Текст книги "Трансатлантический роман. Письма к Нельсону Олгрену. 1947-1964"
Автор книги: Симона де Бовуар
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 49 страниц)
Эта проблема раскаяния – для немцев решающая. На всех лекциях и дискуссиях, да и в частных беседах у них одно лишь на устах: угрызения совести. Однажды Сартр говорил с ними на эту тему три часа кряду. В сущности, все или почти все немцы, с которыми мы встречались, – антифашисты (или хотят слыть таковыми); многие из них коммунисты, и все полагают, что Германия должна покаяться, и испытывают угрызения совести. Позиция Сартра заключается в том, что они действительно должны признать коллективную ответственность за все совершенное и сохранить чувство вины, ибо в определенном смысле все виновны в том, что случается, и в особенности – в твоей родной стране. Однако чувство вины и признание ответственности не означает ни стыда, ни униженности, ни угрызений совести, а лишь осознанные намерения правильно действовать в будущем. Тема эта живо интересует большинство студентов, писателей, интеллигентов, с которыми мы разговаривали, они упорно спорят между собой, именно эту проблему «вины» хотят они обсудить немедленно.
После обеда – прием в муниципалитете. Это некий совет, управляющий городом под контролем союзников. Скучные речи, пустые слова и впустую потраченное время. Потом в унылом – о, каком же унылом – кафе мы пили нечто вроде пива, с отвратительным запахом, и рассматривали публику. Там мы почувствовали, что мы и в самом деле в Берлине, и дело пошло получше. Когда американцы пригласили нас поужинать, мы предвкушали отличную еду и выпивку, поскольку самые богатые из союзников именно они. Увы, мы попали в западню, оказались в ловушке! Они затеяли трехчасовую дискуссию, о которой я уже говорила, вовсе без напитков, если не считать чашечки эрзац-кофе ровно в полночь! Печально. Итак, дискуссия с немцами на тему о раскаянии, надежде, свободе. Очень интересная. Я познакомилась с весьма привлекательной женщиной Анной Зегерс. Вы что-нибудь слышали о ней? Автор романа «Седьмой крест», по которому снят превосходный фильм, гораздо лучше книги. Белоснежные волосы, прелестное лицо, улыбка, особенно глаза. Настроена как коммунистка, нападала на Сартра, но довольно мило. Как обычно, католики, протестанты и коммунисты сменяли друг друга. Все тянулось бесконечно долго и почти все время на немецком языке, которого я не понимаю или понимаю плохо. Я падала от усталости.
В субботу утром снова Берлин, хождение по улицам вместе со знакомыми французскими журналистами (один из них – бывший ученик Сартра). Снова вернулись на Курфюрстендам. В среднем немцы зарабатывают от 200 до 300 марок; то, что можно купить по карточкам, стоит не больше 40 марок. Стало быть, покупая лишь им положенное, они тратят 40 марок, и этого едва хватает на две недели жизни. Отсюда потребность в черном рынке, где все безумно дорого, им и не подступиться. Пачка сигарет (двадцать штук плохих французских сигарет) стоит 30 марок, фунт масла – 800, и все в таком роде. То же самое и с вещами. К счастью, вещей, как правило, у них за последние годы накопилось много, больше, чем у американцев и французов, так что и сейчас еще хватает. Многие женщины носят меховые шубки, правда, никакой косметики, и большинство ходит в брюках; мещанское сословие щеголяет в дорогих пальто. В действительности наблюдается достаточно ярко выраженное неравенство: да, значительная часть населения живет в убогих лачугах, но некоторые наслаждаются прекрасными квартирами в центре. Занятное явление: ни одна лавочка не торгует дешевыми или хотя бы не слишком дорогими вещами (почти никто не торгует обычной одеждой, обувью и т. п.), зато многочисленные роскошные магазины на первых этажах разрушенных домов предлагают платья за 2 000 марок, драгоценности, столовое серебро, старинные книги, бесценный фарфор и пр. Немцы продают свои драгоценности и фарфор ради хлеба насущного. Никогда и нигде я не видела столько хрупких китайских сервизов, тончайшего стекла и редких книг, как в этом нищенском городе. Огромное количество антикваров. Еще один любопытный феномен – «обменный магазин»: горы обуви, рубашек и пр., но купить ты не можешь ничего, только обменять на то, что нужно владельцу лавки. Это прекрасно организованная торговая структура. Все лавочки, кафе, все живое располагается в подвалах. Люди довольствуются укреплением того, что не полностью рухнуло, а дальше высятся руины.
Мне объяснили, что самой большой трудностью при восстановлении Берлина окажется его разрушение, потому что, как я уже сообщала, стены крепкие и держатся хорошо. Сегодня несколько вагонеток очищают проезжую часть улиц от камней и кирпича, но этой малой уборки уже явно недостаточно.
Обед с французским лютеранским пастором, который, хоть и христианин, а полагает себя экзистенциалистом. Мне он понравился, по крайней мере, не прибегал ни к фарисейской морали, ни к предвзятым социальным суждениям, подобно здесь же присутствовавшему омерзительному генералу. Этот пастор часто посещает семерых главных нацистских преступников, которые избежали смертного приговора на Нюрнбергском процессе, в частности Гесса и прочих, и хорошо о них отозвался. После слишком короткого отдыха возвращение в Берлин. Не знаю, почему шофер (французский солдат) тоже взял на себя инициативу покатать нас по городу. И мы с Сартром вдвоем катили по предместьям, вместо того чтобы ехать на коктейль. Туда в результате явились с опозданием на час, что, конечно, заслуживает порицания, однако не в большей степени, чем сам коктейль: двести персон, все очень важные, речи и вспышки магния – беспрерывно. Немецкая католическая писательница, эта уродина, подарила мне орхидею, говоря, что я сама будто бы напоминаю орхидею! Их изумляет, что экзистенциалистка – и вдруг совсем не страхолюдина. Везде нас с Сартром объявляют мужем и женой. Им известно, что это неправда, они же делают вид, что верят в наш брак, так как было бы аморальным приглашать нас вместе, если мы не супруги. О, эти люди! Они смердят. Начало письма я писала, как раз вернувшись с этого вонючего коктейля, который имел место в прекрасном доме на Курфюрстендам, и меня еще колотило от раздражения. Сартра я оставила в Берлине с друзьями.
В воскресенье, в другом большом и унылом кафе, где клиенты поглощали унылую серую пищу (по цене нескольких карточек), я пила какой-то дрянной напиток и прочла рассказы О’Хара. В 2 часа явился Сартр в сопровождении человечка; все утро они вели дискуссию с маристами{139} и католиками. Так вот, маристы и даже русские, послушав его, поняли, что он ничего общего не имеет ни с нигилистами, ни с продажными приверженцами американского капитализма, что он действительно левый, сторонник реальной и конкретной свободы, справедливого построения общества и т. д., и, поняв это, сделались так радушны (я имею в виду русских), что пригласили нас в свой клуб. Но до того состоялся мерзкий обед в английском клубе с мерзкими людьми, среди них женщина, уродливей которой я в жизни не видела (не та, про которую я уже писала, другая: когда я встретила первую, я еще не знала второй, действительно самой безобразной). Она профессор философии в Берлинском университете: совершенно мужское лицо в прыщах, очки, тучный женский торс в черном шелке – сочетание невероятное. С нами раболепна до крайности, какой-то жирный слизняк, пресмыкающийся и вкрадчивый, вне себя от любви к Франции и прочее. Блевать хочется.
Во второй половине дня, к счастью, пошло гораздо лучше, состоялась встреча с дюжиной студентов, мальчиков и девочек, с которыми мы поговорили спокойно, дружелюбно и с пользой. Они рассказали нам, до какой степени сурова материальная сторона их жизни: почти нечего есть, почти нет книг, бесконечные переезды в поездах и автобусах, по часу, а то и по два утром и вечером, причем в поездах так тесно и так холодно, что даже читать невозможно. Вина и надежда – вот что занимает их мысли, все еще и навсегда, выглядят они смятенными, трогательными, преисполнены усердия и, вопреки всему, пытаются жить. На самом деле, как они признались, вовсе не все немецкие студенты похожи на них, многие сохраняют яростный национализм, ограниченность и плохо настроены. Но эти, скверно одетые, бледненькие, меня по-настоящему взволновали, особенно девочки с их штопанными чулками и плохонькой обувью, жиденькими волосами и прекрасными глазами.
Наконец – какое испытание! Состоялась премьера «Мух». Для этого и понадобился мне вечерний туалет, в результате даже и недурственный, просто длинная черная юбка и красивая блуза, то и другое мне идет, и я не слишком-то противилась этому переодеванию. Что касается спектакля, то это просто стыд. Постановщик со всей решительностью превратил пьесу в нигилистическое произведение, полностью уничтожив некоторые сцены и направляя актеров таким образом, чтобы получить нечто совершенно противоположное задуманному Сартром. И все выглядело уродливо – костюмы, жесты, декорации, все. Никто не способен изуродовать веши лучше немцев, если они как следует постараются. Актеры все время орали, потели, катались по полу, кубарем летели с лестниц: просто сумасшедший дом какой-то. Французы единодушно расценили это как провал. Но немцы полчаса аплодировали, для них это был настоящий триумф, отчего приезд Сартра становится в их глазах событием. Сам Сартр, когда его вытолкнули на сцену и устроили ему овацию, меня просто умилил, настолько подобный успех, основанный на столь очевидном недоразумении, приводил его в замешательство и удручал. Увенчалось все долгим ужином в русском клубе со скверной едой и разливанным морем водки. Приятно было побеседовать с немецкими и русскими коммунистами, они действительно вызывали симпатию, произносили дружелюбные речи, в то время как французские коммунисты, и Вам это известно, готовы разорвать нас в клочья. Мы сумели объясниться по поводу многих вещей.
Всем мы объявили, что уезжаем вчера, чтобы еще на два дня остаться инкогнито и делать все, что нам вздумается. В результате прекрасно провели день. Отправившись спозаранок на поезде в Берлин, мы много ходили по городу, заходя в кафе и разглядывая людей. Не обошли и пивных. Так вот, за весь день (с 10 часов утра до 3 часов ночи) нам не удалось раздобыть никакой пищи, поскольку у нас не было карточек. Что касается так называемых кофе, пива и пунша, то это была запредельная гадость. Собственными желудками познали мы Германию для немцев. Есть всего одно большое кафе, где играют два оркестра, люди танцуют, другие люди пьют, и все курят; это чуть-чуть напоминает старый Берлин, но то, что там едят и пьют, не поддается описанию! В 19 часов нам удалось попасть на отличный спектакль в лучшем кабаре. Это было ревю артистов мюзик-холла, с танцами и песенками на тему современной немецкой жизни. На первый взгляд, очень смешно, по сути же – мрачно и тревожно. Саркастические смешки по поводу нищеты немецкого народа, союзников, которые наперегонки закармливают этот народ прекрасными речами, возвышенными идеалами, коммунизмом, реализмом, экзистенциализмом, клятвами и надеждами, и при этом ни обуви, ни хлеба. Лучше в этом жанре ничего не видела. Поскольку до 3-х часов ночи мы проговорили кое с кем из интеллигенции, легла я поздно. Потом был последний и очень скучный обед с дипломатами. Эти официальные лица ухитряются, живя в Берлине, не заметить ни одного немца. Они оторопели, узнав, что мы ездили на метро – сами они до него не снисходят. Их образ жизни – исключительно и отвратительно французский: интересуются они только супружескими изменами, скандальчиками, ничтожными сплетнями. Безмозглое отродье, ни сердца, ни живой крови, ни энергии, и, кроме шикарных квартир и обязательной болтовни, ничто их не занимает. Дело происходило у посла, самого важного француза в Берлине. Комическая интермедия: пока я Вам писала это нескончаемое письмо, приходил некий молодой субъект – сообщить, что Сартр стибрил пальто посла, оставив ему взамен свое! Я, конечно, заметила после обеда, что пальто на Сартре почти волочится по земле, и могу вообразить, каково было послу натянуть на себя пальтишко Сартра. Бедняга совершенно растерялся, даже как будто и рассердился. Я очень довольна. Уж очень гнусный тип этот министр.
Ездили смотреть «Убийцы среди нас»{140}. Если когда-нибудь эту картину покажут в Чикаго, бегите бегом, чтобы увидеть. Разумеется, речь идет о чувстве вины, прекрасно передано ощущение Берлина и немецких проблем.
Ну, вот и снова я, мой дорогой. Завтра в полдень отъезд, прибытие в Париж в четверг вечером. Пакет сей снесу на почту; разве можно называть это письмом? От Вас я никогда такого огромного не получала. Надеюсь, что Вы проявите терпение в дешифровке, поскольку от меня потребовалось много терпения, чтобы его написать. Я бы еще уйму всего могла бы рассказать. Это путешествие дает пищу для размышлений. На сегодня же хватит. Какой же великой любовью надо любить человека, чтобы послать подобное письмо, да еще и на иностранном языке. Если захотите доподлинно узнать, до какой степени я Вас люблю, подсчитайте количество использованных мною знаков: сколько а, сколько б и т. д. Запишите это число, затем помножьте его на 10 345, и Вы получите примерное количество поцелуев, которыми я намерена Вас одарить в течение жизни.
Ваша Симона
68. Пятница, 6 февраля 1948 г.
Нельсон, любовь моя. Всегда приятно вернуться в Париж и обнаружить там ласковое Ваше письмо. В поезде я знала, что найду его, отсюда и возникала иллюзия, будто я еду к Вам. Нет, милый мой, пожилая дама на детских фотографиях не имеет никакого отношения к бабушке, это кто-то вроде кормилицы, о которой мне рассказывали (сама я ничего не помню), что она была очень славная и я ее безумно любила. На фотографии, где я уже большая, я выгляжу неловкой и уродливой, знаю. Я даже сомневалась, стоит ли ее посылать вместе с другими, но Вы должны знать все. Да, я была несговорчивой девицей; лет до десяти у меня случались приступы страшного гнева против взрослых, я могла так возопить на улице или в общественном парке, что ко мне начинали сбегаться благонамеренные дамы с конфетами, дабы узнать у моей бонны (уже другой), не мучают ли этого ребенка. Они пытались меня ласково погладить по головке, а я в ответ отчаянно брыкалась. Я была способна броситься на землю и вопить, лягаться часами. Позднее я стала набожной, любила Господа, смирилась – на какое-то время. Я Вам об этом много чего порасскажу на Миссисипи. Ну а вы? Почему бы и Вам не прислать старые фотографии? Или новые? Вот Вам еще три моих. Та, что напечатана в газете, сделана на вокзале, когда мы приехали в Берлин, на других все разъяснения написаны на обороте. Думаю, что с этими Симонами Вы не знакомы, я и сама их не знаю, и все же посылаю Вам, ибо они считаются Вашей женой, которую Вам полагается любить.
Я видела «Месье Верду» на Бродвее, вдень выхода его на экраны. Была скорее разочарована, хотя, надо признаться, многого ждала, как от «Золотой лихорадки». Я люблю Чарли и очень боюсь, что он умер, а Чарли Чаплин его не заменит. Конечно, есть замечательные моменты, но самому персонажу не хватает правды – я не так верю ему, как верила прежде Чарли. Не то чтобы Чаплин построил свой сценарий слишком дерзко, наоборот, он скорее грешит застенчивостью, неумением точно определить, кто такой Месье Верду, не определена также позиция относительно поэзии и реализма, вот почему результат не впечатляет, как Вы говорите. И все же интересно, однако я надеялась увидеть что-то на уровне великого Чаплина. Я Вам говорила, что встречалась с ним в Нью-Йорке? Целый вечер выслушивала его разглагольствования, и сам он тоже в какой-то степени меня разочаровал, хотя у него и были очаровательные моменты. Однажды в Утрехте, в маленьком музее я обратила внимание на картины художника былых времен, художника неумелого, неловкого, наивного, но в превосходных его портретах была душа и обаяние. Потом он побывал в Италии, где восхищался Тицианом и итальянскими виртуозами. Вернувшись, уже ничего хорошего не написал, – художник кончился. Очень опасаюсь, как бы подобное не случилось и с Чаплином. Что-то пропало с тех пор, как он знает, что именно хочет делать, и тем не менее это ему никак не удается. Я сержусь на него за это, потому что очень сильно его любила. Даже в «Месье Верду» есть ослепительные выдумки. Вы согласны?
Хочу предоставить Вам случай меня посрамить, ибо я не из тех, кто любой ценой и во что бы то ни стало жаждет победы. Перечитала «Сын Америки» и «Черный» (бегло) и признаю, что «Сын Америки» намного лучше, Вы были абсолютно правы. В данный момент коммунисты нападают на Райта самым подлым образом, суют его в общую кучу с Сартром и плюют на них обоих, распространяя при этом самые отвратительные и пошлые сплетни. По мнению одного молодого критика-коммуниста, мы больше не имеем права напоминать о плачевных условиях жизни обездоленного люда, цветных, бедных, короче – всех отверженных, кем бы они ни были: отныне следует воспеть Надежду! Райта он обвиняет, во-первых, в том, что тот публикуется в «Тан модерн», во-вторых, что неграм он придает черты скотские, жестокие, примитивные, в то время как на самом деле они столь же безупречны и цивилизованны, как образцовые коммунисты. Он утверждает, что Райт специально придумывает расовую дискриминацию, чтобы помешать белым и черным пасть в объятия друг другу, к чему они стремятся всей душой. Как бы мы ни относились к Райту, какие бы оговорки ни делали на его счет, сей образец коммунистической критики представляет собой одну из самых больших подлостей, когда-либо попавшихся мне на глаза. Автор опуса – бывший ученик Сартра{141}, которому тот постоянно помогал, когда он был молод и неврастеничен, который до сих пор продолжает присылать Сартру свои книги с теплыми посвящениями и при этом льет на него помои в газетах. Если я вообще об этом говорю, то лишь потому, что эта писулька появилась сегодня и всех нас вывела из себя. В длиннющей статье о хорошей и плохой американской литературе все авторы-коммунисты фигурируют, разумеется, среди хороших, а не коммунисты – среди плохих. Вы над этим посмеялись бы, как над Бромфилдом, хотя по прямо противоположному поводу.
Сейчас 22 часа. В нашем с Вами распоряжении прекрасный вечер. Я уже поужинала, одна, очень легко и теперь сижу в «Де Маго», совершенно пустынном в этот час. Тепло, уютно, пью коньяк, держа Ваше письмо на коленях. Ваша улыбка плывет в тумане, на расстоянии в три месяца, с каждым днем она становится все ближе, и с каждым днем все глубже моя любовь к Вам; Вы делаете меня счастливой.
Итак, в четверг утром я выехала из Берлина. Комфортабельный поезд со спальными вагонами, но без вагона-ресторана. Нам приготовили бутерброды; мой организм, к несчастью, не принимает масла, не могу его есть. Нет, совсем не могу, и, пожалуйста, не пытайтесь изменить меня, когда по возрасту я Вам почти в бабушки гожусь. Поскольку хлеб, естественно, был намазан маслом, Сартр, очень довольный, уничтожил весь запас бутербродов, а я целые сутки стоически затягивала потуже поясок. На территории Германии продолжалось это тягостное ощущение неправильно выбранной позиции – на стороне победителей. На границе между русской и американской зоной поезд остановился, все немцы обязаны были выйти и ждать на холоде, пока проверят их паспорта и пр. Они улыбались, неся за спиной рюкзаки и жалкий свой багаж, и я вспомнила такое же долгое унылое ожидание на холоде и под дождем, такие же переполненные и грязные вагоны, в то время как немцы сибаритствовали в спальных вагонах. Теперь, в обратной ситуации, нам было не по себе, мы как бы чувствовали себя виновными. Не нужно было ни выходить, ни даже ждать, наши вагоны продвигались вперед беспрепятственно. На следующий день мы оказались в Бельгии. Увидели невероятное: кокетливые и чистенькие городки – ни руин, ни обломков! Я читала переписку Ван Гога. Очень горюю, что она не переведена на английский. Вы влюбились бы в этого человека, нет никого лучше, теплее, чище, даже Вы не можете его превзойти. На Миссисипи я расскажу Вам, каким образом Ван Гог отрезал себе ухо и принес его в обертке из прекрасной шелковой бумаги одной девице из борделя и почему он покончил с собой после долгого тяжкого труда, не сумев продать больше ни одной картины и не увидев больше ни одной статьи. Он переносил все тяготы, не переставая работать, любить людей и искусство. Я расскажу Вам о его замечательном брате, который всю жизнь содержал Ван Гога, давая ему возможность работать, и умер от горя через шесть месяцев после того, как брат покончил с собой в приступе безумия. Красивая история об одном из великих – я в этом убеждена – художников.
Я хочу вернуться домой, мой милый, немножко почитать и задремать в Ваших объятиях. Если хотите продемонстрировать Вашу деловитость, справьтесь о возможных вариантах проезда из Нового Орлеана в Веракрус. Разумеется, больше трех дней в Мехико мы не останемся, потому что городу не хватает обаяния, тогда как страна просто восхитительна. Ответьте-ка мне, мой дорогой, что Вы думаете о том, чтобы мы заключили между собой некое соглашение. Поскольку оба мы люди властные и в равной степени любим все организовывать и планировать, предлагаю разделить сутки на две половины. Вы будете ночным организатором (говорят, что Вы это умеете), и я слепо готова Вам подчиняться, а я, со своей стороны, займусь дневным досугом, и здесь Вы будете слепо подчиняться мне. Ну, как?
Воскресенье
Скоро Вы получите из одного нью-йоркского журнала 250 долларов, которые мне удалось для нас заполучить. Пожалуйста, не отдавайте их крашеной блондинке, не просаживайте в покер и не проедайте на ромовых бабах. Сохраните их для нашего путешествия. Надеюсь скоро добавить к ним и другие. Эти мне достались легко: дала одну главу из моей книги о женщинах некоей новой газете, которая должна была выйти, но не вышла. Я положила в карман 500 долларов (из них половину растратила в прошлом году, еще не зная, что мы отправляемся в путешествие), но текст использован не был, что и прекрасно, так как газета эта, как мне сообщили, входит в ту же гнусную шайку, что и «Таймс», и «Фэмили лайф». Теперь, если найду покупателя, могу продать вещь еще раз.
Сохраните ли Вы для меня ту хорошую английскую книжку? Я с наслаждением открою ее на Миссисипи в те дни, когда у Вас будет дурное настроение и Вы не станете со мной разговаривать. В подобных случаях я предпочитаю книгу слезам. Снова усердно тружусь над книгой о женщинах. Когда она будет закончена, мой дорогой, мужчины будут знать о женщинах все и, боюсь, могут потерять к ним всякий интерес. Это, безусловно, произведет в мире революцию. Для крокодилов же и лягушек это совершенно не важно.
Только что ко мне подходил очень красивый американец с черной шелковистой бородой, с глазами и волосами черного бархата, тот самый, что несколько месяцев назад подарил мне розу. Мы встречаемся почти ежедневно и никогда не разговариваем. Но сегодня он приблизился к моему столику, чтобы пригласить на завтра к себе в ателье вместе с Эллен Райт, сам он художник, поэт, зовут его Пума: Вам это имя что-нибудь говорит? Он считает, что мой английский язык хорош, и я не понимаю, почему Вы – единственный, кого он заставляет корчиться от смеха. Полагаю, что по причине грубости Вашего собственного языка Вы теряете чувствительность к вариантам, более рафинированным. Интересно, удастся ли мне заставить Вас приревновать меня к этой пуме? Или же Вы до такой степени фат, что ставите крокодила выше пумы и уже ничего не боитесь? Это сумрачный бородатый романтик, очень молодой, настоящий любитель красивого английского языка, способный оценить его на слух. Ну что, задевает за живое? Забеспокоились?
Ах, нет, разумеется, нет, и Вы правы. Не знаю, побеждают ли крокодилы пум, но знаю, что моя лягушачья судьба связана с крокодилом. Жду Вас, мне Вас не хватает, жду, и буду ждать, пока снова не стану Вашей женой.
Ваша Симона
69. Четверг, 12 февраля 1948 г.
Мой дорогой. Я слишком много работаю, чтобы хоть малейшее событие вклинилось в мою жизнь. Очень хочется как можно скорее закончить эту новую книгу, ей посвящено все мое время. Я даже не пошла смотреть картины пумы. Спасибо за названия, но боюсь, что ничего этого нет в нашей маленькой библиотеке. В любом случае сейчас мне не до чтения; я куплю несколько книжек на время нашего путешествия и на после возвращения «к себе домой». Как Вы думаете, не слишком ли нахальным смотрится союз организованных крокодилов?! И вот Вам ответ от сообщества лягушек: «Совершенно невозможно Вам точно сообщить, когда именно будет послана к Вам наша самая драгоценная лягушка. Наверняка не раньше 1 апреля, наверняка не позднее начала мая. Будьте уверены, что Вас ждет такое вкусное, такое красивое и такое долгое угощение, что не столь важно, будет ли оно двумя неделями раньше или двумя неделями позже». Два месяца мы точно будем вместе.
Два или три дня назад я послала Вам кое-что, что должно Вас заинтересовать. Друг мой, Вы помните скульптора?{142} Он с большим успехом выставляется в Нью-Йорке, и Сартр написал о нем хорошую статью. Мне прислали каталог выставки с множеством прекрасных репродукций его произведений и с переведенной на английский язык статьей Сартра. Скажите мне, что Вы об этом думаете. Вы любите скульптуру? Я не очень, но именно эта трогает меня бесконечно, и мне хотелось бы сойтись с Вами во вкусах.
Моя русская подруга по-прежнему в плохом состоянии – температура и т. д. Как грустно, выглядит она уже наполовину мертвой, боюсь, и правда умрет через год-другой. Конечно, всегда она была эгоисткой, но полной жизни, огня, иногда очень нежной, приятной для зрения и слуха, с нею вдоволь можно было нахохотаться. Сейчас она похожа на страшненькую старушку, она безобразна, эгоизм ее обернулся проклятием, она никого не способна больше любить: сухая, ледяная, отчаявшаяся; и пороки свои она сознает. Даже муж, который проявляет к ней прямо-таки ангельскую доброту, желает ей смерти. Сама она в определенном смысле желает для себя того же. Ненавидя мысль о смерти, отказывается тем не менее лечь в постель и даже и не пытается лечиться. Виновная и невинная одновременно, она убивает себя, и мы убиваем ее. Мне всякий раз мучительно это видеть.
Репетиции пьесы Сартра вот-вот начнутся, и, как всегда, на пути у него множество препон. Кажется, я говорила Вам, что он написал эту пьесу, чтобы помочь двум подругам – одна из которых сестра Ольги{143} – стать настоящими актрисами. Увы, дело в том, что ни у одной таланта не оказалось. Это создает трудности: надо искать им замену, приглашать режиссера и т. д. С утра до вечера он воюет с людьми театра, и я вспоминаю свой собственный театральный опыт, показавший, какие чудовища все эти люди театра. До свидания, мой дорогой. Сегодня во второй половине дня собираюсь написать большой кусок своей книги. До свидания, до свидания.
Суббота
Разлюбезный мой весенний муж. Сегодня пришло от Вас хорошее письмо. Спасибо за фотокарточки, они превосходны. Откуда Вы их выкопали? Спасибо за литературные рекомендации. Я уже читала «Мисс Всех Скорбящих»{144}, мне понравилось, и «Эбони»{145}: Вы пишете туда? Я могла бы здесь его достать. Дорогой мой, Вы уж слишком чувствительны, раз Вас раздражает история с Родити. Ни к чему это. Даже с очень мудрым крокодилом может случиться, что он переспит с малозначительной женщиной. И потом, несмотря на свою посредственность, она как будто была сильно привязана к Вам. Так что смело можете себе сказать: «Ладно, большого зла я ей не причинил, потому что спала она просто с каким-то писателем». Или же: «Ладно, не такой уж посредственностью была эта женщина, раз держалась за меня». Вы получите таким образом удовлетворение, избавитесь от угрызений совести и испытаете чувство приятной гордости за себя. Однако Вы чувствительны без примеси тщеславия и поэтому, скорее всего, говорите себе одновременно следующее: «Я причинил ей зло» и «Она была сговорчивая женщина», – испытывая в одно и тоже время и угрызения совести, и стыд. Это уж слишком, мой дорогой. В конце концов Вы не нанесли никакого ущерба ни ей, ни себе. Я знаю истории и похуже, и даже сама была их сюжетом. Не скрою, я обрадовалась, констатируя в Вас подобную чувствительность, поскольку я сама такая. Не по любому поводу, конечно. Нередко я обнаруживаю истинно крокодилью толстокожесть, и только по отношению к тому, что действительно дорого моему сердцу, – к некоему «дичку», например, которого я люблю. Надо подумать над этой опасностью и позаботиться о том, чтобы не заставлять друг друга страдать, если уж мы оба такие хрупкие создания. Странно, однако. Уверена, что никаких специальных мер нам принимать не нужно, что нам не суждено причинить друг другу боли, и каждый проявит достаточно тонкости, угадывая любовь в сердце другого. Разве не так? Я начала заниматься паспортом, бронированием билетов, деньгами. Стала верить, что, возможно, увижу Вас через два месяца, максимум – через три. В любом случае увижу. Это реальность, а вовсе не греза! И сердце мое трепещет от радости.
Говорила я Вам о бывшем ученике Сартра, еврее, борющемся за Палестину? У него скрывались сионисты{146}. Его посадили в тюрьму на несколько месяцев. И буржуа – суд присяжных, состоящий из голлистов и католиков, все благонамеренные граждане. На какое-то время его выпустили, и вчера состоялся суд, на который явился Сартр. Все было коротко, но интересно. Он рассказал об этом молодом человеке, о еврейской проблеме. И судья, в кои-то веки славный человек, вел себя доброжелательно, почти поздравил молодого человека и, к нашему глубокому удовлетворению, приговорил его лишь к штрафу в 1200 франков (примерно 6 долларов). Мы страшно довольны. Потом я отправилась вместе с Сартром на репетицию его пьесы. Так как он хочет, чтобы играла некая Ванда, возникают невероятные трудности, потому что все в один голос утверждают, что она играет отвратительно. В результате приходится иметь дело с ужасными актерами, соответственно – со скверным режиссером, и все в таком же духе. Самое смешное, что эта самая Ванда внезапно проявила себя как настоящая звезда, совершенно неожиданно, и никто уже не мог отрицать, что она хороша. Теперь Сартр выставит вон плохих актеров и плохого режиссеpa – чистая комедия. Мне всегда любопытен момент, когда пьеса лишь рождается на сцене, актеры еще не выучили свой текст, и очень медленно, с трудом затея обретает форму. В этом есть что-то волнующее, как во время игры в покер. Ибо, даже если речь идет о хорошей пьесе, никто не в силах предсказать, будет она иметь успех или провалится, – слишком много тонкостей влияют на результат. В высоком качестве пьесы я убеждена, и мое мнение разделяют многие, хотя мы опасаемся, как бы она не повлекла за собой скандала – из-за политической своей подоплеки, из-за суровой критики в адрес как коммунистов, так и голлистов, пожалуй, по отношению к голлистам даже более суровой. В то же время поднятые вопросы и коммунистов выставляют в невыгодном свете. Посмотрим. Вчера, во всяком случае, проблема формулировалась иначе: при такой халтурной работе не скандала нужно ждать, а провала. Пришлось все похерить, бездарностей выкинуть, найти других актеров. Целая революция за один безумный вечер: каким-то чудом нашли и актеров, и хорошего режиссера. Вы знаете Жана Кокто? Это большой французский поэт, который много работал в театре и кино. Его фильм «Красавица и чудовище» сейчас выходит на экраны США. Гомосексуалист, 60 лет, совершенно обворожительный и необычайно интересный человек, друг поэта-вора Жана Жене. Я его очень люблю. Он прекрасно знает театр и решил участвовать лично в постановке пьесы Сартра, подыскать подходящих актеров, репетировать с ними, направлять их игру. Чтобы драматург был так заинтересован в успехе своего собрата по профессии и так бескорыстно ему помогал – такого случая еще не было! Обычно коллеги только и норовят сделать пакость друг другу. Кокто страшно тронул меня, – такая щедрость со стороны этого старого педераста, я была счастлива. Хочу подробнее Вам о нем рассказать. Он постоянно окружен потрясающими молодыми людьми. Одного из них, своего любовника пятнадцатилетней давности, он сделал лучшим актером французского кино. Действительно сделал все для этого красавца. И так забавно видеть их вместе, таких «женственных». Пожалуй, я питаю слабость к педерастам, когда они хороши, я имею в виду – не слишком специфичны и не отличаются от других людей, просто имеют определенные склонности в любви.
