Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 49 страниц)
До свидания, милый. На Юг я поведу Вас глубинами сердца моего. Любить буду под пальмами, среди верблюдов: мало кого из мужчин любили в столь разнообразных местах. Можно считать, что провинциалу повезло, правда же? Но лучшее место в мире, в котором мне хотелось бы Вас любить, это Ваши руки, Нельсон. А губы у Вас такие горячие и такие нежные, любовь моя.
Ваша Симона
101. Пятница, 8 октября 1948 г.
Дорогой мой. Как обычно, сижу у окна. Вижу пальмы, громаду песка – целое море, – суровый белый город. Верблюды, ослики приходят пить мутную речную воду, арабские женщины, как раз того Типа, который Вам нравится, скользят вдоль стен, завернутые в белые, голубые или бледно-розовые покрывала. Я возвышаюсь над городом и пустыней, над домами, такими низенькими, что второй этаж здесь вроде Эмпайр Стейт Билдинг. Отсюда начинается Сахара. Директор гостиницы в Алжире попросил директора гостиницы в Бу-Сааде предоставить нам номера, хотя заведение еще закрыто. Живу по-королевски. Мы единственные жильцы в этом очаровательном доме, окруженном садами, террасами и небольшими водоемами. Французов здесь мало, место чисто арабское. А какие ночи! Растянувшись на циновках, мужчины попивают черный кофе или чай с мятой, играют в карты или домино под звуки восточной музыки. Так как женщины заперты в домах, на улицах можно встретить лишь девочек. Эти одеты, как взрослые женщины, и так же, очень по-женски разговаривают и двигаются. Можно подумать, что они пигмеи; некоторым из них даже красят их детские щеки и губы. Женщины, прекрасные представительницы племен Улед-Наиля, предстают перед тобой лишь в виде затянутых в ткань силуэтов или на специальной улице. Вы бы их оценили! Надо Вам объяснить, в чем дело: в одном из племен есть обычай, согласно которому девушки должны проституцией заработать деньги, необходимые для замужества. В течение пяти-шести лет они ничем не отличаются от вульгарных потаскушек, затем, собрав нужную сумму, они покупают себе мужа и на всю оставшуюся жизнь становятся обычными арабскими женами, живущими взаперти, почти не выходящими из дома, никогда не открывающими лица, отрезанными от мужчин. Пока они занимаются проституцией, они чудо как хороши, изысканно одеты. Разряженные в пух и прах, в шелках и серебре, они стоят на пороге или танцуют. Бордели здесь очаровательны исходящей из них музыкой. Французам разрешают встречаться с ними только в отдельной комнате. Как хотелось мне смешаться с арабской публикой, ноя воздержалась, так как это запрещено. Мне нравится бродить ночью по их улице и угадывать желание на лицах самцов, в улыбках женщин, в характерных запахах мяты, ладана и масла. После чего я возвращаюсь работать, всегда работать, писать свою книгу, уже мечтая о следующей. Я люблю такого рода мечты, а Вы нет? Позднее, когда надо будет переходить от мечты к делу, становится сложнее, вначале же существует лишь радость игры. Я собираюсь продвинуться еще дальше на юг, частично захватив и пустыню, и перспектива эта меня радует. Уж если я столько путешествую, значит, Париж мне больше не мил, и в определенном смысле это не очень весело. А раньше я так любила этот город, как Вы – Чикаго. Теперь же предпочитаю жить подальше.
Да! Совсем забыла поругать Вас: не присылайте больше этих уродливых марок для слепых, посылайте либо хорошенькие картиночки, либо вообще ничего не надо. Вы что, думали, я не замечу Вашей скверной проделки? Ладно, прощаю Вас и на этот раз, никак не могу помешать себе Вас любить. Вот Вам, мой милый, любовь, совсем свежая, только что из Аравии, целая охапка свежей любви.
Ваша Симона
102. Пятница, 15 октября 1948 г.
Милый, милый мой. Как много думала я о Вас в Марселе! Чудесный город, в который я снова влюблена. Хотелось бы подольше побыть здесь с Вами. В среду утром вернулись самолетом из Алжира, три часа синевы – синее небо и синее море. Марсель для меня исполнен значительности. Вы знаете, что здесь я целый год преподавала, впервые покинув Париж, родителей, друзей и Сартра, которого к тому времени знала всего два года. Конечно, было одиноко, но я была в восторге от солнца, от города, от вылазок в окрестные горы два раза в неделю, – я ходила по ним часами. Именно здесь я научилась жить собственными силами, самостоятельно зарабатывать себе на жизнь и ни от кого нив чем не зависеть. Позже, во время оккупации, поездка в Марсель, свободный город, была настоящим приключением: «линию», то есть границу между свободной и оккупированной зоной, пересекали ночью, пешком или на велосипеде, пугаясь и одновременно гордясь нарушением запрета. Я приезжала сюда довольно часто: американские фильмы, французские газеты казались признаками райской жизни. Во время своего последнего визита я была так бедна, что могла себе позволить только хлеб, намазанный отвратительной горчицей с чесноком, и мороженое – подкрашенную водичку, без каких бы то ни было признаков сливок. Нигде нельзя было найти никакой пищи, разве что за бешеные деньги. Все лавочки стояли пустыми. Ну а сегодня на рынках – изобилие: огромные магазины битком набиты разнообразными съестными припасами, открыты симпатичные рестораны, бары, террасы! Старый город, который я особенно любила, разрушен немцами. Как жаль, что уже нет этих переулочков с проститутками, харчевен, пиццерий, маленького рынка и вообще всего этого старинного квартала. Но Марсель стоит. Целый день я бродила по городу и вспоминала, разрывая себе сердце. Я бы хотела остаться здесь, однако мать Сартра так настойчиво просила меня провести несколько дней на ее вилле в Ницце, что я должна была подчиниться. Вилла находится в дурацком мещанском пригороде, лишенном жизни. Я это место терпеть не могу. Зато наконец-то работаю в моей страшненькой, хотя и удобной комнате. Женщина она славная при всей своей чудовищной буржуазности, от которой, впрочем, она открещивается. Видимся мы с ней только за столом, и все равно я с трудом ее переношу.
Были бы Вы действительно любезным человеком, так прислали бы мне пузырек специальных паркеровских чернил (№ 51), знаете такие?
Понедельник
О, какую же размеренную жизнь я веду, даже более размеренную, чем в логовище на Вабансии. О, эта смертельно комфортабельная и тихая вилла. Я здесь зачахну, если еще задержусь! У бедняги Сартра – воспаление печени и печеночные колики, болезненные, но не опасные. Два дня он должен был лежать не вставая, а я оставалась наедине с его матерью час в день во время еды. Если бы не это, так и не вылезала бы из своей комнаты, где сплю, читаю, перечитываю, снова сплю, пишу. На книжной этажерке – исключительно труды, посвященные курам, кроликам, цветной капусте… и в виде исключения – Тербер «Оставьте в покое ваше животное». Местами очень смешная книжка, сборник юморесок, первоначально опубликованных в «Нью-йоркер». Три дня назад я все же спустилась в город выпить виски и встретилась на почте со старым Андре Жидом. Вы его знаете? Французский писатель, получивший в прошлом году Нобелевскую премию. В Соединенных Штатах опубликован его «Дневник», длинный и скучный, особенно для американцев, которые понятия не имеют, что это за французы и французские дела, про которые он пишет. Некогда первое лицо в нашей литературе, он очень умен, иногда также и забавен, и, кроме того, известен как борец за свободу гомосексуализма. Теперь очень стар, носит очки и бесформенную шляпу и рассмешил меня тем, что, всячески выказывая мне свои дружественные чувства, он страшно терзался беспокойством, как бы наша встреча не продлилась больше трех минут. Он устает, старость.
Сценарист и автор диалогов в «Детях райка», которых Вы так раскритиковали, – известный и симпатичный поэт, вся жизнь которого прошла между «Флорой» и «Де Маго», – сейчас, если верить газетам, при смерти{186}. Нечаянно выпал из окна, болтал с друзьями и, показывая кого-то, отступил к открытому настежь окну и оп! Попытался зацепиться за неоновую вывеску, но буквы не выдержали, и он проломил себе череп. Ужас. В газетах печатают всякую чепуху о нашем с Сартром пребывании в Алжире, удивлены, что мы ездили на трамвае, в общественном транспорте, удивлены, что я не браню гостиницы вместе с их едой и номерами. Бог мой, за кого же принимают они писателей? Тоскую по Вам ужасно, что же еще можно сказать? Вспоминаю, как я слушала Джесси Джеймса, лежа в Ваших объятиях и рыдая, потому что заранее знала, что однажды вспомню это мгновение в слезах и тоске по Вам. И думаю, что тоска эта – не только по Вам, но и по мне самой, тогдашней, по Чикаго, где мы жили, по внезапной грозе и по счастливому биению моего сердца. Я нынче хандрю. В умирающей или даже уже мертвой Ницце можно снять квартиру, любую, какую хочешь, такого больше нет нигде во Франции. Давно умерли старые богатые англичане, которые сюда приезжали, а живые англичане разорились. Большие отели закрыты, вдоль пустынных улиц выстроились потрепанные виллы. Было время, я ходила пешком и с наслаждением ездила на велосипеде по восхитительным горам здесь, на окраине. А потом, усталая и грязная, возвращалась в элегантную часть города. А сейчас сама чувствую себя старой дамой, которую тошнит от детективов и раздражает собственная книга. В Париже мне будет получше, хотя все там скверно. Во Франции вообще скверно. Кто прав, кто виноват? В нынешнем ужасном мире можно быть только виноватым. Я говорю о забастовке шахтеров. Само собой разумеется, что им должны больше платить, но их политическая забастовка погубит французский уголь, что никому не на пользу. Я не сторонница плана Маршалла{187}, хотя без него Франции не выжить.
Надеюсь, что письмо будет ждать меня в Париже. Завтра лечу туда самолетом, надеюсь, не разобьюсь. Вы читали об ужасной катастрофе вчера в Шотландии? Иногда я думаю, что Вы подарили мне последние счастливые моменты моей жизни, иногда – что я была слишком счастлива с Вами и никогда больше не узнаю настоящего счастья. И тем лучше, если я ошибаюсь. Вам ведь известно, как я Вас люблю?
Ваша Симона
103. Суббота, 23 октября 1948 г.
Дорогой мой, милый, милый. Ну вот, я не разбилась. Прибыла в Париж вчера вечером после одного из самых прекрасных полетов; из Ниццы мы полетели прямо по направлению к высоким Альпам, час летели над ними, так что виден был снег на одиноких вершинах совсем близко под нами, было немножко страшно, и все равно чудесно, лучше даже, чем полет над горными цепями Мексики. Осенний Париж, слегка печальный, но теплый, – приятен. На моей новой квартире прилежно ожидало меня Ваше письмо. Да, мой милый, я знаю, что говорю: я живу в доме 11 на улице Бюшри. А Вы вообразили себе, что знаете французский и способны меня ему научить? Эта очень старая улочка в Латинском квартале не имеет никакого отношения к убийству невинных животных, и там нет ни единого мясника{188}. Да, отныне это мой постоянный адрес. Я счастлива, что он у меня наконец появился. Здесь я буду получать Ваши письма и однажды заполучу и Вас самого, так как в мои планы входит законное поселение здесь сегодня, во второй половине дня, после того, как в первой я соберу все свои пожитки.
Только что в «Де Маго», откуда я Вам пишу, заходил Ваш издатель. С переводчиком все в порядке, от Вас ждут нового, сокращенного варианта. Как только появится оттиск (сойдет и корректура), пришлите мне экземпляр самолетом как можно быстрее. И не забудьте, потому что сообщить о получении одеяла Вы все-таки забыли (ладно, это я нарочно Вас дразню, письмо скорей всего потерялось).
Воскресенье
Я думала, что эта басня о том, что Вы послали мне виски, – не более чем одна из Ваших фантастических небылиц! Вообразите себе мое удивление, когда я услышала Ваш совет пойти прогуляться до «Луизианы», однако, будучи послушной, как арабская жена, я повиновалась. Боже мой! Какая сногсшибательная ловкость, какая любезность! О, мой добрый, мой заботливый супруг! Благодарю за лакомства, за воздушную кукурузу (и почему только у нас во Франции ее не делают?), в особенности же – за восхитительный виски, за эту роскошную и красивую бутылочку, которую я держу на маленьком столике возле кровати, вот когда я наконец почувствовала, что я у себя дома! Атак как отныне я решила есть дома, то кукурузу я отведаю сегодня же вечером. Муку (блестящая идея) использую для блинчиков и т. п. Все больше влюбляюсь в мою квартиру, ибо, свершилось, вчера я переехала. Даже успела заказать занавески и жалюзи, словом, все необходимое. Квартира будет уютной, просторной и веселой, а квартал – лучше не бывает; из окна видна Сена и набережная, позади – нечто вроде Вест Мэдисон, клошары, расположившиеся на тротуаре, узкие улочки и крохотные магазины. Нынешняя серая осень напоминает мне детство, когда это время года означало возвращение в школу, встречу с друзьями и преподавателями. Как я все это любила!
Во Франции все хуже и хуже. Шахтеры не намерены возобновлять работу, и по существу они правы, однако правительство упорствует, настроено решительно, и Вы, конечно, знаете, что во время страшных беспорядков было много убитых и раненых, особенно шахтеров. Печально и глупо.
Известно ли Вам о происшествии, из-за которого я, как любительница гор, вот уже пять дней не нахожу себе покоя? Двое альпинистов, профессионалы, попытались совершить восхождение на одну из самых трудных вершин (там до них побывали лишь двое других). В самом конце пути, бог знает, каким образом, они лишились своих рюкзаков, а вместе с ними – веревок, ледорубов и всего необходимого снаряжения, а также – продуктов, одеял и теплой одежды. При этом они оказались на узкой каменистой площадке, откуда невозможно было ни подняться выше, ни спуститься вниз, и на этих ледяных камнях им пришлось провести пять дней и пять ночей. Пять дней без пиши и без сна на ледяном склоне. Узнав об этом, их товарищи попробовали пойти за ними, а тут как раз начинался снегопад и гололед, и дорога стала непроходимой, так что пришлось подниматься в обход, с тем чтобы потом спуститься к терпящим бедствие. Пять дней и пять ночей, без сна и пиши, шли они к ним, а дойдя и на скорую руку перекусив, смогли самостоятельно спуститься и расслабились, только рухнув на больничную койку, с обмороженными конечностями. Вы бы давно уже умерли, бедный и дорогой мой! Или, скорее, просто не влипли бы в подобную историю, о, мудрый и лукавый крокодил!
Понедельник
Вчера вечером в бар «Пор-Руаяль» притащился Кёстлер, когда мы с Сартром были там. Шесть месяцев он провел в Палестине и рассказал о ней некоторые интересные вещи. Дружбу с ним мы заводить не собирались, поэтому помалкивали, и вскоре его красноречие иссякло. Его огромную собаку вырвало прямо на ковер, и она тотчас же все вылизала. Меня тоже чуть не вывернуло наизнанку от омерзения и к Кёстлеру, и к его собаке. Больше мы с ним видеться не станем.
Я в восторге от своей квартиры и от дивного виски. Возобновила работу, чувствую себя прилежной и люблю Вас настолько, насколько Вы этого заслуживаете, может быть, чуть больше. Благодарю Вас, мой достойный супруг, за самый изящный из подарков. Мне нравится красная пластинка, а также коробочка с любовью, «пахнущей родной землей», это еще лучше, чем виски. Вы – дорогой мой возлюбленный и милый.
Ваша Симона.
P.S. Никогда больше не используйте в заголовке{189} слово «никогда»! «Утро не настанет» еще куда ни шло, но «Обезьяны никогда не умирают» – это перебор.
104. Понедельник, 1 ноября 1948 г.
Милый, милый. Сегодня праздничный день, с чем я себя и поздравляю. Вместо того, чтобы мерзнуть в Национальной библиотеке, я осталась дома в тепле, пью чай и работаю, работаю, все больше приходя в восхищение от моего уютного жилья. Подобрала две хороших репродукции на стены, смешное кресло и шкаф. Приглашаю к себе на обед и на ужин, представьте себе, и готовлю вкусную еду, которая состоит из вареных овощей и ветчины. Вот только с консервным ножом у меня сложности, уже два сломала. Трудно жить одинокой женщине, очень нужен для хозяйства любезный муж-мужчина, открыватель консервов.
Провела вечер с Безобразной женщиной, влюбленной в Вашу новеллу. Не иссякают также и восторги многочисленных читателей, которые, безусловно, можно отнести и на счет перевода. Безобразная женщина чувствует себя очень скверно; по ее мнению, все дело в голове, стало быть, с головой у нее не в порядке. Время от времени она не в состоянии ничего проглотить, даже воду; ноги, бедра у нее холодеют, она падает в обмороки и часами не приходит в себя. Врач отказывается ей помочь, нужна скорее консультация психиатра, а к психиатру она не идет. Большую часть лета она провела у своей матери, которая по-прежнему, как в детстве, сохраняет свое влияние на нее, внушает ей страх и повинна в ее несчастиях и почти безумии. Роман, который она пишет, не слишком удается, но так как ничего другого у нее в жизни нет, я не осмеливаюсь ей об этом сказать. Она все еще безумно в меня влюблена. Экая упрямица! Впрочем, мы почти не видимся, и возможно этим и объясняется ее упрямство.
Вторник
Из парикмахерской, где мне сделали очень красивую высокую прическу, отправилась во «Флору» и теперь отсюда пишу Вам письмо. Уже много лет я прихожу сюда после обеда, и множество воспоминаний пробуждается здесь. Во время войны, например, когда везде было холодно, здесь горела печка, все торопились занять место рядом с ней. Я приходила рано утром, чтобы не остаться в стороне. Не знаю почему, но немцы сюда никогда не заходили, а сегодня во «Флоре» говорят исключительно по-английски. А в Чикаго большое событие, Вы будете голосовать за Уоллеса. Все знают, что выиграет Дьюи, Вам это как? Попытаюсь зайти в бар «У Гэри», где уже развесили плакаты с названиями разных штатов, чтобы отмечать промежуточные результаты голосования. Думаю, что там соберется тьма американцев.
Последняя парижская сенсация – грандиозный провал Камю: свой роман «Чума» он переделал в длинную и претенциозную пьесу, которую поставили водном из известных театров. На генеральной репетиции я не была: нужно надевать смокинг и вечернее платье, а мы с Сартром этого терпеть не можем. Большинство наших друзей согласно с прессой, – ужасный провал. Боже! Как жестоки и злы люди! Все довольны поражением Камю. А некоторые находят, что Сартр должен быть просто счастлив. Странно, ведь в писательской среде такой зависти нет, как нет и взаимной ненависти, но в мире театра борьба идет кровавая.
Письмо Ваше получила несколько часов назад. Разумеется, лягушка намерена Вам попенять. Я прекрасно понимаю, что Вам нужно работать, а Ваша книга должна иметь успех. Мне бы не хотелось, чтобы переписка наша превратилась для Вас в ярмо. Ненавижу все насильственные повинности, а любовные – худшие из них. Пишите, когда Вам этого хочется, дорогой мой, работайте хорошенько, будьте прилежным молодым аборигеном и не забывайте Вашего лягушонка. Нет, Миссисипи не было временем, потраченным на глупости. В моем представлении эта поездка – одно из самых разумных решений за всю мою жизнь. Скользить вот так по воде и чувствовать, что счастлива ты сама и счастлив мужчина, которого ты любишь. Что может быть на свете лучше?
Влюбленная, как всегда,
Ваша Симона
105. Понедельник. 8 ноября 1948 г.
Дорогой мой, наконец-то получила Ваше письмо после столь долгого молчания, думаю, из-за праздничных дней. Нет, здесь у нас ничего особенно веселого и праздничного на Туссен{190} не происходит. Просто старухи, одетые в черное, идут на кладбища, чтобы положить печальные цветы своим усопшим. Никаких развлечений ни для детей, ни для кого другого. Я очень оценила Ваше перевоплощение в «хорошенькую девочку», хотелось бы увидеть это на фотографии!
Так, значит, на выборах победил Трумэн! Все потрясены, воодушевлены и удовлетворены этим результатом. Действительно ли это так хорошо? Американские либералы потирают руки. Как следует это расценивать? А у нас дела идут неважно. РПФ одержала убедительную победу на выборах в Сенат, а КП почти все свои места потеряла, вероятно, из-за стачек.
Кончилось чарующее время бабьего лета. Стало холодно, сыро, вот-вот пойдет снег, короче говоря, устанавливается зима. Ничего нового, работаю без отдыха и срока, как трудолюбивые муравьи Чичен-Итца, помните? Сартр был официально отлучен от церкви, и ни один католик больше не имеет права открыть его книги. В прессе это событие породило серьезные размышления о духовности, порою – смехотворные. А вообще – ничего особенного не случилось.
В виде исключения совершила выход в театр. Был танцевальный спектакль, «балет», не знаю, как это будет по-английски. Во время одной из репетиций я наблюдала тяжелую подготовительную работу (среди других выделялась замечательная пятнадцатилетняя девочка, юная, чистая и прекрасная). И после того как я видела танцоров в грязных и уродливых репетиционных трико, после того как они подолгу и упорно повторяли одно и то же движение, как же хороши они были теперь – в блистательных костюмах, в великолепном свете, и весь спектакль был близок к совершенству. Кстати, сегодня в Париже это один из самых элегантных и самых дорогостоящих спектаклей. Той молоденькой девочке (чистое наслаждение: застенчива, улыбчива, естественна) устроили настоящую овацию. На самом деле зрелища такого рода для меня имеют не слишком большое значение, я предпочитаю театр, кино, мюзик-холл. А Вы бы просто уснули.
Наряду с кучей скучнейших или глупейших книг, посвященных женщинам, я перечитала романы Лоуренса. Тоже довольно скучно: все та же сексуальная дребедень, вечное укрощение женщины любовником, который всегда – вылитый портрет самого Лоуренса, и вечно женщина должна жертвовать собой во имя их общего счастья. Вы-то меня жертвовать собой не заставили, а мы при этом были счастливы, не так ли? И все же временами Лоуренс говорит по-настоящему горячо о любовной жизни, о тех ее реальностях, о которых никто прежде не осмеливался говорить. И если бы он больше заботился о простоте своего письма, то мог бы быть волнующим и добрым. В начале «Пернатого змия» он описывает корриду в Мехико, но воспринимает ее не так, как я, и не так, как Вы. Что Вы о нем думаете?
Одного экземпляра Вашей книги вполне достаточно, вышлите его немедленно. Спасибо за вырезки из газет. Я все прекрасно поняла без посторонней помощи, спасибо!
Я ждала Вашего письма, чтобы ответить. Это означает, что за всю неделю я ничего не написала, чувствуя себя одинокой и покинутой. Надеюсь, что Вы не изгнали меня из своего сердца. Заснуть – да, я согласна, если однажды Вы явитесь меня разбудить, но перед смертью испытываю ужас. Вы же в моем сердце даже слишком живучи; это мучительно – так сильно скучать без Вас.
Я Вас люблю, Нельсон.
Ваша Симона
106. Пятница, 12 ноября 1948 г.
Мой бесконечно дорогой. Какая странная погода все эти дни: густой серый туман, к вечеру такой непроницаемый, что опасно садиться в такси. Эта вязкая вата повисает даже внутри помещения, Национальной библиотеки, например. Утром, когда я выхожу из дома и солнце прорывается на набережные Сены, это зрелище приводит меня в восторг.
Вчера, 11 ноября, день был нерабочий по случаю тридцатой годовщины окончания войны{191}: мы празднуем нашу победу, и так каждый год. На сей раз праздник обернулся драмой. Так как мне нужно было дать интервью на радио, я оказалась на Елисейских полях. По обе стороны улицы стояла толпа, а на проезжей части – никого, кроме полицейских, целые автобусы с полицейскими. По одну сторону пели «Марсельезу» и потрясали знаменами: то были левые, главным образом участники последней войны, вместе со своими женами и детьми, которые держали в руках голубей (искусственных). Идти по мостовой им запретили, чем они и возмущались. Внезапно, когда левые подошли уже к Триумфальной арке, автобусы с полицейскими попытались перегородить им дорогу; испугавшись за детей, они пришли в безумную ярость. Я видела, как они разбивали ногами деревянные барьеры между тротуаром и мостовой; при первом же натиске, пользуясь им как предлогом, полицейские начали безжалостно их избивать, так что многие были контужены, а некоторые – серьезно ранены. Бог мой! Какая же ненависть у полицейских к народу, а у народа к полицейским! Вспомните, что те же самые полицейские подавляли стачки шахтеров и одного человека убили, теперь ненависть к ним велика, как никогда, и не без оснований, а они-то почему так ненавидят обычных людей! Я ушла; позднее, во время рукопашной схватки, один из полицейских выстрелил и угодил в ногу противнику, избито было множество людей, в том числе и журналистов. Сегодня Париж кипит от гнева. Правительство пошло на откровенную провокацию, возможно для того, чтобы продемонстрировать свою силу и способность одолеть коммунистов без всякого де Голля. Какая гнусность!
Встреча Трумэна со Сталиным{192} будет весьма значимой для французов: коммунисты перестанут так противиться плану Маршалла и, может быть, придут к соглашению с социалистами, чтобы сообща нанести удар по де Голлю. Мы снова организуем митинги РДР – Сартр, Руссе, я и множество других людей, движение наше продолжает нормально развиваться. В нашем распоряжении серьезная ежедневная газета, ранее почти коммунистического толка, теперь же прежняя команда по достаточно сложным причинам покинула газету и руководит ею РДР. Это весьма популярная у рабочих газета. В будущем мы надеемся наладить также выпуск еженедельника. Редакция его уже полностью укомплектована, и не хватает лишь денег. У Вас случайно не найдется 5000 долларов для нас? Или даже побольше? Чтобы начать. По поводу всего этого никаких иллюзий мы не питаем, как и Вы, когда работали на Уоллеса, просто нужно это делать, и все.
Милый, совсем забыла Вам сказать: какое чудо эта Ваша ромовая баба! Ну и хлопот у меня с нею было! Сначала никак не могла открыть коробку, а потом каждый, кто пробовал, норовил слопать все без остатка; например, Сартр и моя русская подруга просто подрались из-за этого. Мне едва удалось уладить дело и добыть хоть несколько крошек для себя. Что касается виски, то бутылку я опустошила в одиночку, и, бог мой, как же быстро она иссякла!
Суббота
Сегодня забастовка протеста против событий четверга: ни автобусов, ни метро, с трудом можно поймать такси. Я до того отупела, что ничего не заметила. Мне повезло, такси попалось мне уже в 9 утра, и, ни на что не обращая внимания, я отправилась в Национальную библиотеку и спокойно там работала. Затем я должна была встретиться с Сартром, Руссе и представителями Индокитая, чтобы пообедать в одном дальнем ресторане. И вот тут-то мне пришлось помучиться в поисках такси или автобуса, понять ничего было нельзя. Кончилось тем, что я пошла пешком. Отдавая должное превосходной индокитайской кухне, мы говорили о французских колониях, которые еще хуже, еще ужаснее ваших самых южных штатов. Одна моя приятельница только что вернулась с Мартиники: через два дня после их приезда (она была с мужем) прошел слух, что они общаются с неграми, ходят к ним в гости и даже ездят в транспорте для черных. И никто из белых не захотел с ними встречаться, а машину, которую им официально предоставили как специалистам по этнографии, у них отняли. Она говорит, что довольно часто трупы негров, занимавших видное положение в обществе, находят в лесу или на болоте. А слыхали Вы, какие ужасные веши происходят на Мадагаскаре?{193} Во время бунта уничтожено 90 000 негров против 150 погибших белых. Ничего постыднее этого Франция не знала многие годы.
По-прежнему оставаясь верной и безупречной супругой, я веду существование холодной и асексуальной старой девы. Это не вполне свойственный мне образ жизни, а что поделаешь, я у Вас в капкане. Мне хотелось бы обрести мужа, только с одним условием: чтобы это были Вы. Целую Вас, муж мой, со всем пылом прежней и нынешней любви.
Ваша Симона
107. Среда, 17 ноября 1948 г.
Возлюбленный муж мой, Нельсон. Только что получила Ваши письма, новое и старое, которое потерялось, и я слишком взволнована, чтобы работать. Просто идиотизм, но вместо Алжира письмо Ваше по воле какого-то безумного или извращенного почтового работника отправилось в Тунис, и каково мне было снова вернуться к моим прежним страхам! Обычно Вы разговариваете со мной так задушевно, с таким доверием, прямо в сердце проникающим, а в тот момент я почувствовала, как Вы далеко от меня, и опасалась, что Вы от меня что-то скрываете, понимаю, что это было не так. Снова мы натыкаемся на ту же вечную дилемму: пусть бы Вы спали с какой-то женщиной, мне наплевать (не в полной мере, разумеется, но я бы не придавала этому слишком большого значения), Вам, однако, трудно это сделать, если Вы свободны не в полной мере из-за некоей другой женщины. Стало быть, я лишаю Вас свободы или части ее, лишая при этом и счастья своего присутствия. И это уже некрасиво, даже если в этом нет моей вины. Я слишком люблю Вас, и поэтому не могу желать ни чтобы Вы меня забыли, ни чтобы Вы чувствовали себя печальным и одиноким. В своем последнем письме я уже говорила, что мне тоже иногда тяжко полностью отказаться от мужчин, хотя для женщины это совсем не то, что для мужчины, и, на первый взгляд, гораздо легче; да я в Париже и не знаю ни одного мужчины, с которым мне хотелось бы переспать. Впрочем, я вполне в состоянии понять потребности, которые ощущаете Вы. Всегда говорите мне правду, милый. Давайте будем не только мужем и женой, а и друзьями, и останемся ими даже в том случае, если однажды Вы почувствуете усталость от этой удаленной любви, которая не восполняет одиночества. Давайте всегда будем открыто и откровенно говорить друг с другом. Мне было бы жаль, если бы я не ответила на это Ваше письмо.
Если Вам не удастся навестить меня в скором времени, я сама приеду к Вам, возможно, в июне или в июле. Надолго или ненадолго, но нужно, чтобы по возможности мы снова обретали счастье в объятиях друг друга. Уточним все со временем. Скучаю без Вас ужасно.
Обнимаю Вас крепко, как если бы мы встретились после долгого и утомительного полета. Люблю Вас.
Ваша Симона.
Гуляя по Монмартру с Ольгой, моей русской подругой, купила Вам открытки.
108. Понедельник, 22 ноября 1948 г.
Бедный мой и дорогой. Хотелось бы мне ради разнообразия послать Вам прекрасное письмо, полное увлекательных историй, но ничего не происходит, и я даже не могу вспомнить мои сны. На улицах холодно и серо, и в какой-то степени то же и в моей душе. Первая часть моей книжки будет завершена в середине декабря. Ее начнут публиковать, пока я буду работать над вторым томом. Вещь будет огромная. Вечерняя газета спросила меня, что я думаю о мужчинах. Я, разумеется, не ответила. Разве могу я думать одинаково о Вас и о Филипе Раве?{194} Конечно, некий «шикарный тип» мог бы стать большим утешением для женщины, да разве смогу я им объяснить, что понимаю под «шикарным типом»? Короче говоря, я дала своей челюсти отдохнуть, согласно Вашему выражению.
