт Швейцер{221} пригласил Сартра с ним пообедать, а поскольку Сартра не было в городе, обед не состоялся, чему Сартр был рад. Он неустанно трудится над четвертым томом своего бесконечного романа{222}. В Канне он наткнулся однажды на приятельницу, которая приехала из Парижа на Лазурный берег с Борисом в его пресловутом автомобиле{223}. Она так боялась в нем находиться, что ничего кругом не замечала. Борис все свое время и деньги губит на ремонт и обкатку этой чертовой машины и никогда не использует ее для прогулок, так как оба они ее ненавидят. Умеют же люди испортить себе жизнь!
Нельсон, любовь моя, пойду проведу лишний часик с Бруно Байсеком, снова почувствую себя рядом с Вами. В определенном смысле я чувствую это постоянно. В сущности, ведь нас невозможно отделить друг от друга, нет, никогда. Я все еще слышу, как Вы произносите: «Маленькая, единственная моя женушка». Точно знаю, что ни одного мужчину ни жена, ни любовница никогда так не любила, как я люблю Вас. «Люблю» – это даже не то слово, я Вам принадлежу. Пишите мне, радость моя. Спите хорошо. Пусть все будет в порядке. Любимый мой, дорогой. Пусть не исчезнет ощущение моего тела в Ваших руках, как это было и как будет вновь.
Ваша Симона.
P.S. Когда снова примитесь за книгу, Вы, человек с золотой рукой? Что произошло на таможне? Как чувствуют себя горшки? Понравились ли подарки? Поверили ли Вашим лживым россказням? Пишите, пишите, пишите.
137. Кань, понедельник, 26 сентября 1949 г.
Как это может быть, чтобы такому хорошему писателю могли нравиться такие скверные книги? Возможно, Вы ответите: «А как может быть, чтобы автор скверных книг критиковал книги хорошие?» Не очень-то это будет любезно с Вашей стороны. По поводу «Всемогущего агнца», сей недостойной шутки, я больше и слова не произнесу, но «Бремя страстей человеческих» – это из рук вон плохо! Сколько пафоса, полное отсутствие юмора, скука неудобоваримая, какой плоский реализм, которым убивается правда, и эти занудные рассуждения об искусстве и мудрости! Да плевать мне на этого героя-калеку, я его просто презираю. Только один раз у меня была хоть сколько-нибудь эмоциональная реакция: когда нехорошая тетка (боже, какой же условный персонаж!) все разнесла у бедняги. Я не могла не вспомнить в этот момент Вабансию, побитые горшки, изуродованное гватемальское одеяло, разорванную лапландскую обувь, и сердце мое заныло. Скажем так, писателем можно считать либо этого Моэма, либо Вас; по разным причинам, он столь же невыносим, как Фарелл. А у Шервуда Андерсона рассказы приятные, хотя ничего особенного; не очень-то балует меня в настоящее время англосаксонская литература. Что касается Бруно Байсека, то меня слегка поташнивает, когда я насильно втискиваю его в хороший французский.
Если же оставить в стороне эту глубокую и устойчивую неприязнь, можно сказать, что Вы меня радуете. Радует полученное от Вас письмо, радует, что ни разу Вы не улетели к чертовой бабушке за облака и не оказались в Шангри-Ла и что наконец приземлились в берлоге на Вабансии. Оттуда Вам представляется, что я в порядке. По всей видимости, Вы не слишком несчастливы, голубчик, поскольку книги Ваши имеют успех, карманы набиты деньгами, в мечтах у Вас – верблюды, а за спиной – любовь порядочной женщины. О самой женщине судить не берусь, но любовь, по крайней мере, настоящая и искренняя. Короче говоря, пора зрелости у Вас всем на зависть.
У нас была страшная буря, всю ночь гремел гром и лил дождь, а ветер так бесновался и достигал такой разрушительной силы, словно по улицам протопало стадо диких зверей; оставленные на моей маленькой лоджии стаканы и тарелки разбились вдребезги, и казалось, что демоны явились по мою душу. Помните, наши прошлогодние бури? Мне бы так хотелось спрятаться у Вас на груди, и чтобы Вы снова спросили: «Вас сюда звали?»
Уже два дня пишу с удовольствием. Долгие часы размышлений на Искье, когда Вы считали, что я ничего не делаю, а я на самом деле обдумывала, дали свои плоды. Целая толпа персонажей с их историями уже поджидает в уголках моей памяти, торопясь обрести жизнь на чистом листе бумаги. Милый, сегодня утром я подумала, как хорошо было бы подарить Вам эту книгу, то есть напечатать Ваше имя на первой странице с посвящением. Она – Ваша по разным причинам, прежде всего, потому что я сама принадлежу Вам. Вы примите мой дар? Нельсон, любовь моя, мне так радостно Вас любить и мне так остро Вас не хватает сегодняшним вечером. Обнимите меня, обнимите хорошенько, душа моя.
Что это у Вас за дела с госпожой Бредли{224}? Расскажите мне побольше про Конроя, мне он очень нравится. Мне кажется, что Вы очень многого мне не рассказали о Вашем возвращении. Пользуйтесь Вашей золотой рукой, чтобы писать мне письма, дорогой мой. В одном из писем моя сестра якобы очень сожалела, узнав, что я была так близко от нее в Тунисе и с ней не повидалась: хорошо, что я догадалась спрятаться под черными очками!
Последний поцелуй, мой милый. Люблю Вас.
Ваша Симона
138. Кань, пятница, 30 сентября 1949 г.
Мой Нельсон, любимый. Знаете ли Вы прекрасные стихи Верлена:
«Сердце тихо плачет,
Словно дождик мелкий…»{225}
Именно таково состояние моей души. А дождь, не переставая, льет, как из ведра, на печальные холмы, на крыши и немного – на меня. Я тоскую по Вашей улыбке, Вашему теплу, рукам, Вашей любви, мой бесконечно дорогой. Дни текут медленно, в неустанных трудах. За исключением вчерашнего дня, когда мы с Сартром навестили нашего друга Гия, одного из немногих, с кем Вы не познакомились. Это он полгода назад похоронил жену. Вместе с тремя детьми семи, пяти и двух лет он проводит отпуск на берегу моря в очень красивой и большой вилле, принадлежащей нашей приятельнице Старой даме, о которой я много Вам рассказывала. Как раз здесь десять лет назад, перед войной, я провела целый месяц. Так странно было снова оказаться в этом месте, впервые за прошедшие годы, притом что все сохранило былую свежесть: сад, пальмы, просторная терраса над морем и самое море, безграничное, усеянное парусами и водными лыжниками. В точности, как это было и прежде, хотя за это время столько всего произошло: война, мое путешествие в США, выход моей первой книги, а потом второй и еще других, моя встреча с Вами. Вокруг меня – совсем другой мир, сама я тоже переменилась, но здесь – все то же, все прежнее. У нашего друга трое детей, и мать их умерла. Дом полон и других детей – племянников, друзей, они повсюду копошатся и наполняют пространство шумом, смехом, весельем. Помните, я рассказывала Вам, что Гий все вложил в свой брак, отказался от писательства, путешествий, даже от многих друзей, чтобы всецело посвятить себя семье. Он зарабатывал деньги и не выходил из дома. Чувствовал себя, как он утверждает, абсолютно счастливым, а после смерти жены только дети помешали ему покончить с собой… Вот так! Каково же было мое удивление, когда я его увидала! Загоревший, помолодевший и выглядит гораздо лучше, чем когда бы то ни было! Он пригласил множество друзей, вволю с ними повеселился и как будто полностью удовлетворен жизнью. Жену свою вспоминал с большой нежностью, но признался, что уже пережил два любовных увлечения, одно – исключительно плотское, а другое – связанное с душевной привязанностью. Он поражен интересом женщин к вдовцам. Они просто терроризируют его, якобы потрясенные его верностью умершей жене, и, следовательно, стремясь заставить его нарушить эту верность. Их жадная торопливость, хотя и претит ему, а все же доставляет удовольствие. В результате мне было неловко, как всякий раз, когда убеждаешься в том, как быстро смиряются люди с потерей близких, как быстро забывают своих мертвых. Конечно, надо жить, раз он не покончил с собой, а если жить, то в полную силу. Тогда до какой же степени бесповоротно мертвы мертвые! Боже! Я не хочу умирать.
Я почти ненавидела Вас на обратном пути, представляя себе, как меня похоронят, а Вы, «сильный», «мужественный», будете продолжать жить и целовать оставшихся в живых. Вместе с тем мне совершенно невыносима мысль о том, что Вы можете умереть первым. Что же делать? Однажды Вы мне пообещали, что мы умрем в 76 лет в объятьях друг у друга. Так было бы лучше всего, хотя 76 лет – немного рано.
Суббота
Рассчитывала получить письмо сегодня утром, может быть, оно придет в понедельник, а возможно, будет ждать меня в Париже. Мне так хочется получить от Вас весточку. Грозы умыли небо; зато электричество закатилось, и я должна довольствоваться свечкой. Жду приезда Гия с детьми, мы вместе пообедаем, а потом погуляем в горах.
Прочла недавно написанную во Франции биографию Оскара Уайльда, очень интересную, правда, сам он мне далек. Посему продолжаю обильно потеть над Бруно Байсеком. Сартр, для которого этот перевод – причуда, уделяет ему иногда три-четыре часа в день и продвигается вперед столь медленно, что такими темпами мы и тридцати страниц не переведем. Должна сказать, что это очень увлекательная игра – преобразование одного стиля а другой. Мне приятно делать что-нибудь для Вас, даже самую малость. Эта работа – подлинная, живая связь между нами.
Любимый, мне многое вспоминается. Как Вы спросонок или под хмельком начинаете мечтательно и быстро, вполголоса говорить как бы с самим собой, а на самом деле говорите Вы со мной. С самим собой или со мной Вы разговариваете – это одно и то же. Потому что я живу в глубинах Вашего сердца, и в данный момент Вы не делаете различия между собственным Вашим существом и мною. Может быть, из всех моих сладостных воспоминаний есть одно самое сладостное: ночью Вы лежите на спине или полусонный едете в машине и говорите то ли со мною, то ли с самим собой, неважно – из самых недр Вашего существа. И точно так же Вы существуете и во мне, неотделимы от моего «я».
Я так сильно люблю Вас, любовь моя.
Ваша Симона
Понедельник
Нельсон, любовь моя, получила Ваше письмо вместе с радующими душу статьями в субботу, возвратившись с моей долгой прогулки. Дорогой мой, передо мной стоит одна проблема. Мне бы написать в женский журнал такое: «Отрада сердца моего, вот уже два года тому, как я влюбилась в милого молодого провинциала, бедного и не так чтобы очень умного. Внезапно он приобретает международную известность, становится миллионером, его сравнивают с Достоевским. Что делать, чтобы сохранить его любовь? Должна ли я просто его забыть?» На самом деле, я нахожусь под сильным впечатлением от Вашего последнего письма, короткого, делового. Может быть, Ваши успехи вскорости отвратят Вас от переписки со мной. Во всяком случае, пока предполагается, что Вы меня любите, я радуюсь всему, что с Вами происходит. Это действительно огромный успех, рецензии замечательные. О, Нельсон! Я так счастлива, что у Вас все хорошо. Вы неотразимы, когда что-то доставляет Вам удовольствие. Бесценный мой Вы.
Дивная луна медленно скользит над морем в Вашу сторону, через пять часов она будет над Чикаго. Мне так хотелось бы отправиться за нею вслед по серебристому небу. У меня хандра нынче вечером, мне чертовски грустно, я страшусь возвращения на улицу Бюшри, где ждет меня Ваш призрак. Каждую ночь мне снятся дурные сны. Помню, как однажды в одной из ночных бесед, которые мы вели в темноте, в постели, Вы удивились, когда я сказала, что у меня такая легкая жизнь. «Я и думал, что она необычайно легкая», – сказали Вы. А меня, в свою очередь, удивило Ваше суждение. Так вот, действительно, она не так уж легка: я тоскую о Вас день и ночь. Любить Вас так сильно и на таком расстоянии – тоже не так уж легко. Ну, что об этом снова говорить.
Ничего примечательного не происходит. Пришло короткое письмо от Боста. Пишет, что Ольга окончательно излечилась, что и следов болезни не осталось, что весной ей позволено вернуться на сцену, и для нее – впрочем, и для него тоже – это будет прекрасно. Он все еще горит желанием поехать в США, а Сципион не поедет, как он говорит. Его дама не отпускает его от себя: либо она поедете ним (что невозможно), либо он должен остаться. Бост утверждает, что Сципион и не подозревает, до какой степени она упорствует в своих намерениях, но он должен будет с этим считаться…
В субботу прогулка в высоких горах была восхитительна, несмотря на туман, который размывал пейзаж; славно было натыкаться на ели и на совершенно зимние поляны так близко от синего моря. Гий показал себя с самой лучшей стороны, и дети его мне понравились (он взял с собой двух старших, девочку и мальчика, они красивые, на них приятно смотреть). Меня всегда изумляет, когда я вижу, насколько дети и ребячливы, и взрослы одновременно.
В четверг возвращаюсь в Париж самолетом. Пишите мне, о, Достоевский с золотой рукой с Дивижн-стрит, я все хочу о Вас знать – и о японочке, и о женщине из Чикаго, и о Конрое, о матери монстра, о друзьях Гэри, о книгопродавце, обо всех этих людях, которые отныне стали мне такими близкими. А Вы что поделываете? Какова судьба милого моего пакета с грязным бельем? Не уходите, останьтесь со мной, говорите со мной, как бывало в темноте, равно и при свете. С любовью слушаю Вас и бесконечно люблю, любовь моя.
Ваша Симона
139. Кань, четверг, 6 октября 1949 г.
Любовь моя, Нельсон, приятно было получить вчера вечером Ваше неожиданное письмо, тогда как лишь накануне, вся в печали, я поставила перед Вами столько вопросов. Вы не только на все вопросы ответили, но и пригласили меня заночевать в Вашем сердце. Теперь я совью там гнездо и не выйду обратно до тех пор, пока снова не обрету Вас, во всяком случае не раньше, чем Вы обнимите меня. Так хорошо быть с Вами, любимый, и знать, что Вы не слишком будете стараться меня разлюбить.
Очень рада, что выставили мадам Бредли; идея использовать Ко мне нравится. Я передам ему документы и инструкции.
Лизетта, которую якобы прикончил Сартр{226}, была милой потаскушкой из Латинского квартала, а вовсе не из Сен-Жермен-де-Пре. В связи с этим преступлением открылись четыре дела об абортах, и никому ничего не известно о виновности Сартра.
Пожалуйста, посылайте мне и плохие рецензии на Вас. Не стоит обманывать меня, я не так простодушна и не поверю, будто их нет вовсе. Я, конечно, многое могу принять на веру, да только не это.
Сегодня вечером буду в Париже. Ходят слухи, что на Сен-Жермен-де-Пре зреет заговор, связанный с нашествием американских педерастов, доводящих до умопомрачения владельцев кафе, особенности «Флоры». Они говорят: «Старые французские писатели – Жид, Кокто – куда ни шло, это люди респектабельные, но все это отребье с Монмартра, которое притащилось доить американцев, это уж слишком». Когда хозяин узнал, что в просторечье «Флора» фигурирует в качестве кафе педрил, он решил выставить их за дверь. Были долгие совещания с коллегами из «Липри», «Монтаны» и др. Сначала решили драть за обычную кружку пива неслыханные деньги, только Ваши американские лидеры на это плевать хотели; тогда стали слегка добавлять яду в означенное пиво – тоже впустую. Вызывают полицию, и полицейские стали регулярно собирать урожай клиентов, которых отводят в участок. Теперь сюда не пускают мужчин, если их не сопровождают женщины. Газеты постоянно публикуют фотографии и этих совещаний, и террасы «Флоры», и Вы можете себе представить, как они этим увлечены. Я подробно все узнала и о перспективах для жителей Чикаго. Вы должны более всех других страшиться атомной бомбы, ибо намечены в качестве первых ее жертв, и Вам предстоит бесконечно обсуждать возможные способы протеста. Не думаю, что у берлоги на Вабансии есть шансы выжить, Вам придется, следовательно, переехать на улицу Бюшри: бомбежкой Парижа никто себя утруждать не станет.
Ваш Байсек доведет меня до безумия, если прежде этого не сделает Сартр; прошлым вечером мы с ним начали переводить в 22 часа, и до 2-х часов ночи он меня не отпускал: взъерошенный, красный, с блуждающим взором, он поносил Гийонне, а время от времени и Вас тоже. Первую часть он уже закончил. Когда мы снова встретились с ним утром, он признался, что всю ночь ему снился перевод; мне тоже, и мы оба теперь не можем и строчки прочитать, чтобы тотчас же не начать переводить ее на превосходный французский язык. Это просто наваждение, болезнь. Но и этому настанет конец, я сама доведу дело до конца или с помощью Боста, так как подобную работу удобнее делать вдвоем.
До свидания, любимый, последний поцелуй Вам с побережья. В случае если самолет мой разобьется, знайте, что погибла я с любовью и счастьем в сердце. Вы и представить себе не можете, сколько счастья приносит мне письмо от Вас, почти столько же, сколько Ваша милая улыбка. Нельсон, Нельсон, Нельсон, как хорошо мне Вас любить.
Ваша Симона
140. Париж, суббота, 8 октября 1949 г.
Нельсон, любимый. Я очень боялась возвращения домой, к Вашему призраку, который, впрочем, оказался призраком очаровательным, ибо принял меня в свои объятия и позволил прикорнуть на своем плече, приговаривая: «Сомнений нет, мы увидимся снова». В результате я впервые крепко и хорошо спала, с тех пор как Вы уехали, и ощущала Вас повсюду рядом с собой. А потом вдруг утром письмо от Вас, совершенно неожиданное после обильного урожая на прошлой неделе. Спасибо, милый, это так греет меня. Присев в соседнем скверике, чтобы прочесть письмо, я окунулась в запахи влажной земли и опавших листьев, те самые октябрьские запахи Парижа, которые обожаю. И со времени Вашего отъезда это был для меня первый момент полного и спокойного счастья. Очень люблю фотографию, где Вы сидите на набережной. Она так мне нравится, что я собираюсь ее увеличить. Вырезки из прессы меня развлекли. Что касается Вашего поведения между аэропортом и Нью-Йорком, то оно вовсе меня не удивило, ибо мне известен Ваш талант экономить деньги, время и неприятности. У меня так славно было на душе, что я купила цветы и поставила их в вазочку, привезенную с Юга, решив для себя, что это Вы подарили мне цветы. Потом на титульном листе моего нового романа я написала «Посвящается Нельсону». После сего блестящего начала дело пойдет легче. В сущности, с четверга я не сделала ровным счетом ничего. Дорога была приятной: стюардесса в самолете оказалась моей бывшей ученицей, а радист – бывшим учеником Сартра, так что от одиночества нам страдать не пришлось! На подступах к Парижу сильно сгустился туман, но у меня даже времени не было испугаться. Провела вечер с Бостом, он на мели, как никогда. Сципион ведет очень странную жизнь с дамой своего сердца, трижды в день они ссорятся насмерть, и все же Сципион продолжает с ней жить. Бост полагает, что когда-нибудь Сципион испытает истинное горе. Но любовь Сципиона к Вам остается глубокой и преданной. А беднягу Сартре поджидали неприятности. Среди его протеже есть некий молодой человек, который оказался безработным из-за туберкулеза, и Сартр регулярно давал ему деньги. Этот молодой человек женился, родил ребенка. Денег стало недостаточно (обратите лишний раз внимание на скупость Сартра…), и он украл брильянт стоимостью в миллион, перепродав его ювелиру. Однако жалкий вид молодого человека вызвал у ювелира подозрения. Он отдал продавцу лишь половину суммы, а когда бедный воришка явился за второй половиной, фараоны его уже ждали и немедленно упекли в тюрьму. Он говорит, что якобы нашел брильянт в общественном туалете, во что никто не верит. Короче, Сартр вынужден оплатить ему адвоката и выступить со свидетельскими показаниями в пользу этого ворюги.
