Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 49 страниц)
А меня ждали три письма, из них одно, полное неистовой любви, – от Безобразной женщины, которая не видела меня сто тринадцать дней и больше не может вынести разлуки. Другое написано властной рукой моей еврейской подруги, которая требует немедленной встречи со мной и одной встречей ограничиться не намерена. И последнее, еще более требовательное, – от одной из наших постоянных машинисток: она требует от Сартра денег, и немедленно. В общем, все сначала – истинная парижская жизнь.
В Кани однажды с нами ужинал один журналист-карикатурист, как раз в тот день, когда Гий явился со своими детьми. Мы с Сартром заметили его с женой на террасе, они это или нет, хотя один из ребятишек играл с его собакой. Ну так вчера в одной отвратительной газетенке на целой полосе он изобразил, как Сартр поглощает спагетти, я пью розовое вино, и все в таком же духе. Нас обвиняют обычно либо в том, что мы рассуждаем о еде и напитках банально, как бог знает кто, либо в том, что мы изъясняемся таким образом, что никто ничего понять не может. А этот тип в ярости оттого, что и понимает, и не понимает. По поводу моего лица он говорит, что оно еще куда ни шло, а вот супруге его решительно не нравится, как я одеваюсь. Посылаю Вам его карикатуру на Сартра и на меня. В этом же листке описывается история с певицей. В одном из клубов на Монмартре некий тип ее пародировал, не довольствуясь просто грубым подражанием, спел также песенку о ней самой, абсолютно непристойную и отвратительную. Теперь она подает на него в суд, и я считаю, совершенно справедливо. Посылаю Вам фотографии и певицы, и этого стервеца. Бост больше с ней «в игрушки не играет», и она страшно этим огорчена. От него я узнала, что однажды, когда мы встретились с ним в Антибе (Вы еще там ужасно напились), Ольга проплакала всю ночь, потому что почувствовала нечто подозрительное между ним и певицей. Он же этим летом заявил Ольге, что больше не может с ней спать, потому что чувствует себя скорее ее братом, чем мужем. Ольга совершенно обескуражена. С мыслью, что время от времени он может переспать с какой-нибудь посторонней шлюшкой, она еще как-то могла примириться, но уж никак не со знакомыми женщинами из их окружения, потому что это было бы слишком унизительно для нее.
Ну ладно, со светской хроникой на сегодня закончим. Я все привела в порядок – книги, бумаги, одежду и пр., и теперь жилище мое безупречно и улыбается Вам. Сегодня во второй половине дня снова примусь за «Вашу» книгу. И Вы, любовь моя, трудитесь хорошенько, ибо от этого зависит наша будущая встреча. Вы сказали, что должны начать новую книжку до моего приезда. Так вот, начинайте ее начинать. О, Нельсон, мне хотелось бы наполнить это письмо самыми драгоценными подарками: кастрюльками, вырезкой под беарнским соусом, красным вином, медными подносами. Но в нем, как всегда, только мое сердце, которое не перестает биться для Вас.
Ваша Симона
141. Суббота, 15 октября 1949 г.
Дорогой мой «скромник». Вы пишете отлично, я получила вчера замечательное толстое письмо, однако позвольте заявить Вам: не водите меня за нос, ибо я не могу поверить, что абсолютно всем нравится Ваша книга, что так уж и всех сумели Вы обмануть. А уж что касается этой журналистки, которая считает Вас скромным (!), так это переходит все границы! Тихий и милый молодой провинциал, которого она описывает, – это вообще не Вы. Вы – это тот, кто путешествует в дальние страны, кто якобы любит одну женщину, за которой надо ехать к черту на кулички, кто часами не перестает говорить, не давая несчастной обманутой галльской женщине и слова вставить. Нет, это уж слишком – так морочить людей россказнями! Придется мне как-нибудь опровергнуть эту ложь.
Дом на улице Бюшри преображается. Состоялся вернисаж осветительных приборов, которые уже давно были заказаны Джакометти. Это канделябр на высокой ножке и настольная лампа, то и другое из позеленевшей бронзы, очень красивого оттенка. Абажуры тоже зеленые, прекрасно сочетающиеся по цвету с красными занавесками. Правда, к сожалению, точно так, как при задернутых занавесках невозможно открыть окно, или как невозможно открыть дверь из-за ковра, эти лампы тоже не скоро удастся включить, чтобы был от них свет. С помощью консьержки удалось добиться лишь слабого свечения одной из них. Завтра вызову электрика.
Известно ли Вам, чем Дик Райт занят в Чикаго? Он снимает «Сына Америки» вместе с французским режиссером (который хотел делать экранизацию «Гостьи»), и съемки продолжатся затем в Буэнос-Айресе. Секретная, хотя все французские газеты ее публикуют, информация: сам он лично будет играть роль Биггера Томаса.
С тех пор как я написала статью, требующую легализации абортов, несчастная секретарша «Тан модерн» испытала немалые трудности, ибо ее прямо-таки осаждали посетители, требующие, чтобы я помогла им с абортами. Один из них приходил каждый день, заявляя, что я должна ему помочь, и был так настойчив, что она вне себя, показав на стенной шкаф, произнесла: «Как раз здесь мы это и делаем!» Является также множество придурков, требующих немедленной встречи со мной, ибо больше им в целом мире никто не может помочь. Таковы опасные стороны моей жизни. К счастью, есть и другие, гораздо более приятные: за два дня (держитесь!) я получила два брачных предложения. Первое в виде длинного поэтического послания от мужчины, которого я не знаю и который со мной не знаком, но видел мою фотографию в газете – именно тот тип женского лица, о котором он всю жизнь мечтал, чудесное и прекрасное лицо (нельзя не признать, что тут он прав), необходимый ему спутник для путешествия назад, в детство… Приказ – ответить до 22 октября. Другое – позабавней. Помните ту машинистку, которая прислала телеграмму, будто бы я должна ей за работу 80 000 франков? Я говорила Вам о ее тяготении к женщинам, хотя у нее множество любовников-мужчин. Так вот, она только что прислала мне письмо с благодарностью за присланные деньги и с вопросом: «Могу ли я что-нибудь сделать для Вас?» Но вслед за тем она снова требует денег – 20 000 франков. Сартр сначала решил ничего больше ей не давать, и, поверьте, не из скупости, потом в конце концов он согласился. Я встретилась с ней в кафе, чтобы передать деньги, и она поведала мне, что умирает от любви к одной пожилой даме 63 лет, которая носит мужской костюм – настоящий Дон Жуан с седыми волосами. Именно эта дама открыла ей, что это значит – любить мужчину, о чем прежде она никогда и не подозревала, когда спала с мужчинами. Со слезами на глазах она мне заявила: «До сей поры у меня было тело, но не было самого главного для женщины, теперь есть!» Увы, старая дама, сделавшая ей сей чудесный подарок, ее не любит и собирается оставить. Ужасная, потенциально смертельная трагедия, к сожалению, слишком смешная. Она объяснила мне так: «Моя прежняя подружка ужасно страдает, оттого что бог не сделал ее мужчиной, а я ей сказала: „Ведь тебе не хватает лишь органа. Действительно ли он так необходим? Вовсе нет, воспользуйся своим разумом, так будет куда лучше“»! Итак, в следующий раз, милый, будем заниматься любовью с помощью разума. После того как она мне все это изложила в духе подлинной лесбийской поэзии, упомянув и свое трепещущее тело, и страсть, на которую она способна в постели, она добавила, слегка покраснев: «Пять или шесть раз я влюблялась в Вас… И, конечно, влюблюсь еще не раз». Я любезно улыбнулась и перевела разговор на другую тему. Всякий раз, когда я отдаю ей деньги, ей хочется вознаградить меня за это своим божественным телом, поэтому я сообщила ей, что платит Сартр, а у меня нет никаких возможностей для подобных широких жестов. И чем только все это кончится?
Третий том «Дорог свободы» как будто имеет успех; считается – и я с этим согласна, – что он много лучше двух предыдущих. Смешно, что критикам эта удача – нож острый, ведь они прежде заявляли, что, исходя из своих собственных литературных идей, Сартр просто не способен написать хороший роман, а сегодня приходится признать, что его роман тем не менее хороший. Более того, это его шедевр, впрочем, по их мнению, получившийся сам собой, наперекор его теориям.
Мой переводчик принес мне вчера американские статьи по поводу «Морали двусмысленности». Большинство находит работу интересной, хотя и не верит в возможность существования морали без веры в Бога. Все в таком роде.
Прилежно и с любовью работаю над Вашей книгой, хочется, чтобы это была лучшая из моих книг, чтобы она действительно была хорошей, ибо это мой Вам подарок. Теперь мы с Вашим призраком уживаемся вполне мирно, и надеюсь, что так и будет продолжаться вплоть до моего возвращения на Вабансию. Я уже мечтаю об этом далеком дне; Вы, в очередной раз, принесете в дом какой-нибудь экстравагантный головной убор, обратив меня тем самым в бегство, однако успеете поймать и быстро-быстро обнять Вашу жену, уже обнаженную и стонущую в предвкушении.
Ваша Симона
142. Вторник, 18 октября 1949 г.
Возлюбленный мой. Как же грустно было сегодня встретиться с Гийонне в темном маленьком баре, где черные кресла и гадкие картины, и самое место кажется таким заброшенным! Между тем, Гийонне вел себя, как обычно, и отдал мне окончание своего перевода, причем вторая часть оказалась, увы, такой же плохой, как и первая. Мне показалось, что к концу работы книга совершенно его умучила. Кстати, он так и не получил «Человека с золотой рукой». Сартр получил, а Гийонне нет, а он хотел бы начать его переводить как можно быстрей. Я намерена вместе с Бостом переделать коней истории Байсека, а Сартр время от времени будет за нами приглядывать. Надеюсь все завершить через месяц. И тогда жестко обсудить с Галлимаром контракт.
Ужинала с одним другом, который не захотел смотреть в Риме ничего, кроме сокровищ этрусков; на этом пути его ожидало множество жестоких разочарований. Затем он посетил сицилийские развалины, пустая трата времени с его стороны. Ему надо было бы проявить большую последовательность.
Мне сшили потрясающее платье из самой красивой ткани, купленной на гватемальском рынке. Сердце мое в тревоге, потому что ткань еще хранит аромат нашего медового месяца.
Среда
Как мило с Вашей стороны писать так аккуратно! Спасибо, мой дорогой, пришло Ваше огромное письмо. Вы и вообразить не можете, что значит для меня получать такие большие и подробные письма, что значит для меня знать о Вас все. Вырезка из «Нью-Йорк Таймс» привела меня в волнение: Вы как будто совсем на себя не похожи ни лицом, ни голосом; пожалуйста, пришлите мне Вашу последнюю фотографию, голубчик. Вы похожи на Филипа Рава? Или на Карло Леви? Я привыкла к Вашему лицу провинциала, и это новое привело меня в шок. Вы дали отличное интервью, при этом выглядели действительно чрезвычайно скромно. Словно бы услышала Ваш голос и почувствовала, как сильно в Вас влюблена. Показала Сартру то, что Вы сказали о нем, он очень смеялся, хотя тоже был смущен тем, что не похож на себя ни обликом, ни речью. Но почему же Вы ни слова не сказали про меня, бессердечный Вы человек? Почему не открыли им всем, что я вовсе не приношу экзистенциализм с собой в постель и, когда Вы меня обнимаете, я не выгляжу как писательница? Уверена, что это очень бы их удивило. Не забудьте сказать в следующий раз.
Я очень горжусь всем тем хорошим, что с Вами происходит, в особенности же тем, как Вы на это реагируете: успех как будто не слишком Вас изменил, и в конце концов Вы не требуете себе в жены принцессу крови. Абсолютно с Вами согласна: в Голливуд ехать не надо. Пожалуйста, очень Вас прошу. За каким чертом стряпать глупые диалоги для глупых фильмов, когда Вам предстоит написать Вашу собственную книгу? Разумеется, они сулят златые горы, и очень приятно, лестно, когда тебе это предлагают, но зачем Вам все это богатство? Достаточно денег или слишком много – один черт, по-моему Вы ведь не можете съесть больше, чем съедаете, и не согласитесь выбросить Ваше жалкое любимое бельишко, чтобы сменить его на шелка. И любовь за доллары не купишь, а у Вас ее уже столько, сколько другому и за целую жизнь не накопить. Тогда зачем? Оставайтесь-ка в Вашей берлоге на Вабансии, мой милый, и пишите следующую свою историю, которая сделает Вам честь. А мне пригрезилось наяву вот что: если по «Человеку с золотой рукой» будут снимать фильм, Вы, конечно же, отправитесь в Голливуд, чтобы принять участие в съемках, вот если бы это совпало с моментом нашей встречи. Я бы тоже поработала там одновременно с Вами, мы бы купались на пляжах Малибу, провели бы уик-энд в прекрасной Калифорнии, я бы увиделась с Натали, а она нашла бы для нас чудесный дом. Уверена, что этого не произойдет, но ведь такое возможно, и мне бы так этого хотелось. В сущности, идея встречи с Вами где бы то ни было меня всегда приводит в восторг.
Вчера провела вечер с Безобразной женщиной, более безобразной, чем обычно. Согласно ее желанию, мы, как всегда, пили шампанское и ели цыпленка. После чего до двух часов ночи я вынуждена была читать ее рукопись. Есть прекрасные страницы, иногда она умело владеет пером, однако что касается публикации, то это совершенно невозможно. Описана история лесбийской любви, так же грубо, как у Жене. Во всех подробностях она рассказывает, например, как одна девица лишает другую девственности, что она при этом делает пальцами и что истекает из одного органа в другой, и все эти бесконечно жестокие затеи, которые обе устраивают с кровью, мочой и прочим. Даже у меня это вызывало легкое отвращение. Что же тогда говорить о реакции среднего читателя?
Мое второе дитя{227}, которое я сегодня впервые увидела, вдвое больше первого и выглядит как будто гораздо лучше. Разумеется, оскорбления не заставят себя долго ждать. Комедия с Сартром продолжается. В толстом журнале голлистского направления автор большой статьи признает, что, да, Сартр – сильнейший: в философии, в театре, в романе, в критике. Да, еще раз его замечательный роман завоевал первую премию, вот только до такой степени и так легко преуспевать во всем – это просто прискорбно. Что Вы на это скажете?
Вы, конечно, заняты, a когда же Вы работаете?
Как получается, что я никогда не являюсь к Вам в постель, в то время как Вы так часто приходите ко мне? Нельсон, любовь моя, я была так счастлива Вашим письмом. Люблю Вас сильно, как никогда, у нас еще будут прекрасные дни, я уверена. Любовь, любовь Вам от международной жены.
Ваша Симона.
Я поняла, на кого Вы похожи на фотографии в «Нью-Йорк Таймс»: на Кено! Я очень люблю Кено, но лечь с ним в постель через несколько месяцев мне не слишком хотелось бы. А вот с Вами мы составили бы отличную пару.
143. Воскресенье, 23 октября 1949 г.
Любовь моя, Нельсон. Отчего бы это я так любила Вас этим холодным и серым воскресеньем? Не знаю, но это факт. Пришли настоящие холода, я вынуждена была зажечь газовую печку, теперь, к несчастью, в квартире все время пахнет газом, так что очень скоро у меня начинает болеть и кружиться голова. Я снова буду работать в Национальной библиотеке, чтобы как следует узнать и понять, что же случилось со мной за последние шесть лет: как именно победили мы в этой войне, что предприняли после нее? Все это кажется уже таким далеким на пожелтевших газетных страницах библиотеки, давно умершим прошлым. Иногда упоминается какая-нибудь пьеса Сартра или одна из моих книг, и они кажутся еще мертвее, если это вообще возможно. Как печально читать свою собственную историю, как будто сам находишься уже в могиле. Не знаю, принесут ли мне хоть какую-то пользу эти остывшие журналы и газеты, но хорошенько вглядеться в темноту, прежде чем начать новую книжку, – таков мой метод.
О Вас здесь много говорят. Ответственный работник одного большого издательства сказал секретарше Сартра: «Я сейчас читаю потрясающий американский роман! Лучший за последние годы!» Догадайтесь, чей! О ком же шла речь, если не о нашем Фрэнки Мэкине? Гийонне отдал мне последнюю часть перевода, над которым мы с Бостом во второй половине дня уже начали работать. Шутки в сторону, у меня впечатление, что я должна трудиться целый месяц, не отвлекаясь ни на что другое, дабы придать этому человеческий вид, и меня это несколько обескуражило. Но я это сделаю. На полке у Сартра состоялась моя первая встреча с «Золотой рукой». Какая красивая книжка! Печать, обложка – все мне нравится, достаточно взглянуть на нее, и сразу захочется, чтобы роман был хорошим.
Мы с Сартром ужинали с очаровательной Старой дамой из Анже. Насколько же она живее, чем известные мне молодые люди! Она и ее дочь нашли Бюшри восхитительным местом и потребовали приглашения на обед. Я невероятно возгордилась. Меня терзали по поводу моего таинственного исчезновения в мае-июне, предполагалось, что я у черта на рогах, а меня видели в Париже. Собираюсь послать Вам моего последнего толстенького ребеночка, с которым Вы и познакомиться не сможете, поскольку написано по-французски. И роман Боста{228}, переведенный на английский язык. Бост предупреждает, что перевод запороли, они ничего не поняли в арго и изуродовали текст; поскольку стиль, армейская речь, подлинный язык французских солдат – все это было одним из главных достоинств книги. Неудача в этой области убивает и книгу в целом. И все же пошлю ее Вам: может, Вам будет любопытно.
В отличие от Вас, веселого молодого аборигена с Вабансии, я не веду беспечной жизни, и, следовательно, мне мало что остается сказать, если не считать того, чего жалкими человеческими словами не скажешь и о чем Вы знаете сами. Правда ведь знаете? Да. Так хорошо любить Вас по-прежнему, любовь моя.
Ваша Симона
144. Среда, 26 октября 1949 г.
Знаете, что в Вас самое замечательное, дорогой? Не то, что Вашу маму просят выступить по радио, не то, что Вам в Голливуде предлагают 600 долларов в неделю, даже не то, что Ко добился для Вас 400 долларов аванса за каждый из переводов, а то, что Вы пишете мне такие длинные и милые письма. Я всегда получаю их за день до предполагаемого срока, так что они всегда кажутся самым бесценным подарком.
А знаете ли, что самое замечательное во мне? Не то, что я денно и нощно вкалываю, чтобы написать Вам хороший роман, не то, что люблю Вас так горячо, вовсе нет, а то, что, когда мы снова увидимся, я буду плоской, как доска. Два раза в неделю ко мне будет ходить массажистка, и сегодня утром она уже начала. Она работает в продолжение получаса, терзая все мое бедное тело, зато потом чувствуешь себя превосходно. Она уверяет, что в скором времени у меня не станет ни живота, ни бедер, ни ног, ни шеи, ничего, я вытянусь в ниточку. Если Вам чего-то будет во мне не хватать, то я согласна именно это сохранить, чтобы Вам было что подержать в руках, но поскольку я никакой гимнастикой не занимаюсь и целый день только и делаю, что пишу или разговариваю, небольшой массаж пойдет мне только на пользу.
Я попросила секретаря Сартра Вам написать, так как я устала говорить с Вами о делах. Он как будто прекрасное этим справляется, да еще убеждает всех, что Фолкнер сегодня – не более чем старый дурак, а восходящая звезда в американском небе – это Вы. Согласитесь, что о достигнутых им результатах Вы и мечтать не смели. Но как Ваши агенты уладят дела с миссис Бредли? Не очень-то они находчивы на вид. У нас было два долгих совещания по Вашему поводу, одно – между Сартром, Бостом и мной, а другое – между Сартром, Ко и мной. Речь шла о катастрофически плохой последней части перевода, плохой настолько, что ее нужно полностью переписывать. И Бост, который прочел то, что мы с Сартром уже отредактировали, полагает, что мы еще слишком много оставили от абсолютно не читаемого текста Гийонне. Очень любезно он предложил исправить всю первую часть и начало второй, с тем чтобы я полностью сосредоточилась на второй. На это потребуется три месяца, факт прискорбный, тем не менее лучше будет отсрочить публикацию на три месяца, чем выпустить текст в неудобоваримом виде. Да и выбора у нас нет, так как это слишком уж плохо. Разумеется, и речи быть не может о том, чтобы поручить Гийонне перевод следующего Вашего романа. Со всей возможной вежливостью ему объявлено, что перевод у него забирают. Надо признать, что Вы чудовищно сложны для перевода. Сартр дал почитать Вашу книжку одной знакомой американочке, которая была от книжки в восторге, считает ее замечательной, но многих слов она просто не поняла. Милый, мне так хотелось бы выпить шампанского по случаю Вашего успеха, я всегда извожу Вас по этому поводу. Вы ведь знаете, как я радуюсь всякой Вашей удаче. Они освещают мою жизнь, как солнце, они не заставляют меня вновь гордиться Вами, потому что больше гордиться уже некуда, но в них – мое счастье.
Здесь холодно и страшно ветрено, так что трубы сносит с крыш и ломает деревья. Вместе с тем небо – голубое, деревья – в золоте. Славное время. Теперь – за работу. Вы не оставили меня, любовь моя, и я пробираюсь к Вам в объятья, целую Вас в губы, целую Вас всего. Никогда еще я так сильно Вас не любила.
Ваша Симона
145. Воскресенье, 30 октября 1949 г.
Дорогой и любимый. Вы предупреждали, что Ваш Ля Мотта – предатель, но я не предполагала, что он может быть таким чудовищем, чтобы взорвать самолет с 48 пассажирами на борту, дабы только избежать встречи с Серданом. Зловещее впечатление производят уже с пятницы заголовки большими буквами: «Исчез самолет». А вчера всеобщее потрясение, разделенное и мною. Как жаль и Сердана, и молоденькую девушку, нашу лучшую скрипачку{229}, и несчастных пастухов, впервые спустившихся с гор ради путешествия в США, первого в их жизни. Глупо, я почти вообразила себе, что Вы чудом избежали этой катастрофы. Я вспоминала наше прощание в Орли, когда я не могла отделаться от ощущения, что посылаю Вас на верную гибель. О, мой дорогой, мой милый, никогда не обрекайте меня на этот ужас, никогда не садитесь в самолет без меня, я не позволю Вам сгореть на борту в одиночестве. Да, страшная тень омрачила эти два дня. А в остальном они были для меня, как и другие дни, – рабочими, холодными и солнечными, наполненными, как всегда, бесконечно счастливой любовью к Вам.
У Эллен Райт я встретила этого смешного субъекта по имени Трумэн Капоте. Одетый в необъятный белый свитер и голубые бархатные брюки, он похож на гриб. Оказывается, он был в Тунисе и на Искье в одно время с нами и там наслаждался «вполне комфортабельным» жильем; зато в Фесе оно оказалось «недостаточно комфортабельным», да и в Париже ему тоже никак не удается устроиться «комфортабельно», так что он намерен вскоре вернуться в «комфортабельный Нью-Йорк». Я не стала предлагать ему отель на Бюшри, сознавая все несовершенство уровня обслуживания. Он жаловался на миссис Бредли и все норовил повернуть разговор на свою книгу, то есть на тему, которой я всеми силами старалась избежать, в чем и преуспела. И Эллен, и Капоте в курсе Вашего большого успеха, и она очень ему рада.
Дошли ли до Вас любовные письма, милый? До меня – да, целая куча, преимущественно от женщин и от педерастов. Поскольку я на них не отвечаю, перспектив у меня нет никаких. Благодарю за информацию насчет абортов, с этим дело двигается.
Между Ольгой и Бостом постоянные скандалы. Бост утверждает, что решительно ее ненавидит, ибо она доходит до того, что упрекает его за всякий час, проведенный в обществе Сципиона и Лизы. В такие моменты он ненавидит также всю лучшую часть человечества и советует Сципиону не дать себе испортить жизнь. Чета Вианов тоже ужасно ссорится, а Кено два дня назад хлопнул дверью и ушел от жены с криком: «Насрать мне на тебя, никогда больше не вернусь». Потом, естественно, вернулся. Так стоит ли Вам продолжать так уж печалиться по поводу Вашего холостяцкого житья?
Певица – хозяйка самого красивого в Париже кота, серого перса, дикого и глуповатого. Он участвует в конкурсе красоты, и она разослала в газеты свою фотографию с котом на руках. Ей же самой скоро отрежут нос; однажды, рассматривая мой, она заявила: «У меня будет такой же». Один хирург собирается сделать ей такой же нос, который мне был дан от Бога и над которым Вы всегда издеваетесь. Лично она ни минуты не сомневается: самолет взорвал именно Ля Мотта.
На этой неделе буду представлять свою книгу по радио, сниматься в фильме о Сен-Жермен-де-Пре. Еще мне предстоит обед с Морисом Шевалье, а мои фотографии можно найти во многих книжных лавках Парижа, короче, становлюсь знаменитостью, почти равной Вам, хотя веду себя гораздо скромнее. И не имею ничего против любовных отношений с простым молодым провинциалом. Вы уже трудитесь? Как же Вы ленивы и никчемны! Окажетесь ли Вы достойны любви такой труженицы, как я, если будете лентяйничать?
Вчера обедала с художником{230}, который подарил мне рисунок, висящий у меня справа от камина. У него теперь очень большая и интересная выставка в Париже. А до этого четыре года он провел в США; обожает Чикаго, что для французов нехарактерно. Так что от обеда в «Липпри» с воспоминаниями о Чикаго я совершенно растаяла.
Сообщила ли Вам Ваша пресса, что наши бедные индейцы из Гватемалы погибли от наводнения? Страшный ливень унес с собой тысячу жертв. В Париже мороз. А в Чикаго? Продолжайте обо всем мне рассказывать, мой драгоценный. Оставайтесь счастливым и, пожалуйста, любите меня. Мой восхитительный, я никогда не устану с наслаждением вспоминать наши с Вами четыре месяца. Вы – мой луч солнца и моя блуждающая звезда. Вы – лукавый красавец, и я Вас люблю.
Ваша Симона
146. Среда, 2 ноября 1949 г.
Нельсон, любовь моя. Какое свинство с Вашей стороны – послать мне Вашу фотографию в «Факеле» (что это еще за «Факел»?). Она действительно превосходна. Я, бедная, только приспособилась к сносному сосуществованию с Вашим призраком на Бюшри, а теперь снова изнываю от желания быть с Вами на Вабансии, на фотографии Вы вы глядите так славно, что Ваш призрак просто рассеялся! Раз Вы просите об этом, посылаю Вам фотографию обратно, но не могли бы Вы прислать мне такую же в собственность? Интервью Ваше мне тоже понравилось, в нем удалось сохранить Вашу манеру говорить и смеяться. Я почти слышала Ваш дорогой голос. Такой близкий и такой далекий. Где именно Хемингуэй говорит то, что цитируется в «Факеле»? В частной переписке? Будет очень мило с Вашей стороны, если Вы мне все это пришлете, мне это интересно и меня это радует. Какой триумф, любовь моя! Не забывайте обо мне в Вашем радостном и ослепительном кружении. Не становитесь другим человеком.
Только что возвратилась с обеда «в городе» у нового издателя «Т.М.». О, Боже, бедная я, несчастная! Сколько же элегантных уродищ, сколько омерзительных фигляров! Присутствовавший среди них Морис Шевалье и рта не раскрыл, точно так же, как и Сартр. Художник, композитор, политик, певец из мюзик-холла, издатель – все со своими женами, всем абсолютно нечего друг другу сказать. Какое-то полное взаимонепонимание чувствуется между этими людьми! Поскольку один был во время войны коллаборационистом, а другой еще кем-то, то из страха кого-нибудь обидеть и слова не скажешь. Самое место тоже претенциозное, хотя там все только такое, что покупается за деньги, следовательно, об элегантности и речи не шло. Короче говоря, от отвращения ко всему этому я чуть не заболела.
Пришло письмо от Херасси. Они пишут, что оба получили места преподавателей в школе Вермонта: работы по горло, но места живописные и приличное жалованье. В Нью-Йорке они сидели на такой мели, что все друзья их избегали, не желая давать взаймы. Зато от Натали пришло мрачное письмо. Ее брак движется к полной катастрофе; муж ее ненавидит, сама она его больше не любит, они жестоко ссорятся, и она не знает, что делать.
У меня был момент, когда я возгордилась, услыхав от своего продавца газет фразу, произнесенную им с понимающим взглядом: «Вчера, когда Вы вошли, мы с женой как раз говорили о Симоне де Бовуар…» Видите, я тоже знаменитость свежего разлива.
Пойду немного поработаю, перед тем как ужинать у Кено. До свидания, пришлите мне фотографию Нельсона, которого я люблю.
Ваша Симона
147. Воскресенье, 6 ноября 1949 г.
Дорогой и любимый. В среду написала Вам письмо, перед тем как пойти ужинать к Кено. Вечер был приятный, они между собой не ругались. Кено, как всегда, много смеялся. Мне бы хотелось, чтобы Вы с ним снова встретились. На следующее утро проснулась в девять часов, оттого что постучали в дверь: «Кто там?» – «Я хотел бы справиться». Я натянула на себя халат, открыла и увидела испуганного молодого человека, чувствующего себя явно не в своей тарелке: «Я по поводу аборта». Я прогнала его, но сама расстроилась. Он был потрясен. «Это какой-то заговор молчания», – упрекнул он меня. Беда в том, что я не знаю никого, кто мог бы ему помочь. В пятницу на радио четыре женщины – журналистка, я и две приятельницы – были приглашены, чтобы обсудить «Второй пол». Пришли также некие молодые люди, прочитавшие книгу. Их поместили по другую сторону стеклянной перегородки, они, посмеиваясь, разглядывали нас, что было довольно неприятно. Одна подруга рассказала мне, как двое молодых людей в «Де Маго» говорили, что «Второй пол» им понравился, однако один из них при этом заявил: «Я бы никогда не позволил это читать своей жене, слишком уж смело».
С Безобразной женщиной возникла небольшая драма на почве того, что я изменила установленный для наших ужинов два раза в месяц день – на четверг вместо вторника. Это стоило мне пропитанного слезами и страстью ее письма. Успокоившись, она поведала мне о своей давней попытке покончить жизнь самоубийством с помощью газа, предварительно обговорив это со своим мужем и сочтя, что это как будто легкая смерть. Что до авиакатастроф, не знаю, легкая ли там смерть, однако они принимают прямо-таки массовый характер! Крушение на Потомаке напомнило мне один из Ваших рассказов о том, как маленькие военные самолеты в Вашей безумной стране внезапно возникают и таранят большие самолеты. Впрочем, не спрашивайте меня, помню ли я то или другое о той или иной персоне, потому что я помню все. Все, что Вы сказали, милый, и все, что Вы сделали. Возможно, помню даже слишком хорошо, что вредит спокойствию моей души.
Моя еврейская подруга пишет, что ее возвращение в Алжир вместе с мужем вызывает у нее такое чувство, словно она поглощает собственную блевотину, – сильно сказано, правда? Должна сказать, что на самом деле самое нестерпимое в моих глазах – это продолжать жить рядом с тем, кого по-настоящему не любишь. Ольга чувствует себя все лучше, возможно, она снова будет играть в «Мухах». Бост, наверное, будет снимать полнометражный фильм на Гаити. ЮНЕСКО дает на это деньги. Виан только что выпустил роман, неудачный, в котором свои семейные неприятности выставляет в поэтическом и фантастическом свете. Бост исходит потом над Бруно, я тоже немножко над ним потею.
