Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 49 страниц)
Нашла издателя, который заинтересовался Вами{155}. Он прочел «Утро не настанет» и собирается спросить с Пика и Элриса за то, что они выделывают. В любом случае он берет «Некто в сапогах»{156} и «Неоновые дебри» и хочет опубликовать все вместе. Это молодой и любезный человек, который только начинает как независимый издатель и рассчитывает иметь с Вами бешеный успех. Посмотрим. Плохо то, что французам Вас читать трудно и, следовательно, будут сложности и с переводом. Однако он страшно заинтересован, и я уверена, что все уладит.
Книга моя увлекает меня все больше. Я сделала почти четверть и перехожу ко второй части. Работа над ней мне нравится безумно и способствует моему счастью. Пятница тоже прошла неплохо. После обеда – репетиция у Сартра. В пьесе его говорится о политическом убийстве, это мрачная и кровавая драма, хотя в ней много юмора и иронии. Я предложила название, которое было принято: «Все хорошо, что хорошо кончается». По-французски это звучит как пословица. Репетиции довольно тягостны, потому что актеры не тянут. В пьесе встречаются два героя: молодой (убийца) и постарше (убитый). Молодого замечательно играет один из лучших молодых французских актеров{157}. Он из тех, кто убеждает Вас в величии театрального искусства. В роли же старика – второсортный, хотя очень известный актер, тщеславный каботинец, и это досадно, так как он считает себя слишком важной персоной, чтобы выслушивать замечания и критику. При этом он слишком глуп, чтобы играть хорошо. Играет он коммунистического лидера, но похож на богатого промышленника. Бедняга Кокто не знает, что с ним делать. Девушка Ванда решительно ничего общего с актрисой не имеет, делает, что может, то есть мало что. Будем надеяться, что дальше будет лучше. Очевидно, совсем уж плохо не получится, а ведь могло бы получиться превосходно.
Вечером владелица театра{158}, бывшая красотка, жуткая шлюха, перетрахавшая тысячи мужчин, повела нас к себе ужинать. Потрясающий парижский экземпляр являет собой эта пятидесятилетняя женщина, упорно выдающая себя за тридцатилетнюю, уста которой неустанно изрыгают потоки невероятных непристойностей в самом вульгарном тоне. При этом она постоянно выставляет напоказ ноги, задницу, бедра – все, что можно и невозможно показывать! По причине невероятной грубости она забавна. Ужин был несуразный и великолепный: исключительно арабские блюда под предлогом, что некогда она была любовницей одного султана из Марокко. Но интересно было другое: вместе с Кокто, таким блестящим и занятным, она пригласила старуху Колетт{159}. Думаю, что Вы о ней слышали, это во Франции единственная великая писательница, настоящая великая писательница, без дураков. В юности она была красавица. Выступала в мюзик-холле, имела кучу любовников, стряпала порнографические романы; потом стала писать настоящие книги. Обожала природу, цветы, животных, плотскую любовь, а затем сделалась весьма изысканной в своих вкусах, она и с женщинами спала. Поклонница хорошей кухни, хорошего вина, короче, всего хорошего в жизни, она умеет потрясающе об этом говорить. В 75 лет она сохранила чарующий взгляд, удивительное лицо, которое схоже с треугольником, но очень растолстела, передвигается с трудом, плохо слышит и мало что может; но стоит ей заговорить, улыбнуться, рассмеяться, и никому бы в голову не пришло даже взглянуть на женщину, более молодую и красивую. Весь вечер они с Кокто судачили о своих соседях, так как оба живут в районе Пале-Руаяль, кстати сказать, одном из самых прекрасных уголков Парижа. Вспоминали о старых шлюхах, которые водились в этом месте, о крохотных лавчонках, кафе и их посетителях с таким юмором, такой человечностью, что мы слушали, полностью во власти их очарования. Мне бы очень хотелось ее снова увидеть. В детстве я была в нее влюблена по книжкам, и встретиться с ней было для меня событием. Какую тайну несет в себе старая женщина, прожившая столь полную, столь свободную и пылкую жизнь, которая так хорошо эту жизнь знает и которая отказалась от всего, потому что все для нее кончено.
Понедельник
Милый мой, плевать я хотела на Миссисипи, Гватемалу и Юкатан, главное – это Вы. Когда я воображаю себе, что мы уже вместе, Мексика и Новый Орлеан какое-то значение сохраняют. Стоит же осознать, что Вас рядом со мной нет, как остается единственное желание: как можно скорей снова обнять Вас и снова почувствовать себя в капкане Ваших рук. Отныне каждый час, мой дорогой, медленно, но верно приближает меня к Вам; через дни и ночи, солнце и холод направляюсь я в конец апреля к гнездышку на Вабансии. И тогда я надолго замру, лишь сердце будет продолжать биться. Люблю Вас. Иссякнут желания, надежды, ожидания – я окажусь на своем месте. Я Вам принадлежу. Скоро ли день Вашего рождения? Я помню, что где-то в марте. Поздравляю и желаю счастья, любимый мой Нельсон! Надеюсь, что в любви моей Вы проживете столь же долго, сколько прожили вне ее. С праздником! До свидания, дорогой. В сердце моем – прямо-таки тропическая любовь, вся в солнечных лучах и вся устремлена к Вам. Мы будем счастливы, увидите. Думаю о Вас целыми днями, а как только подумаю, так сразу же хочу поцеловать. Люблю Вас.
Ваша Симона
76. Воскресенье, 14 марта 1948 г.
Муж мой. Вчера вечером получила ласковое Ваше письмо. Стало быть, Вы очень заняты, все разглагольствуете перед старыми дамами, не щадя себя! Осторожно! Скоро придется беседовать со мной, приберегите хоть немного голоса. Да, мой дорогой, мне хотелось бы фотографироваться с Вами, слушать джаз и ходить по черным ночным клубам. Мне понравится все, что Вы мне предложите, и, согласна, – никаких скотобоец. Начинаю верить в реальность всего этого, и счастье воспламеняет меня, как огонь.
Снова наши планы нарушены; Вы знаете, что от меня это не зависит, но, в общем, разница невелика. Думаю, что отправлюсь я не пароходом в начале апреля, а самолетом в начале мая и – прямо в Чикаго. Я ведь предупреждала Вас, что не могу точно назвать числа, где-то между апрелем и маем. Не говорите, что я капризна и не лояльна по отношению к лиге крокодилов. В любом случае через два месяца настанет канун того дня, когда мы погрузимся на пароход и поплывем по Миссисипи. Мы окажемся на Вабансии или в Цинциннати, будет примерно 6 или 7 часов по Вашему времени, и, возможно, мы выпьем виски или погуляем по улицам, или вдоволь нацелуемся, или еще что похуже, но я уверена, абсолютно убеждена: что бы мы ни делали, мы будем счастливы.
В Париже, солнечном и ясном, так тепло, что даже вечером нет необходимости надевать пальто. Я продолжаю писать, посещать репетиции Сартра, пытаясь оказать посильную помощь добрыми советами, и вести дискуссии по поводу РДР. Митинг, состоявшийся в пятницу, имел успех. В зал на шестьсот мест набилось несколько тысяч человек. Газеты хорошо о нем отозвались. За это мы заслужили вчерашнюю веселую и радостную передышку в компании друзей: Сартр, моя русская подруга с мужем, скульптор и его подружка, актер Пальеро, которого Вы видели в «Открытом городе», и его очаровательная жена. Ужин в маленьком ресторане, стены которого увешаны превосходными современными картинами, поскольку многие клиенты этого заведения – художники и расплачиваются по счетам натурой. Потом виски в симпатичном американском баре, куда приходят пьянствовать американские солдаты под джазовую музыку в исполнении скверного пианиста. Каждый пришел со своей историей, порою – грубоватой, но всегда страшно смешной. Я обновила юбку, почти в пол, корсаж из старинных кружев и югославское колье. Скульптор заявил, что со времен некоего полотна Боннара ничего более красивого ему видеть не пришлось. Я была горда. Да, после этой утомительной зимы я начинаю обретать форму.
Прочла новеллу Капоте «Ястреб без головы» в переводе, который, как мне кажется, не сумел передать чисто американского аромата этого текста. Новелла недурна, особенно учитывая юный возраст автора, хотя я не в восторге. Штучек в таком духе, написанных молодыми, во Франции тоже навалом, мы просто наводнены рассказами о войне, безумных женщинах и сумасшедших. Поэзия такого рода не многого стоит. Но все же собираюсь взяться за его большой роман{160}. Говорят, что это удивительная история в духе Фолкнере, действие происходит в южных штатах. Мой дорогой, Ваше первое «Письмо из Чикаго» опубликовано в «Тан модерн» и имело успех{161}. Я очень довольна, так как намерена там же опубликовать отрывки из моей собственной «Америки», которая как будто тоже получилась интересной. Я погрязла в тщеславии, все повторяю Вам сегодня полученные мною комплименты. Это оттого, что я чувствую себя такой счастливой, ведь я скоро увижу Вас, и потом, Вы любите меня.
Дорогой мой, сегодня понедельник, пятнадцатое, дата нашего отплытия и начала путешествия по Миссисипи. Надеюсь, что Вы с такой же радостью ждете встречи со мной, как я с Вами. Упаду к Вам в объятия, и уже не нужно будет никаких слов, потому что каждый увидит свое счастье на лице другого. Целую Вас с чувством счастья, любимый мой майский муж.
Ваша Симона
77. Среда, 17 марта 1948 г.
Мой нежно любимый. Хорошо устроились, сидите себе в Вашем гнездышке на Вабансии, пописывая книгу, поедая ромовые бабы и довольствуясь тем, что время от времени посматриваете на угол улицы: не приехало ли мое такси. А я-то в это время целое утро потеряла в американском посольстве, пачкая руки в чернилах в отделе, занимающемся отпечатками пальцев, и отвечая на нескромные вопросы относительно моей матери, отца и цели моей поездки в США. Ответьте хоть Вы мне: зачем я еду? Что я могла сказать? «Читать лекции», – говорю. Чтобы не оказаться лгуньей, непременно Вам их прочитаю. Итак, дело сделано, мне пожалована прекрасная большая виза, и я могу лететь, когда мне вздумается. Другая удача: все улажено, чтобы собрать в Нью-Йорке урожай долларов. Надеюсь на сумму в 1000 $, без обязательств непременно все растратить. Остаток Вы отвезете в Чикаго и сохраните до следующего медового месяца, но останется столько, что не будет никаких проблем с тем, чтобы осуществить наши самые фантастические планы. Да, еще дантист сделал с моей челюстью просто чудо. Думаю, что теперь я смогу ею манипулировать в два раза быстрее, чем прежде. Уверена, что Вы сможете это оценить. Помните, зимой я была в полном мраке, чувствуя себя старой и безобразной. Весна принесла свои плоды. Если ничего не изменится, у Вас будет женщина в отличной форме. На самом деле, дорогой мой, это плохо, ибо Вы полюбили меня в какой-то степени потому, что, когда мы встретились, я была женщиной разумной. Однако с тех пор, как я люблю Вас, разум мой помутился, и я стала такой же дурочкой, как любая другая женщина. Раньше я не придавала особого значения ни своему лицу, ни фигуре, теперь же мне хочется, чтобы на Миссисипи с Вами отправилась вполне хорошенькая особа, здоровая, молодая, элегантная, свежая. Так или иначе, примите меня такой, какой я буду. Милый мой, все эти дни я люблю Вас самой глупой любовью из всех возможных.
Четверг
Безобразная женщина начала писать новый роман. Думаю, хороший. О женской сексуальности будет написано так, как прежде ни одна женщина не писала, правдиво, поэтично и более того. В восторге от того, что мне понравилось начало, она уже не выглядит такой несчастной от собственного одиночества, вечного одиночества, именно потому, что занята писанием. Русская подруга, напротив, мрачнеет все больше, поскольку здоровье ее не улучшается. Еврейскую подругу я больше не вижу, так как она считает, что я плохо на нее действую. Время от времени встречаюсь с моей сестрой, при этом ее муж, которого я просто не выношу, всегда при ней. Тем не менее сегодня нам удалось некоторое время побыть наедине, вспоминая детство. Это позволило мне восстановить многие забытые подробности.
Достала роман Капоте «Другие голоса, другие комнаты» (на фотографии он выглядит очень молодым, эдакий романтический блондин, вполне приятный), хотя еще не открывала.
Суббота
Посылаю небольшое интервью со мной, сделанное одной журналисткой. Вы, провинциальный лентяй, прочесть не сможете, но, может быть, хоть рисуночек Вас развлечет. У меня тоже была загруженная неделя. В четверг была в театре. Смотрела старый, пятидесятилетней давности водевиль в постановке авангардистской труппы. Вчера в самом большом помещении Парижа состоялся политический митинг: присутствовало 4 000 человек. Не так уж плохо. Первому оратору не слишком повезло, зато Сартр был хорош, а Руссе просто превосходен. Восторженная публика устроила овацию, давала деньги, многие вступили в партию. Ну а дальше? Конечно, какая-то возможность деятельности существует, но довольно ограниченная, все меняется слишком быстро.
Понедельник
Моя сестра и зять вчера устроили мне прогулку в своем автомобиле, благо погода была ясная и солнечная; несколько часов мы катались по лесам, окружающим Париж (на цветущих деревьях появились зеленые листики), потом обедали на открытом воздухе. Все время я мечтала о других ясных и солнечных днях вместе с человеком, которого люблю, и сердце трепетало от нетерпения. Сейчас я чувствую усталость, хочется спать и немного болит голова. Много работала, ни одного дня передышки с того самого момента, как я покинула Вабансию. Может быть, от этого и болит голова. Собираюсь недели на три поехать в деревню, перед тем как полечу на большие любовные каникулы. Теперь уже очевидно, что я прилечу в Нью-Йорк 5 мая. А в наше гнездышко – 8-го или 9-го, а возможно, и 7-го. Это будет зависеть от моих нью-йоркских дел, которые, скорее всего, не потребуют больше одного-двух дней. Стало быть, первую годовщину нашей любви мы отпразднуем вместе. Вы подумали об этом? Именно 10-го мая Вы так хитроумно расставили капкан, в который я попала.
Была на потрясающем концерте Меса Месроу в огромном зале, переполненном молодежью. В экстазе они аплодировали, орали, посылали воздушные поцелуи. Я тоже в восторге. Обожаю добрый старый джаз, он столько вызывает воспоминаний, он соединяет меня с Вами, хотя никогда мы не слушали джаз вместе. В Чикаго у нас будет время. Я прочту Вашу книгу, мы пойдем слушать Бесси Смит, прежде чем отправимся в Цинциннати и на пароход.
До свидания, милый, я без сил. Итак, подарок на Пасху – это Вы! Колокола, что прозвенели в Риме, привели Вас в Детройт к великому моему грядущему счастью! Это Вам годится. С днем рождения! Пусть у нас будет столько вместе прожитых лет, сколько Вы прожили без меня. Я готова отдать Вам всю свою любовную жизнь. Целую Ваши губы.
Ваша Симона
78. Четверг, 25 марта 1948 г.
Возлюбленный супруг мой. Какая нечаянная радость – столь быстрый Ваш ответ, он пришел вчера. Увы, мой избранник – не слишком большого ума человек. Вы говорите, что столько событий случилось за прошедшую неделю, что просто невозможно всего рассказать, после чего не рассказываете ровным счетом ничего. Я жена Ваша, я должна знать. Нет, не стану Вас бранить, потому что письмо такое нежное. Да, мой дорогой, любовь наша растет бурно, как сорняки в огороде. Боюсь, что она не остановится и вырастет до гигантских, чудовищных размеров, настоящее помешательство. Да, мой дорогой, я помню наши последние минуты, когда Вы показывали мне свирепого боксера. Но я даже не могу об этом говорить, это слишком драгоценное и слишком тяжелое воспоминание. Чудесно, что отныне можно уже думать о наших первых совместных минутах и о последующих за ними часах, днях, неделях. Сроки моего отъезда окончательны: вылетаю 4 мая, в Нью-Йорк прибываю 5-го, в Чикаго – 8-го. Конечно, когда имеешь дело с самолетами, всегда возможны задержки на один-два дня, не больше. Меня лихорадит при одной мысли о Ваших руках, которые меня обнимают, о нашей долгой совместной жизни – днем и ночью. Ведь ничего подобного с нами еще не случалось. Кроме того, я нервничаю еще и по той простой причине, что уезжаю из Парижа на такое долгое время – на шесть месяцев, по крайней мере. Столь радикальные жизненные перемены не могут не волновать. Сплю плохо, работаю с трудом, испытываю все чувства сразу, кроме спокойствия. Удовольствие доставила мне два дня назад встреча с одним американским другом, издателем{162}. Его искусство называется «Нью дирекшнз», знаете такого? Он педераст, тип мужчины, который мне нравится, поскольку подобные ему часто очень по-дружески относятся к женщинам (при том что нет никакой опасности попасть в капкан!). Что касается конкретно этого человека, то хоть он и мил, постоянно чувствуешь в нем некоторое безразличие к человеческим особям, эгоизм и даже черствость, случай, достаточно распространенный среди педерастов. Бесполезно говорить с ним о каких бы то ни было политических проблемах, он вполне лоялен по отношению к Государственному Департаменту, не становясь при этом реакционером, а скорее ему просто на все на это наплевать. Он, Сартр, Кено{163} и я вместе обедали, рассуждая о литературе, литераторах и с удовольствием рассказывая друг другу сплетни. До какой же степени зависим мы все здесь от политики! Даже если она нас вовсе не привлекает, как, например, в моем случае. Все, что мы пишем, все, что мы делаем, приобретает некий политический смысл, даже в дружбе появляется политический подтекст. Это становится скучно наконец.
Через восемь дней у Сартра премьера. Шум она вызывает уже сейчас, боимся, как бы через неделю спектакль не запретили, так как он, безусловно, вызовет серьезные столкновения. Всех это заводит, а в подобном предприятии всегда замешано множество людей – автор, актеры, продюсер и т. д. Все работали долго и упорно, и будет ужасно, если по той или иной причине случится провал. В случае же политических причин неудачи тоже будет неприятно. Одни считают пьесу слишком прокоммунистической, другие – слишком антикоммунистической. Поди знай. В последние дни все опасаются худшего и трясутся. Надеюсь в конце концов через неделю появится искомая ясность.
До свидания, любимый. Скоро общая радость наполнит наши сердца. Жду этого. Жду Вас. И не делаю ничего другого.
Ваша Симона
79. Пятница, 2 апреля 1948 г.
Дорогой мой, любезный супруг мой с будущего месяца. Когда Вы получите это письмо, менее месяца будет отделять нас друг от друга. 5-го я услышу Ваш голос по телефону в Нью-Йорке, 7-го или 8-го – я в Ваших руках, и начнется райская жизнь. Пишите в отель Бельвю, Раматюель, Вар, где я собираюсь провести три спокойных недели перед нашей встречей (с 10 апреля до 1 мая). Надеюсь последнее Ваше письмо получить в Париже по возвращении. Постарайтесь так подгадать.
Мой сверкающий новый зуб, весь бело-золотой, вызывает странное ощущение во рту: он мне не принадлежит, в том смысле, в каком, например, принадлежите мне Вы, но все уверяют, что я с ним выгляжу лучше. Пять лет хранила я дыру в челюсти{164}, и мне это было совершенно безразлично. Казалось слишком дорого, скучно, излишне – предпринимать что-либо для ее ликвидации. Догадываетесь, почему я наконец на это решилась? Конечно же, догадываетесь. Хотя вовсе не исключено, что Вам тоже наплевать, есть у меня дыра в челюсти или нет. Исключительно для Вас я желаю обладать полноценной улыбкой. И вот три раза в неделю ходила я к дантисту ради Ваших прекрасных глаз. Разве это не доказательство истинной любви и не бесспорное ее свидетельство? Причем, куда в большей степени, чем любой поцелуй, потому что целоваться с Вами я обожаю, а к дантисту ходить ненавижу.
Шум, гром, суета в нашем мирке: вчера состоялась генеральная репетиция пьесы Сартра. Позвали только «друзей». Сегодня вечером на премьеру явятся журналисты, критики и все. А вчера было лишь 400 зрителей – предположительно «друзья», а на самом деле нет, отсюда и наши страхи. Был ли это успех? Да, был. Большинство сходится во мнении, что это лучшая пьеса Сартра. И я с этим согласна. Для французской публики затронутая тема имеет столь глубокий смысл, что она слушала текст с неослабевающим вниманием. В коммунистической партии одной из европейских стран во время войны происходит конфликт между старым партийным лидером, циником и реалистом, правда, при этом человеком гуманным и великодушным, и молодым идеалистом, членом той же партии, который моральную чистоту и теоретические принципы ценит больше, чем человеческое существо из плоти и крови. Для нас это жгучая проблема, особенно для молодых интеллектуалов, таких же, как он, буржуазных сынков, – сделать свой выбор, проголосовать за или против возможности сотрудничать с КП, делать с ней общее дело. Так что поединок происходил и в сердце у каждого. В пьесе абсолютная правота не принадлежит никому. Просто показаны трудности героев, и ни один из конкретных их поступков не оценивается ни как положительный, ни как отрицательный, что трогает и придает интриге подлинность. В последние дни, в атмосфере всеобщего перенапряжения, внезапно было принято решение о весьма серьезных изменениях – сделаны купюры, сняты с ролей одни актеры и приглашены другие. Перемены коснулись также костюмов и мизансцен, все это в спешке. Один из друзей Кокто – Берар, сценограф, привыкший к лучшим парижским театрам, дьявольски талантливый, но отвратительный тип, пришел на выручку. Он без ума от одного танцора, эфиромана, который его не любит и убивает себя наркотиками. Вчера вечером он, полумертвый, валялся за кулисами, Берар рыдал над ним (настоящими слезами), а все вокруг благоухало эфиром. Были очень смешные эпизоды! Обо всем этом на пароходе, когда Вы так устанете болтать, что у меня тоже появится шанс кое-что сказать. В общем, вечер удался, актеры превзошли сами себя. Ванда, эта девица, для которой Сартр и написал свою пьесу, была и красива, и играла хорошо, она всех удивила и очень понравилась. Сартр в подобных обстоятельствах всегда демонстрирует очарование скромности и отсутствие эгоцентризма, он беспокоится обо всех, только не о себе самом. Месяц назад он согласился – чистое безумие – прочесть лекцию в еврейской ассоциации, в результате явился к шапочному разбору, и в очень узком кругу – только его близкие друзья – мы пили виски и белое вино до 5 часов утра: скульптор Джакометти, муж моей русской подруги (мой младший «братик»), жена Джакометти и я, больше никого. Получился действительно прекрасный вечер. А сегодня, напротив, состоится официальный ужин для актеров, Кокто, Берара и компании. И будет совсем не так приятно. Со всей скромностью должна поставить Вас в известность, что такой элегантной Вы никогда меня не видели. Я обновила одно из тех своих роскошных платьев, которые были куплены для Южной Америки. Шуршащий шелк ниспадал почти до лодыжек, длинные, необычной формы серьги, югославское колье, а на голове черная кружевная мантилья: никто никогда не видел меня такой нарядной. Сегодня вечером тоже наряжусь, а потом уж подожду до Буэнос-Айреса.
Все, дорогой, пойду отправлю письмо, затем вернусь в театр, где надо еще исправить кое-какие детали, потом оденусь и буду смотреть спектакль из кулис, что очень приятно. Немного выпью, но не слишком, и лягу поздно с думами о Вас. Поздно или рано, я всегда думаю о Вас и стану думать до самого мая, потом уже не будет необходимости. Через месяц узнаете, как я Вас люблю.
Люблю, люблю, люблю.
Симона
80. Воскресенье, 4 апреля 1948 г.
Дорогой, единственный раз из всех, что я видела Вас во сне, случилась неудача. Мы встретились где-то в Париже, в каком-то большом учреждении типа ЮНЕСКО. Вы в окружении американцев. У Вас было изменившееся лицо, Вы были страшно серьезный и строгий, горестно упрекали меня за то, что я пришла с Вами повидаться, Вас скомпрометировать и испортить Вам репутацию. Я же просила Вас, умоляла дать мне возможность поговорить с Вами наедине хоть несколько минут, а Вы холодно возражали, что знакомы с моими извращенными уловками и не желаете. Я уходила, обливаясь горючими слезами, уверенная, что никогда мы не поедем в Мексику, вообще не встретимся. Друзья пытались меня утешить, ссылаясь на то, что «все американцы такие, все они пуритане, конформисты, рабы существующих правил». Я после этого еще больше расплакалась, вспомнив некоторые пассажи из Ваших писем, некоторые Ваши слова – и Ваше настоящее лицо, я не могла понять, что происходит. Потом, все еще во сне, вдруг наступало прозрение: «Ведь это только сон!» Тем не менее сегодня утром мне было не по себе, пока, к счастью, не пришло Ваше письмо. Возможно, причиной подобного сна было разочарование, испытанное мною в пятницу, оттого что не пришло письмо. Не знаю отчего, но при мысли о нашем взаимном обретении друг друга счастье преобразуется в смутную тоску, кровь отливает от сердца. У меня такое чувство, что это будет счастье, которое едва ли я смогу перенести. Разумеется, я выдержу его. Вы такой теплый и умиротворяющий человек, что, стоит мне увидеть Вашу улыбку, тоска сейчас же пройдет и останется спокойное и жгучее счастье. Возможно также, что тоска – результат крайней усталости. Уже три ночи я почти не сплю из-за «Грязных рук». В четверг легла лишь в 5 или даже в 6 часов утра, в пятницу был очень опасный момент, вызывающий беспокойство, – приход критиков и журналистов. И мы все то смотрели спектакль из-за кулис, то бегали в ближайшее бистро – выпить рюмочку коньяку. В результате – настоящий триумф. Снова говорят, что это лучшая пьеса Сартра, лучшая за многие годы постановка во Франции. Мы ликовали, но после всех поздравлений надо было еще присутствовать на большом ужине, а он-то как раз и не удался. Согласно традиции, Сартр пригласил на него актеров, директоров, Кокто, который ему помогал, как я Вам рассказывала, и т. д. Но театральные люди просто отродье человеческое, все эти истинно элегантные дамы с обнаженными спинами и грудью, увешанные драгоценностями, в длинных шелковых платьях со шлейфами, с накладными волосами, с перьями в голове и со всем прочим. Еще были отвратительные толстосумы, снобы, преимущественно бывшие коллаборационисты, а ныне обращенные в сторонников де Голля. Не говоря уже о целой банде педерастов: Кокто, который казался очень старым, просто старая баба, Берар, плачущий в свою немытую бороду от любви к плешивому русскому танцору-эфироману, бывший любовник Кокто, нынешний любовник бывшего любовника Кокто и нынешний любовник самого Кокто – все оголодавшие и глупые юнцы, которые позволяют старикам себя обожать исключительно ради денег. Прием оказался каким-то безумным и довольно отталкивающим. Все говорили лишь об одном: о самих себе. Как прекрасно я сыграл! – говорил актер. Как прекрасно сыграл мой муж! – говорила его жена. Как прекрасно я Вам помог! – говорил Кокто, и т. д. Бедный Сартр поддакивал, испытывая такое же отвращение, как и я. Когда его попросили произнести тост, он отказался. Но ведь на собрании в зале Ваграм он взял слово, почему не хочет сегодня? – удивлялись они. Он ответил: «На собрании я сказал правду, сказал людям, какие ошибки они совершили, и это было легко, тогда как здесь я должен был бы их поздравлять. Штука очень трудная». Они принужденно смеялись, так как на самом деле они ненавидят его идеи. И все же я повеселилась благодаря тому, что ушла из-за почетного стола, где сидели «важные» гости. И где-то в углу вместе с малышкой Вандой и еще двумя симпатичными и совершенно не «важными» молодыми людьми (то был любовник Ванды и муж моей русской подруги) мы пили и перемывали косточки всему этому зверинцу. Затянулось это надолго, и снова я очень мало спала. Вчера я опять присутствовала на спектакле и после представления допоздна засиделась с друзьями. А между тем встать мне пришлось рано, так как сестра хотела отвезти меня за город на своей маленькой машине. Короче говоря, эти дни мне удавалось бодрствовать лишь при помощи бензедрина – допинга, которым пользуются летчики, чтобы сохранять работоспособность. И все это вместе – недосып, избыток алкоголя, бензедрин – свалило меня с ног. К счастью, все позади, через неделю в деревне я снова начну работать, буду спать, как сурок, наслаждаться солнцем, природой и счастьем скорой встречи с Вами, очень скорой. Я получила большое удовольствие, оттого что пьеса имела такой успех, что у нее потрясающая пресса и что у малышки тоже был личный ее успех, потому что все было затеяно ради нее.
Люблю Вас, мой Нельсон.
Ваша Симона
81. Раматюель, четверг, 14 апреля 1948 г.
Возлюбленный муж мой. Какая радость так быстро получить от Вас письмо в этом симпатичном маленьком отеле! Я отдыхала, читая на веранде, когда мне его принесли. Да, теперь мы очень близко друг от друга, через три недели я услышу Ваш голос и буду от Вас на расстоянии не больше одного-двух дней. Выспитесь хорошенько за эти последние холостые недели. Что касается меня, то я сплю здесь так много, что скоро это совсем отвратит меня от сна, на два месяца, по крайней мере. И я ночами не дам Вам ни минуты покоя, все буду убеждаться, действительно ли Вы меня любите. Да и в какое же другое время, скажите на милость, можно в этом удостовериться? Не днем же, когда нужно карабкаться на вулканы, посещать древние гробницы и летать на самолетах. Нет, мы не будем разбазаривать время на всякие дурацкие сны, когда окажемся вместе, так что заранее запасайтесь сном, если Вы крокодил дальновидный.
Зная, что в ближайшие два месяца это будет невозможно, я работаю каждое утро по три-четыре часа в солнечном и благоухающем садике. После обеда совершаю небольшую прогулку. Вчера дошла даже до другой деревушки на вершине холма поблизости, и точно такой же, как моя, с такими же безумно узкими улочками, такой же крохотной площадью и очаровательным бистро. Я обожаю здешние лесные чащи, пряный запах растущих там цветов, сухой и в то же время изысканный. Ни один пейзаж в мире не трогает меня так сильно, как в этом уголке Франции. Когда совсем юным преподавателем (мне было 23 года) я впервые в жизни рассталась со своей парижской жизнью, семьей, друзьями, Сартром, мне очень помогло, что я могла бродить по этому прекрасному краю и так сильно его любить. Я преподавала в Марселе, и каждый четверг и каждое воскресенье на рассвете или даже раньше я садилась в первый автобус, ехала до какой-нибудь остановки на побережье или в горах и целый день ходила, в одиночестве мечтала под солнцем, возвращаясь лишь к ночи. Я обожала это. Да, с этими местами у меня связано немало воспоминаний!
По возвращении почитала немного последнюю книжку Кёстлера «Воры в ночи», посвященную евреям, пытающимся наладить жизнь в Палестине, – тема чрезвычайно интересная. Но до чего же плохая книжка! Мне рассказали, что в Америке Кёстлер занимался грязным делом: он проповедовал в Карнеги-холл, что долг американцев победить Россию, что Соединенные Штаты должны организовать против Советов крестовый поход и т. п. Я его теперь просто ненавижу. Предатель, и больше ничего. Закончила роман Капоте, совсем не понравился, так же как и «Смех сквозь слезы» Ленгстона Хьюза, который не идет ни в какое сравнение с «Черным». И, кроме того, прочла еще «Питер Иббетсон»{165}. Смешная старая английская книжка, в которой Вам бы понравился кусок, посвященный снам. Посмотрела также кое-кого из французов – ничего заслуживающего внимания и упоминания. Читаю обычно до 17 часов, а потом снова работаю до ужина, после чего – опять читаю и очень рано ложусь спать. Какая достойная жизнь, не так ли?
