Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 44 (всего у книги 49 страниц)
271. 15 декабря 1955 г.
Дорогой мой. По всей видимости, Вы ведете странную жизнь, валяясь на солнышке во Флориде, в то время как в Чикаго идет снег. Я ничего не понимаю в Вашей истории с издателем, который не издает им же заказанную книгу. Я уверена, что книга хорошая, плохую Вы написать не можете. Даже если предположить, что она слабее «Золотой руки», поскольку это римейк, все равно надо постараться, чтобы ее напечатали. Расскажите подробнее о том, что произошло и происходит. На самом деле, мне бы очень хотелось прочитать ее целиком, пришлите мне машинописный экземпляр. Вне всякого сомнения, я бы предпочла ее Робинсону Джефферсу{371}, о котором слышала какие-то разговоры. Отправила Вам свои «Привилегии», китайские книжки и глупые китайские безделушки. Надеюсь, что к Рождеству Вы все получите вместе с моими сердечными поздравлениями и пожеланием, чтобы Вы наконец приехали в Париж, которое, может быть, все же исполнится. Эта перспектива страшно возбуждает Ольгу и Боста; Бост уже организовал для Вас, Сципиона и себя самого покер по полной программе, включающей выпивку за Ваше здоровье, и все, что положено. Я бы Вам массу всего рассказала про Китай. Ничего не забуду, поскольку пишу на эту тему, и, кроме того, за несколько месяцев я еще и придумаю всяческие прекрасные небылицы о том, чего сама не видела. Это работа долгосрочная и нелегкая, потому что, в сущности, я видела недостаточно много и к тому же не обладаю серьезными знаниями о Китае, каким он был прежде. Таким образом, мне одновременно надо и писать, и пополнять образование. Об Америке я тоже мало что знала, когда начинала писать «Америку изо дня в день», нотам я встретила потрясающего парня, который совершенно случайно оказался молодым аборигеном и многому меня научил. И потом, по-американски я говорю и, уж во всяком случае, читаю на этом языке. А по-китайски я ничего не знаю, и нет никакого симпатичного аборигена, чтобы помочь. Короче, я не знаю, чего будет стоить этот Китай изо дня в день{372}, знаю только, что тружусь прилежно и с самым живым интересом.
Итак, жизнь у меня спокойная и трудовая. Сартр, в свою очередь, вертится, как безумный, со сценарием «Сейлемских ведьм» по Артуру Миллеру, и я считаю его сценарий гораздо лучше пьесы. При хорошем режиссере{373} может получиться отличный фильм. Вчера он встречался с Хьюстоном, который хочет поставить в Нью-Йорке «Дьявол и Господь Бог». Хьюстон живет в Ирландии с французской актрисой, выглядит симпатично, и Сартр надеется, что проект осуществится. Кстати, Вы видели «Семь самураев»{374}? Превосходный фильм.
Спасибо за статью о фильме по «Золотой руке»; Синатра мне нравится, начиная с «Отныне и навек». Насколько я понимаю, цензура проиграла, и Ваш фильм все-таки выйдет в США и, надеюсь, во Франции. Предполагаю, что Вам это не даст ни гроша. Что он собой представляет? Перевод «Мандаринов» на американский раньше июля 56-го не предполагается. Да и будет ли он приличным? Я не рассчитываю на успех у Вас, поскольку он очевиден по другую сторону (СССР, Болгария и пр.). Но посмотрим.
Натали нарушила десятимесячное молчание, бедняжке опять не повезло; после неудачного падения при хрупких костях она несколько месяцев пролежала в гипсе и перенесла очень болезненную операцию ног, была на волоске оттого, чтобы превратиться в инвалида. Теперь она восстановила здоровье и вышла замуж за химика, с которым живет уже два года, он завалил ее деньгами, что для нее равнозначно счастью.
Зато Безобразная женщина совершенно помешалась после плачевной неудачи своей книги{375}. Несмотря на достаточно доброжелательную критику, несмотря на непристойный и скандальный характер самого произведения, что могло бы привлечь публику, ей не удалось продать и 500 экземпляров. Страшный удар. Ей стало казаться, что какие-то люди пробираются к ней в дом, чтобы украсть ее мысли, и что вокруг нее происходят всяческие аномалии. К счастью, меня она из числа мафии исключила, и я пытаюсь ей помочь; для начала отправила ее к психиатру.
Что еще? Сципион влюблен и вскорости намерен жениться. Секретарь написал не слишком удачную пьесу про Дон Жуана и оплакивает свою мексиканскую любовь. С Ольгой все в порядке. Все Вас ждут, а я больше всех. Хорошего пребывания во Флориде, дорогой, приезжайте весной, мягкой французской весной. С нежностью жду Вас.
Ваша Симона
1956
В конце февраля Олгрен, продолжая кочевать между Флоридой, Гэри, Нью-Йорком и Чикаго, поскольку, желая добиться развода, он не мог вернуться к себе домой, передает издателю полностью переделанную свою книгу. Выход ее предусмотрен в мае, как раз в то время, когда появляется американский перевод «Мандаринов». Что касается фильма по «Человеку с золотой рукой», то он его не интересует, он даже и смотреть его не хочет. Он снова обращается с просьбой о паспорте. В июле – тревожное письмо, причин много. Во-первых, в связи с паспортом, от него потребовали под присягой ответить на вопрос, коммунист ли он и не был ли им ранее, он на оба вопроса ответил отрицательно и, следовательно, в отношении своего прошлого принес ложную клятву. Теперь он боится, как бы эта неловкость не поставила его в уязвимое положение в процессе против продюсера, «укравшего» его роман. Он признается, что сам ввергся в страшные неприятности, и подводит печальный итог всего прошедшего периода: он наделал массу ошибок, попусту разбазарил время, мотался, тратил себя на пустяки, вместо того, чтобы работать. Да, развода он добился, но это не освободило его от Аманды, которая по-прежнему требовала, чтобы он ее содержал. А между тем, его преследовали финансовые затруднения, и у него не было ни гроша. А потом случилось худшее: когда вышли «Мандарины», он сделал для прессы оскорбительные заявления относительно Симоны де Бовуар, первые, но не последние. Он винит себя за это, извиняется, согласен, чтобы его за это «облаяли», и плохо оправдывает посвящение, предпосланное роману. По его словам, журналисты опустили все его положительные суждения, он выразил свое восхищение, но представал при этом совершеннейшим хамом. 1 июля он пытается позвонить, чтобы оправдаться. Это первое проявление неприятного персонажа а ля Герберт Гувер, другого его «я»: высокий жесткий воротник, накрахмаленная рубашка и сухое сердце. Ему, этому другому и страшному человеку, как будто понравилась болезненная реакция Симоны де Бовуар много лет назад, когда она ждала в аэропорту своего друга Нельсона Олгрена.
В декабре ситуация ухудшится, он сам осознает, что стал другим человеком, что в изнурительных баталиях за развод, против издателей, литературных агентов, адвокатов и безденежья потерял нечто важное. Он чувствует, что утрачена его человеческая движущая сила, тот огонь, который позволял ему жить и писать. Он боится окончательно потерять Симону де Бовуар и в этом своем траурном настроении признается, что страшно без нее скучает и что с нею прожил лучшие дни своей жизни. Зачем он позволил ей отдалиться?
272. 18 марта 1956 г.
Дорогой мой. Да Вы кузнечик какой-то, не знаешь, куда Вам и писать. Я хорошо знаю маленькую площадь, где Вы жили в Нью-Йорке{376}, там есть сквер и большие башенные часы, освещенные ночью, ведь так? Желание вновь увидеть Америку начинает меня преследовать. От Ваших соотечественников узнала, что в Нью-Йорке сломали надземку; и вспомнила нашу последнюю прогулку вдоль Третьей авеню, в душе моей была тогда смерть, и я еще раз это испытала. То, что Третья авеню уже не похожа на самою себя, меня возмущает, но я бы простила это Нью-Йорку и, если бы это было возможно, снова бы вернулась туда. Когда-нибудь, быть может. Сначала дождусь Вашего приезда в октябре. Ваши друзья здесь считают, что Вы преувеличиваете и что теперь просто необходимо, чтобы Вы приехали. Прочла множество статей про «Золотую руку». Значит, под предлогом, что Софи чувствовала себя в западне из-за своего увечья, они сделали из нее убийцу! Какая чепуха! Одно из больших достоинств романа как раз в том и состоит, что никто, даже она сама, не знает, до какой степени она верит в свою болезнь и в какой мере эта болезнь реальна. Но, вопреки всему, мне хочется посмотреть картину.
Я жду Вашу корректуру, пока что получила лишь аппетитный анонс в сопровождении хорошей Вашей фотографии на фоне старых заборов и разорванной рекламы. Мой американский издатель горюет, что сам не опубликовал книгу вследствие недоразумения с Вашими агентами или бог знает каких еще причин. Сорокина пишет, что «Золотая рука» настолько ей понравилась, что она даже хотела Вам написать, дабы Вы знали, какой Вы настоящий художник и поэт, если Вы еще этого не знаете сами. Она как будто счастлива со своим мужем и деньгами, но считает, что жизнь скучна.
Я рьяно работаю над Китаем, тема эта настолько стала расхожей в настоящее время, что надо заканчивать побыстрей, или это все безнадежно устареет; лучше бы не позднее июля, потому что летом я странствую по миру и работать не смогу. Час за часом проводила я за чтением и за писанием, оставив себе только две недели на отдых, так как усталость и особенно перенасыщенность грозили «перебором с Китаем», как бы Вы сказали. Я покатила в Швейцарию, взбираясь все выше и выше то на поезде, то на фуникулере и спускаясь на лыжах. Вот бы Вы перепугались, если бы сидели на кресле фуникулера, подвешенном в воздухе на сто футов над поверхностью земли! Было холодно, гораздо ниже нуля. Уже пять лет, как я не катаюсь на лыжах, и каким же наслаждением было снова предаться этому занятию и с восторгом скользить по заснеженным склонам. В Париже продолжаются холода, самые сильные за последние сто лет. Видели Вы снимки, на которых Сена словно Северный полюс? Вернувшись, застала мою прекрасную новую квартиру в ужасном состоянии: старая американская дама с верхнего этажа забыла закрыть кран, и меня залило, все стены промокли. В ответ на мою жалобу мне были принесены извинения и обещана некая сумма, которой вполне хватило бы на ремонт. А теперь угадайте, какую штуку выкинула эта старая ведьма? Прямо на пороге комнаты консьержки внезапно умерла! И, разумеется, сделала это нарочно. Наследники ее, конечно, от уплаты уклонятся, ну и наплевать, я Вам рассказала об этом с единственной целью – показать, насколько порочны люди.
Я официально приглашена в Москву в мае, на неделю. Может быть, и поеду. События в Северной Африке нас ошеломляют. Вы помните Алжир, голубчик? Арабы нас больше не хотят, и мы должны уйти; мы ничего для них не сделали, буквально ничего, и они правы, что нас ненавидят. Однако правительство не осмеливается дать Алжиру волю, и даже коммунисты в этом случае на стороне правительства. Стало быть, мы на пороге войны, такой же кровавой, как в Индокитае, войны, которую нам предстоит проиграть. Когда целая нация поднимается против оккупантов, последние войну непременно проигрывают. Но прежде чем они с этим смирятся, должна пролиться кровь, много крови. Мы пытаемся войне противостоять – митингами и пр., но реальной власти у нас нет. Что Вы думаете о том, что происходит в России{377}? Интересно, не так ли?
Видела Эллен и Дика Райт, вместе с моим американским издателем. Дик в некоторой растерянности, не знает, какой политический путь ему следует избрать, он становится убежденным квиетистом и в деле изменения мира надеется отныне только на Азию и на Африку. Но можно ли таким образом оставить вне игры Америку и Европу?
Читала очень симпатичное интервью с Вами в «Пэрис ревью». Письма Блейка перечитаю, когда их опубликуют. Нравится Вам Лу Синь? Что Вы теперь собираетесь делать? Обдумываете новый, совершенно новый роман? Парижане предпочли бы собственными глазами лицезреть хорошего американца, ибо не верят в существование подобного раритета, несмотря на мои заверения. Так что приезжайте. Странно будет обрести Вас вновь в столь сильно переменившихся обстоятельствах, но это неважно, все уладится.
Жду Вас. С нежностью
Ваша Симона
273. 12 июля 1956 г.
Дорогой мой, и только мой Нельсон. Не писала целый век, потому что мне слишком много надо было рассказать, и я ждала хотя бы одной спокойной половины дня, которая позволила бы мне всласть наговориться с Вами… ее так и не оказалось. И сегодняшняя тоже не слишком спокойная, поскольку через два дня я уезжаю из Парижа на несколько месяцев, а дел надо сделать уйму. Тем не менее Вы получите длинное письмо, даже если мне придется писать его урывками, отрывая минуты от сна и работы. Я не очень обеспокоена тем, что долго Вам не писала, я говорила себе: он поймет, потому что Вы знаете, что значит настоящая работа и что значит настоящее письмо. Вы ведь всегда все понимаете. Я тоже, милый, понимаю все. Ваше заявление насчет «тех, кто не возделывает свой сад», и фотография, на которой Вы похожи на обезьяну, меня нисколько не огорчили, все это вполне «уложилось у меня в голове», как Вы говорите, потому что ясны причины. По ним же, надо думать, Вы звонили из Нью-Йорка, а потом не перезвонили, я все это прекрасно поняла. Мне бы это не понравилось, я слишком эмоциональна. Слышать Ваш голос, но не видеть при этом лица – ну уж нет, не теперь, после всего, что было, на меня бы это произвело непереносимое впечатление.
Убить это было нелегко – так говорите Вы. Да будет Вам известно, что нелегко было и мне, и в каком-то смысле до конца это никогда и не исчезнет. Ладно, я построила себе новую жизнь. Но моя любовь к Вам остается больше, чем просто воспоминанием, я по-прежнему чувствую к Вам глубокую привязанность, нас связывают узы теплые, живые, чудесные, неразрывные, и я Вас понимаю, как, знаю, и Вы понимаете меня. Необычайная наша близость с самого начала повергала меня в изумление, оттого что Вы, человек столь близкий моему сердцу, так отдалены от меня другими сторонами жизни. Я много думала о прошлом на протяжении последних недель, просматривая многочисленные вырезки из американской прессы, касающиеся Вас и меня, и сердце сжималось от тоски по озеру и по Вабансии, навсегда ушедшим из моей жизни. Но Вы-то в моей жизни остаетесь, и я надеюсь, что Вы приедете. На самом деле, история любви в «Мандаринах» значительно отличается от реальности нашей истории, я только эхо ее пыталась уловить. Никто не понял, что, когда мужчина и женщина расстаются навсегда, они продолжают любить друг друга истинной любовью, которая, возможно, никогда не умрет. Просто это не могло больше продолжаться. Когда я размышляю об этом на трезвую голову, я снова и снова осознаю, что никогда не смогла бы жить в Соединенных Штатах, и Вы, думаю, не смогли бы надолго остаться в Париже, а вариант поездок туда-сюда тоже уже не мог нас устроить. Да, могу Вас уверить, и только Вам могу это сказать, для меня это тоже было тяжело.
Голубчик, каким образом Вы вновь угодили в очередную передрягу? Как получается, что, серьезно поразмыслив над тем, что следует делать, Вы в результате неизменно выбираете ошибочное решение? Расскажите мне поскорее, как развиваются события этого дела. Может статься, что прошлое Ваше похерено и ничего плохого не последует. Но паспорта Вы, по крайней мере, добились? И все еще хотите приехать?
Посмотрела «Золотую руку». Это стыдно. Но все же есть несколько удачных моментов; появление Мэкина на экране меня взволновало. Я вспомнила желтую бумагу машинописного экземпляра романа, который я впервые прочла, лежа на Вашем мексиканском одеяле. Синатра в роли Фрэнки мне понравился, несмотря на пошловатость. Восхищена его другом, тем, что ворует собак, и партия в покер тоже удалась. Но все, что касается наркотиков, испорчено и смердит. Что касается Вашей книжки{378}, мне очень понравилась первая часть, понравился Дав, неизменно заставляющий страдать самых для него дорогих людей. Мне кажется, здесь Вы воспользовались Вашим самым поэтическим, самым сильным и волнующим стилем. Но во второй части звучат слишком явные перепевы других Ваших книг, Дав превращается в марионетку, вокруг которой концентрируются события, в нем больше нет ни жизни, ни убедительности. Напишите еще раз то, что Вы называете книгой для себя, если сможете. О Вас написаны десятки рецензий. Некоторые находят Вас самым крупным американским писателем, другим все в Вас отвратительно. Вы что-нибудь зарабатываете?
Ну, все, больше нет времени. До осени свой «Китай» я не закончу, буду работать над ним все лето. В настоящий момент кончаю большую статью для «Т.М.»{379} и пишу комментарий к одному превосходному фильму о Китае, который как раздает представление о сегодняшней ситуации в этой стране. Пусть, и это уже для меня началось, будет «перебор с Китаем»! Именно работа составила самую суть моей жизни в эти последние месяцы. Весна гнилая, никто ее даже и не заметил. И то же продолжается летом, так что я осталась в Париже и работаю, как лошадь.
Что касается России, то я намекала на XX съезд и на доклад Хрущева, что-то ведь произошло в их мире, разве не так? На мой взгляд, что-то крайне важное. Французские коммунисты не знают, как реагировать на эти перемены, они шарахаются из стороны в сторону и выглядят хуже, чем всегда.
Чтобы «отдохнуть», собираюсь проехать всю Югославию, а потом побывать в Греции и Стамбуле. А через шесть недель автомобильных безумств на внушающих ужас дорогах наступит настоящий отдых в форме рабочего пребывания в Италии вместе с Сартром. Пишите, на сей раз я отвечу быстро.
Постарайтесь вести себя разумно, дорогой мой. Нежно Вас целую, о моих чувствах Вам известно.
Ваша Симона
274. ноябрь 1956 г.
Дорогой мой. Мое длинное письмо, отправленное несколько месяцев назад, осталось без ответа. Мне бы очень хотелось знать, что с Вами случилось. Приедете Вы в этом году или нет? Ваши друзья терпеливо и с нетерпением ждут Вас. Вы трудитесь? Над чем? Где? Как?
Возможно, Вы вообще не получили этого письма и думаете, что я сержусь на Вас, за то что Вы рассердились на меня? Но, по крайней мере, Вы же не рассердились всерьез? Этого быть не должно.
Поговорите со мной. У меня сердце болит, когда я ничего о Вас не знаю, я этого не люблю, так же, как и Вы.
Двухмесячное путешествие по Греции – на яхте и в машине – было чудесным, но люди там такие бедные и такие печальные. Потом шесть недель были с Сартром в Риме, оба работали по десять часов в день. Я почти закончила свою книгу о Китае, не слишком удачную, поскольку сюжет труден, но читатели смогут кое-что из нее почерпнуть. А со вчерашнего дня я дома и рассчитывала на Ваше письмо. Снова принимаюсь за работу. Мир страшно мрачен в наши дни, Вам не кажется?
Пожалуйста, пишите. Вы в моем сердце навечно.
Ваша Симона
1957
275. 1 января 1957 г.
Дорогой мой. Никому на свете я не могла бы пожаловаться на то, что Вы со мной нелюбезны, я и не думала так никогда, и никогда ничего подобного не говорила. Однако спасибо лжецу, что он солгал, тем самым побудив Вас написать мне письмо. Я ждала Рождества: «Если он и тогда не объявится, если даже открыточки не пришлет, значит, рассердился на меня смертельно». Это чрезвычайно бы меня огорчило. И вот получаю от Вас открытку и даже письмо. По разным причинам и открытка, и письмо меня опечалили: Вы так на себя досадуете! Поверьте, Вы ошибаетесь, огонек, который всегда освещал Вас изнутри, не погаснет никогда; глаза мои видят его и отсюда, издалека, через моря и горы. Я также вижу отсюда, что Вы вовсе не чучело. Последние годы жизнь слишком уж сильно Вас потрепала, поэтому, наверное, сами Вы не замечаете своего света, но он существует. Позднее, когда все утрясется и борьба утихнет, Вы снова станете самим собой. Снова начнете писать, поскольку Вам есть что сказать и Вы хотите это сказать, напишете отличную книжку, и вновь почувствуете удовлетворение. Я не пытаюсь Вас утешать, просто говорю, что думаю и в чем уверена. Уверена, что Ваши парижские друзья увидят Вас таким, какой Вы есть, и обрадуются встрече, а я буду просто счастлива Вас увидеть. Я не оставляю надежды. Я тоже изменилась. Из женщины зрелого возраста, но «молодящейся» превратилась почти в старуху; уже не выгляжу молодой, Вы будете печально удивлены, когда меня увидите. Милый мой, прошло почти десять лет, с тех пор как мы встретились в Чикаго. Огромный срок. Но не для моего сердца.
Книга моя о Китае закончена, нельзя сказать, что хорошая. Во всяком случае, в нее не слишком много вложено от меня самой. Я собираюсь предпринять кое-что совершенно в другом жанре – воспоминания о детстве и юности, не ограничиваясь просто рассказом, а пытаясь ответить на вопросы: кем я была? каким образом стала тем, чем стала в моих взаимоотношениях с миром, в котором жила и живу? Подобное предприятие очень меня увлекает, даже если мне и не удастся полностью его осуществить{380}.
Мы все потрясены событиями, произошедшими в Советском Союзе и в Венгрии. У меня есть шанс поехать в Польшу, но это уже другая и долгая история.
Пишите иногда. Ольга, Бост, Сартр от всего сердца шлют свои добрые пожелания «хорошему американцу». А знаете, чего желаю Вам я: снова быть счастливым. Целую Вас и говорю «С Новым годом, с новым счастьем». С нежностью.
Ваша Симона
Олгрен в 1957 году напишет только одно письмо, он по-прежнему в подавленном состоянии, по-прежнему тоскует по чуду на Вабансии, по их совместной жизни и путешествиям.
