Текст книги "Приёмыши революции (СИ)"
Автор книги: Саша Скиф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 47 (всего у книги 54 страниц)
Юровский скривился.
– Ну спасибо, хоть объяснили, Ольга Николаевна, я и так не знаю, как спастись от этих писак…
Они столько ждали этого дня, этого процесса… Но на третий день, на зачтение приговора пошли только двое – Татьяна и Анастасия. Остальным оказалось, по-видимому, уже не столь важно. Каким бы ни был этот приговор – главное, что он будет. Главное, что мир услышал правду… Ольга была занята «своими стариками» – Аделаидой Васильевной и её братом, Вырубовой и её матерью. Лили, разумеется, вернулась в Париж, а Анюта с матерью метались между желанием сбежать из изменившейся, странной и страшной для них страны и желанием остаться с обожаемыми царевнами. Ольга не таила иллюзий, понимая, что забота о них ляжет, скорее всего, на её плечи. Таня собирается вернуться в Усть-Сысольск, а там не лучший для больных женщин климат, Маша долгое время ещё не будет иметь постоянного дома, а о Насте нечего и говорить. Поэтому сейчас Ольга решала вопрос о том, чтоб продать или хотя бы сдать домик Надежды Илларионовны и перевезти обеих тоже в Новгород. Новгород – красивый, замечательный город, и она сможет заботиться и о них тоже…
– Кажется, вы две – главные отщепенцы семьи? – усмехнулась Римма, подавая руку при знакомстве, – по крайней мере, главных два потрясения…
– Потрясения тут, по идее, все, – возразила с улыбкой Татьяна, – но мы да, наверное, в наибольшей мере. То, что Маша вышла замуж за солдата – это легче воспринять, Олю с её работой-заботой тем более, а вот Настя с её профессиональным выбором и я, принявшая лютеранское крещение – это для них почему-то оказалось чересчур…
– Ну, хотя бы не я одна теперь главный предмет интереса, – кивнула Настя, – хотя ты-то вернёшься на свой север, а мне тут ещё оставаться… Вообще это очень грустно выходит всё-таки – опять мы разъезжаемся, опять между нами города, люди, дела…
Татьяна слегка приобняла её.
– Так ведь всё равно было бы, милая. Женский путь таков – мало шансов прожить всю жизнь вместе, свои семьи – разные дороги, письма и редкие визиты… Может быть, когда-нибудь мы всё же соберёмся все вместе, как мечтала Маша, а пока будем навещать, при возможности. Ты знаешь, я тоже не могу остаться – для меня слишком важно всё, что там. Я и в другом месте, конечно, нашла бы себе дело, но я уже нашла там, и бросать его не хочу. И теперь ведь это не вынужденная разлука, без права свиданий и переписок…
– Ну, это хорошо, что ты кроме работы что-то ещё себе в жизни резервируешь.
– Римма, для меня в жизни есть три важные вещи – моя семья, моя работа и ты. Три – это не очень много, поэтому ни от чего из этого я не хочу отказываться.
А потом состоялось событие уже менее массовое, но не менее, пожалуй, торжественное – выдача новых документов. Когда-то, недолгое время, у них уже были паспорта, но даже если бы они уцелели – теперь необходимо было внести в них некоторые изменения. Во-первых, для Марии, теперь Скворец и матери двоих (всё-таки двоих!) детей. Во-вторых, для Татьяны, пожелавшей оставить себе фамилию Ярвинен. Переоформлено было удостоверение Насти. Оформлено для Аполлона Аристарховича опекунство над Алексеем. И оставались последние драгоценные дни, даже часы до того, как их снова будут разделять расстояния, но связывать длинные, написанные поубористей для экономии бумаги, восторженные и драгоценные письма…
========== Осень 1919. Гостья ==========
Осень 1919 г, Москва
Великая княгиня Ксения была в сложном положении. Когда она, как и ближайшие её родственники, получила от Советской России приглашение на предстоящий процесс, посвящённый в том числе судьбе семейства последнего российского императора, она, как и её родственники, разумеется, отказалась принимать участие в планируемом низком фарсе. Попросту, хоть представителям иностранных держав и гарантировалась полная неприкосновенность – верилось в это в здравом уме мало кому, а рисковать своей свободой, достоинством и жизнью стоит ради чего-то большего, чем театральные представления большевиков. С прессой по этому поводу Ксения Александровна была весьма сдержанна, не показывая глубины своего возмущения и скорби, и просто ответила, что не верит, что большевики действительно могут предоставить полную и достоверную информацию о судьбе последней царской семьи, раз уж не предоставили до сих пор.
Однако когда уже на следующий день, благодаря телеграммам наиболее расторопных, не жалевших денег, чтобы оказаться первыми, газеты взорвались безумной сенсацией – ей стало не по себе. Она ещё готова была допустить, что отдельные представители прессы или повредились умом, или окончательно потеряли всякие зачатки совести, но когда на второй день не было уже ни одной газеты, которая не поместила бы о втором дне грандиозного процесса хотя бы самой осторожной и скромной заметки – и были это даже безусловно респектабельные издания, о бульварных газетёнках попросту не приходилось говорить – она поняла, что реагировать придётся. Первые просьбы прокомментировать к ней уже поступили, пока их ещё можно было игнорировать, но это не может длиться долго. Сестра расстрелянного императора не может не отреагировать на известие о чудесном воскресении её племянников, тем более при том контексте, в котором эта новость звучала. В глубине души она, пожалуй, могла б мечтать, чтоб этот день никогда не наступил, но будучи женщиной здравомыслящей, конечно, никогда бы так не сказала – глупейше было бы попрекать реальность за то, что она оказалась столь абсурдна в своей одновременной красоте и отвратительности. В том же состоянии смешанных чувств находилась и вдовствующая императрица, попеременно то понуждающая дочь скорее ехать в Советскую Россию и, по возможности, привезти сюда сразу всех «бедных детей», то с тем же жаром умолявшая её никуда не ехать, не рисковать собой. Ксения же понимала, что принимать решение нужно быстро, ввиду упоминания, что по окончании процесса и всех процедур, связанных с удостоверением их личности и оформлением новых подлинных документов племянницы планируют вернуться в те города, где проживали последний год, и тогда разыскать их будет значительно труднее, поэтому, не откладывая дела в долгий ящик, связалась с посольствами, поинтересовавшись, может ли она всё ещё воспользоваться высланным приглашением, хоть и уже не в связи с процессом, а для того, чтобы повидаться с родственниками, и вскоре получила ответ, что никаких препятствий к её визиту со стороны советского правительства не будет, но визит этот может быть ограничен сроком в неделю, а так же она должна предоставить полный список лиц, с которыми намерена повидаться. Не то чтобы что-то из этого было для неё удивительным – Ксения Александровна не столь давно покинула Советскую Россию, чтобы жаждать пребывать в ней долее недели, она полагала, для обстоятельного разговора с выжившими родственниками достаточно и дня, главное, чтобы хлопоты по их вывозу не заняли больше времени – вероятно, советская сторона будет чинить к этому какие возможно препоны, для чего в том числе и предусмотрен этот недельный срок, и возможной слежке за собой она тоже не собиралась удивляться. Но всё ещё большое количество иностранных наблюдателей и прессы в Москве позволяло ей надеяться, что они будут не слишком развязны в своих действиях.
О том, чтоб ехать одной, не могло быть и речи, но предложение Сандро, настроенного ещё более скептически, чем она, ехать вместе с ней, а лучше вместо неё, она решительно отвергла – «слишком много Романовых сразу» могут быть для большевистских властей слишком соблазнительным поводом для показательной нервозности, и в этом смысле лучше ехать представителю-женщине, чем представителю-мужчине, великая княгиня должна восприниматься как-то безобиднее, чем адмирал императорского флота. Для Сандро всё это звучало, конечно, совсем не убедительно, но ему пришлось попросту смириться. В конце концов в провожатые Ксения Александровна взяла знакомого датского доктора и его супругу, в которых понимание всех рисков всё же уступало обычному житейскому любопытству посмотреть на Советскую Россию.
Несколько удивила её скромная по количеству встречающая делегация, ни вооружённых отрядов, ни попросту достаточно большого количества зевак поблизости не наблюдалось. Как ей позже объяснили, широкой огласки о её предстоящем визите не было, так как нет никакого смысла объявлять о визите частного лица. К тому, что она частное лицо, она вполне привыкла, хотя толпа провожающих в Копенгагене была всё же значительной – в основном состоящей, конечно, из русских эмигрантов. Многие плакали и неуверенно порывались ехать с нею вместе, чтобы защитить дорогую княгиню, если вдруг что. Тут на неё некоторое внимание обратили лишь в связи с посадкой в машину, по виду явно правительственную, и только.
Их разместили в более чем скромной гостинице – той самой, где остановились и Ярвинены, что было очень удобно – большой удачей было б поговорить первым делом с Татьяной, которая, кажется, была наиболее сдержанна в своих высказываниях на суде, и всегда отличалась наибольшим в семье здравомыслием, и уже при её посредстве разговаривать с остальными. Но Ярвиненов на месте не оказалось – Татьяна, пользуясь возможностью, показывала детям Москву, и сейчас они ещё не вернулись. Зато туда сама явилась Ольга, уже извещённая о приезде тёти. Ольга задерживалась в Москве несколько дольше первоначально ожидаемого, в связи с хлопотами об имуществе Анютиной матери и наследстве. Дело в том, что, вкупе с возвращением имени и оформлением документов, решался вопрос об имуществе Романовых, ещё летом 1918 перевезённом в Москву. Понятно, что большая часть, как и недвижимое и движимое имущество до того, было добровольно-принудительно национализировано, но некоторая часть «личных вещей» – одежды, драгоценностей, икон, предметов искусства – была передана живым Романовым для раздела между собой. Теперь, собственно, Ольга решала судьбу своей доли, то есть, искала возможность продажи наиболее ценных вещей. С этим вопросом, по большому счёту, она и пришла к тёте – узнать, может ли она посодействовать в поиске покупателей за границей. Ксения, только недавно распаковавшая свой невеликий багаж, усадила племянницу в кресло, предложила кофе и некоторое время просто молча изучала её, отмечая произошедшие в ней перемены. Похудела, повзрослела, выглядит более серьёзной и, как ни странно, спокойной, уверенной в себе, чем была в прежней своей жизни. Во всяком случае, первое впечатление нервозности и отчаянья, которое было, когда она только переступила порог, вскоре сошло на нет. По-видимому, оно было больше следствием естественного волнения ввиду встречи с приехавшей родственницей и собственного впечатления Ксении от разговора о продаже драгоценностей. Хотя отказываться от него так скоро великая княгиня не спешила.
– Итак, – проговорила она как можно мягче, – ты нуждаешься в деньгах… И видимо, очень сильно нуждаешься.
– В них все нуждаются, тётя. А на мне, вообще-то, немощные старики. На себя саму я заработаю, проживу скромно, но нормально. А Анюте нужно серьёзное лечение, и этим должен заниматься кто-то, сама она, вы знаете, тогда все деньги спустила на благотворительность, на церкви. И мать её тоже нездорова… И мне сейчас нужно решить, искать им докторов здесь или можно и в Новгороде, но деньги в любом случае нужны. Так же и Аделаида Васильевна и Фёдор Васильевич, они не молоды, они оба сердечники…
– Ольга, благотворительность – это неоспоримо хорошо и важно, но своевременно ли сейчас? Может быть, о себе-то тоже стоит подумать?
Девушка отставила пустую чашку.
– А что о себе? У меня всё хорошо. Я, слава богу, молода, здорова, у меня любимая работа…
– Ты же должна понимать, о чём я говорю. Ты и мне всё это будешь говорить? Возможно, конечно, здесь не самое лучшее место для разговора…
Ольга некоторое время смотрела в лицо тёти озадаченно, а потом рассмеялась.
– Если вы о том, подслушивают ли нас – не знаю. Я б на их месте, наверное, подслушивала.
– На их месте? Господи, что за абсурд…
Ольга, кажется, не разделяла ужаса тёти, а находила эту тему даже забавной.
– Ну ведь это логично, тётя, вы приехали из капиталистической страны, и хорошо, если вы будете просто склонять меня уехать…
– Вообще-то, именно это я и собиралась, а что ещё? – Ксения поднялась и нервно прошлась по комнате, подошла к стоящей на бюро сумочке, в которой у неё лежали деньги, – возможно, у меня не хватит средств вывезти всех, и что-то продать – идея хоть малоприятная, но разумная… Пока ещё возможно.
– Тётя, о чём вы, зачем? Я никуда не хочу ехать. И остальные тоже.
Княгиня пододвинула племяннице бумагу и карандаш, намекая, чтобы она написала, если боится быть услышанной, но Ольга с той же улыбкой отодвинула лист.
– Всё проще, чем вы думаете. Мы действительно остаёмся, сами, мы не пленники здесь. Поверьте, им мы не настолько уж сильно тут нужны, они и без нас бы не грустили. И деньги мне действительно нужны не ради моей жизни, а ради тех, кто от меня зависит. Понимаете, здесь это всё просто никому не нужно. Все эти милые, дорогие и бесполезные вещи… Ну, что мне с ними делать? Надевать на танцы в клубе? Держать в сундуках и передать внукам, чтобы они тоже в свою очередь держали в сундуках? Здесь ценится более практичная красота. Я оставлю себе несколько самых памятных вещей, а остальное – если есть кто-нибудь в Англии или Франции, кто готов заплатить за это большие деньги, то пусть эти вещи оправдают себя, послужат благой цели. Вы ведь можете помочь мне найти достойных покупателей? Кажется, кто-то из наших уехал в Америку… В Америке, наверное, среди коллекционеров можно найти желающих…
– Ольга!
– Что? Это правда так уж кощунственно звучит, в свете того, что Анюта с трудом ходит, а Аделаида Васильевна всё время пьёт сердечные капли, которые тоже, вообще-то, денег стоят? Да, я готова передать эти вещи даже в посторонние руки, если эти руки больше за них дадут. Пусть зарубежный капитал нам тут послужит, а они, если чувствуют себя лучше от обладания какой-нибудь редкостью… А разве вы, или бабушка, или дядя Кирилл располагаете возможностью для их выкупа? Вот именно, вам самим нужны деньги, чтобы жить максимально возможно достойно, а вы надеялись повесить на шею датского двора ещё и нас? Да, мы одна семья, но всё же всё свою цену имеет. И привязанность к вещам – это вообще не очень хорошее чувство, особенно если вместо привязанности к людям. Если считаете, что будет более правильным найти покупателей в лице одного из родственных королевских домов, а не среди американских богачей, так сделайте что-то для того, чтоб именно так и было, я ведь об этом вас прошу!
– А я прошу тебя не говорить больше этих ужасных глупостей, прошу уезжать, спасать свою жизнь и достоинство, покуда возможно! Завтра может быть уже поздно. Ради чего вы остаётесь здесь? Поверь, я тоже не с лёгким сердцем покидала Россию, ни Дания, ни любое другое место родиной для меня никогда не будет. Но надо честно признать – нашей родины больше нет. Она погрузилась в пучину, как древняя Атлантида. И остаться здесь – значит совершить самоубийство.
– Как видите, нет. Мы были живы весь этот год, будем живы и дальше.
– Уверена? Сейчас вы нужны им, чтобы с вашей помощью наработать себе очки, чтобы обелиться перед цивилизованным миром, они используют вас как свои козырные карты, но что будет, когда шум утихнет, общественное внимание ослабеет, а они вполне удовольствуются своим выигрышем? Когда вы будете им больше не нужны?
– Я думаю, тогда они просто забудут о нас.
– Какая наивность! – Ксения подошла, подняла Ольгино лицо за подбородок и сказала уже более мягким тоном, – девочка моя, есть такое хорошее выражение – не искушай судьбу. Один раз вам удалось избежать смерти, второго раза может не быть. Глупо, беспечно и кощунственно отвергать шанс на спасение. Риск должен быть чем-то оправдан, что ты получишь, рискуя так?
Ольга смотрела в красивое, слегка тронутое возрастом лицо любимой тёти и чувствовала, как к горлу подступает ком. Голос дрожал, но сама она была тверда.
– Здесь моя семья. Маша, которая точно не уедет, потому что муж, которого она любит, не уедет. Алексей, который тоже твёрдо сделал свой выбор, хоть он и так юн. Мы нужны друг другу, мы должны поддерживать друг друга. Я нужна Анюте, этим старикам. Они мне не родня по крови, но они стали мне родными. И они – не уедут, и я не вправе их заставлять. И я должна перед ними, а я приучена отдавать долги, за добро – добром, за заботу – заботой. Аделаида Васильевна спасла мою жизнь, согласившись выдать меня за свою сбежавшую дочь. В то время, как её материнское сердце разрывалось от такой боли, она нашла в себе такое благородство, чтоб подумать о тех, кому хуже, и покровительство кому, в случае раскрытия обмана, могло ей стоить дорого. Теперь я обязана заботиться о ней, как заботилась бы о собственной матери, понимаете? И уважать её волю. И Фёдор Васильевич… Они многое перетерпели из-за меня, из-за меня погиб его сын, и это тоже счёт, который я должна оплатить. Кто я буду, если уеду, бросив немощных, неспособных о себе позаботиться людей выживать как знают? Буду не лучше этой Ирины, прости меня господи за такие слова. И у меня есть работа, которой я вообще-то дорожу. На которой меня всё ещё любезно ждут, так что лучше для меня не задерживаться слишком надолго, и возможно, я уеду, препоручив многие дела Насте… Да, чем-то таким я могла б, наверное, заниматься и где-нибудь в другой стране, только вот знаете, мне хочется трудиться для этой. А ещё я познакомилась с замечательным человеком, это старичок, профессор востоковедения, удивительно умный, замечательный человек. Который остался сейчас один и практически без средств к существованию, и я намерена платить ему за изучение японского языка. Не спрашивайте, зачем мне японский язык. Важно, что ему необходимо чувствовать себя нужным, знать, что его труд, его знания кто-то ценит. Как видите, у меня тут достаточно дел…
Их разговор прервало появление Татьяны, вернувшейся вместе с Эльзой и детьми с прогулки и получившей известие, что тётя уже ожидает её. С первого её шага через порог Ольга испытала ощутимое облегчение – Таня поддержит, Таня убедит. Тане, с её силой и самообладанием, сложно возражать, если вообще решишься на возражение.
Сперва казалось, Таня сейчас бросится, заключит тётю в объятья, даже закружит по комнате – таким счастьем, такой радостью светилось её лицо. Но она просто подошла, стиснула её руки в своих.
– Тётя, как я рада видеть вас, в добром здравии, благополучно добравшейся… Жаль, что вы к нам так ненадолго, и так поздно – мы совсем немного времени успеем провести вместе…
Ксения Александровна округлила глаза.
– По правде говоря, я полагаю, про доброе здравие стоило бы говорить мне – тебе… Таня, это правда, что ты перешла в лютеранство?
Наверное, это было не первое, о чём стоило спрашивать. Но это было то, что слишком неодолимо вертелось на языке. И о чём княгиня тоже надеялась услышать, что это неправда. Ну а уж если это неправда, значит, и насчёт всего остального не безнадёжно…
– Да. Своим недавним крещением я просто закрепила то, что произошло в моей душе на самом деле давно.
– Ради всего святого, Таня… как? Почему? Что произошло?
– Повзрослела, наверное. Перестала держаться за что-то только потому, что так учили с детства, и посмотрела беспристрастно и трезво. Не надо, тётя, не стоит. Мне уже все, кто хотели, сказали, что я погубила свою душу и плюнула на могилы своих родителей. Но про мою душу судить не им, а только Господу, и могилам моих родителей, полагаю, тоже нет дела до моей веры. Каждый отвечает за свою душу перед единственным судьёй. Ни Ольга, ни Маша, ни Алёша не отреклись от меня, бог у нас по-прежнему один, просто поклоняемся мы ему по-разному.
– Но для чего, почему? Я слышала, какую роль тебе приходилось играть, но ведь теперь эта роль закончена, тебе возвращено твоё имя…
– Значит, о том, что я решила оставить себе фамилию приёмных родителей, вы уже не слышали? а ведь об этом, кажется, тоже где-то напечатали… Человек меняется, и отрекается от бессмысленного, ветхого.
В белое как больничная простынь лицо тёти она смотрела совершенно без стыда и страха. Ольга с одной стороны была даже рада, быть может, этот разговор отвлечёт тётю вообще от мысли забрать их… с другой стороны, она не могла не понимать, что сейчас грянет буря.
– Что ты называешь бессмысленным и ветхим? Своё родовое имя? Веру своих предков?
– А так же свой титул, свои звания, свои, смешно вспомнить, награды. Всё то, что никогда на самом деле не было мной. Ни моей душой, ни моим характером. Не нужно взывать к памяти семьи – вы знаете, женщины меняют веру, когда того требуют политические интересы в династическом браке, впрочем, я не сомневаюсь, что мама приняла православие искренне – оно действительно куда больше отвечало мистическим настроениям её души, и к традициям взывать не нужно – вспомните, как те или иные народности, в том числе и нашей несчастной родины, менялись ввиду того, кем бывали завоёваны и кем управляемы, и новая вера сперва всегда насаждалась насильно, а спустя какое-то время уже немыслимо было отнять у народа того, что когда-то было вколочено палкой. Прошу вас, и с этим не спорьте, оставьте мне о себе впечатление человека, понимающего такие вещи – недостаточно где-нибудь построить православный, католический или какой ещё храм, чтобы люди тут же начали в него ходить. Почему же добровольный – оставим вопрос не добровольного, чтобы не поссориться с вами сейчас – переход в православие выглядит в ваших глазах однозначно правильным поступком, а переход из православия в какую-либо иную веру вы не готовы признать добровольным, или же не готовы признать вполне моральным? Что греховного вы видите в лютеранстве, сами проживая в лютеранской стране?
Ксения выдохнула, чтобы снова сделать вдох поглубже.
– Не пойму, чего тебе, живущей в православной стране, не хватало в православии.
– Простоты и правды. Православие утратило дух, если вовсе его имело, уступив форме – форме гробов повапленных, фарисейства, торговли в доме божьем. Я не хочу оскорблять ни вас, ни кого-либо ещё из наших родственников, для кого слова и образы всё же кажутся наполненными смыслом… Пусть всем нам будет один судья. Ольга и Маша поняли меня. И при разделе все иконы я уступила им. Видеть их больше не могу.
Княгиня отвернулась, боясь не совладать с эмоциями. Сказать, что не желала дожить до такого дня, когда так отравлена будет радость от обретения уже оплаканных ужасной мыслью – не лучше ли было бы, чтоб оказалось это сном, обманом – не то, чем она могла бы гордиться потом.
– Тётя Ксения, представь, намерена забрать нас в Европу, – включилась Ольга, – она не верит, что мы добровольно хотим здесь остаться, что нам здесь хорошо…
– Не верю, потому что это полный абсурд. Таня, ты всегда была умной, рассудительной девушкой…
– И если я говорю, что остаюсь, значит, я всё взвесила и уверена в своих словах. Тётя, не лучше ли вовсе оставить эти разговоры? Вам стоило бы отдохнуть с дороги, и… Неловко так вышло, что вы приехали сегодня. Вечером уезжает Маша, мы сможем только проводить её.
– Уезжает?
– Конечно! Павла, вообще-то, фронт ждёт. И её тоже, она приписана к полку санитаркой. Поэтому доедут до Урала, там разыщут Машину семью… в смысле, приёмную семью, оставят у них детей…
– Она говорила, что провожать её не обязательно, если нас дела не пустят, но думаю, помочь-то ей погрузиться надо. Она ж столько всего набрала там для бабки и девчонок…
– Таня! Ушам своим не верю, вы что же, потеряли чувство реальности? Я пыталась втолковать Ольге, что глупо искушать судьбу второй раз…
Татьяна оглянулась в поисках, на что бы сесть, но увы, кресел в одноместном номере было только два. Ольга похлопала по подлокотнику своего – достаточно широкому, пусть это и несолидно, но в ногах правды нет, разговор-то надолго.
– А первый раз мы и не искушали, нас сразу арестовали. И кстати, оказывается, хорошо сделали – благодаря разного рода благодетелям у нас был шанс погибнуть минимум три раза. В Тобольске так гарантировано.
– Что?
– Наш побег там планировался на полном серьёзе, правда, мы об этом так и не узнали. Жаль всё же, жаль, что вы не были на суде. Но если будете встречаться с Настей, она вам расскажет. Уж она знает об этом побольше, чем мы.
Ксения без сил опустилась в кресло.
– Качественно им удалось вас обработать. Впрочем, у них был год для этого. Год, когда вы были разлучены с родителями и друг с другом, были уязвимы, зависимы…
– Я этот год довольно мало имела дело с большевистской пропагандой, – улыбнулась Ольга, – я имела дело с чертежами теплоходов, а потом с радиодеталями. И с моими названными родственниками, которые совершенно не большевики.
– Ну, я, пожалуй, имела. Там, где я поселилась, что-то решительное и значимое делали в основном большевики. Я не принадлежу, и пока не собираюсь, ни к одной партии, но я вижу, что большинство тех, в ком есть решимость и способность делать что-то реальное, принадлежат к каким-нибудь партиям, так что, наверное, в этом есть смысл. Но меня это всё мало касается, у меня есть моё дело, моя семья…
Ксения отняла ладони от лица от лица и воздела их в несколько молящем жесте.
– Семья может быть с тобой и там. И дело себе всегда можно найти.
– Тётя, вы не слышали? Маша не поедет. Маша точно не поедет. Или вы надеетесь сказать ей что-то такое значимое, чтоб она развернулась с поезда и поехала с вами, а не со своим мужем?
– На такой случай существуют разводы…
– Вы говорите ужасные вещи!
– Откуда я знаю, при каких условиях был заключён этот брак, под каким давлением? Да, дети – это серьёзно, однако…
– Что же – разлучать их с матерью? Или с отцом, отца не так жалко, раз он простолюдин? А в то, что Маша любит этого простолюдина, вы просто не готовы поверить? А я видела их вместе. Любит. А Ольге должно быть легко бросить зависящих от неё людей, или насильно увезти их с собой? У нас здесь семьи, понимаете? Семьи.
Ксения поднялась, чтобы налить ещё кофе.
– В первую очередь семья вы друг другу. И мне, и вашей бабушке, которая выплакала все глаза… В то время, как вы хотите остаться в стране, где убили её любимого сына, вашего отца! Таня, ты всегда была опорой семьи после отца…
– И сейчас остаюсь. И не только для Оли, Маши, Насти, Алёши, тем более что у них и другая опора теперь есть, и сами они кому-то опора… Я нужна Ярвиненам, после гибели Пааво я главный работник семьи. Они потеряли дочь, потеряли сына…
– Иногда нам приходится расставаться с теми, к кому мы привязались… Или можно, в конце концов, взять их с собой! – по голосу, впрочем, явствовало, что Ксения не слишком надеется на успех этого предположения.
– Да? – нехорошо прищурилась Татьяна, – как, кем? Вы их видели, для начала, чтобы предлагать такое? Куда? К датскому двору, в парижские салоны? Они простые финские крестьяне, они не знают, в каких бокалах подаётся красное, в каких белое, и в каком порядке блюда выносят. Они сами пекут хлеб и солят рыбу, у них всегда в доме чисто и уютно, а большего и не надо. И что, учить их одеваться, разбираться в сортах сигар, придворном этикете? Или может быть, взять их слугами? Они спасли мне жизнь. Они поддерживали меня весь этот год, что бы ни происходило, не задавали лишних вопросов, тревожились о моих проблемах. А ведь могло и не повезти так. Я часто думала – что было бы со мной, если б меня не окружали практически исключительно честные, простосердечные люди? Говорят, чем ниже люди по происхождению и достатку, тем больше в них невежества, зависти, злобы – что ж, во многом это так, однако всем нам повезло встретить совсем иных людей, и повезло увидеть в «благородных» полное отсутствие благородства. Хертта ухаживала за мной, когда я болела, она моя крёстная. Не могу я мать взять в кухарки, извините.
– Я этого и не говорила. Тем более вы не можете упрекать меня в каком бы то ни было снобизме, только не вы и не меня, ради памяти вашего отца – мы в одной семье росли, и традиции воспитания передали и вам. Но невозможно взять под крыло всех, вы должны это понимать! Хороших людей, нуждающихся в помощи, много, вы – одни.
– Вот как? А разве не этим мы занимались до недавнего времени, говоря грубо – всю трёхсотлетнюю историю нашей династии? Пытались брать под крыло не то что две-три семьи – целый народ, называли себя его отцами и матерями. Получалось, честно говоря, плохо. Так что не нам критиковать то, как теперь сам народ пытается позаботиться о себе, уж точно не нам.
– Ты полагаешь, что можно оправдать происходящее?! Анархию, разруху, реки крови, смерть твоих родителей?
– Говорить об оправдании бессмысленно и несвоевременно, а объяснить, понять – можно. Иногда самый твой любимый и дорогой человек совершает ошибки. Иногда он бывает не прав. Иногда он лучший на свете отец, но весьма посредственный государь.
Ксения хлопнула ладонью по столу, потом шумно выдохнула и проговорила максимально спокойно:
– Хорошо, есть правда в том, что ты говоришь, мой брат… действительно был недальновиден и во многом произошедшим мы обязаны его ошибкам, недостаток твёрдости там, где она нужна и упрямство там, где оно гибельно – парадоксальное и опасное сочетание… Но вы сидите на пиру, на котором празднуется его смерть, смерть вашей матери, смерть вашей прежней жизни. Вы позволяете унижать его имя, помогаете этому. Простите, что говорю вам это, но это именно так. Может быть, в ваших глазах вы просто пытаетесь выжить, но со стороны… Не противящийся неправде поддерживает её. Вы оправдываете людей, которые разорили ваш дом, убили ваших родителей, втоптали в грязь ваше имя, и вы принимаете от них подачки, и готовы вернуться в ссылку, в которую они вас отправили…
– Это вы, как я понимаю, про Усть-Сысольск? Не про Новгород же. Ссылка, говорите… Я очень благодарна за эту ссылку. Я б в неё отправляла каждого, кто ратует за возвращение к прежней жизни, хотя бы на год. В местную больницу, всех, кого превозносили за службу в госпиталях Царского села… С развлечениями и культурной жизнью в Усть-Сысольске плохо, что тоже полезно – не надо ни на что отвлекаться, работай и работай. Ещё более полезно – проехать по деревням. Там, конечно, благородного общества вообще не наблюдается, там в основном неграмотные зыряне… Но они тоже подданные моего отца, которые чем-то там обязаны моему отцу, потому что живут на его земле, даром что он на ней никогда не бывал. И женщины – такие же живые женщины, как вы, как моя мать – рожают новых подданных моего отца в голоде и холоде и без всякой врачебной помощи. Сотни, тысячи подданных моего отца отправляются на погост из утробы, а иногда и матери, которые могли бы жить… не для того, чтобы носить украшения и заниматься благотворительностью, просто, чтобы растить детей, кормить мужей, радоваться прожитому дню… Мы любили видеть на столе простую, непритязательную пищу, но мы не ели такого хлеба, а жаль. Знала б – вам бы привезла. Кора, трава… Давиться и травиться. А Настя много, думаю, может и про Урал рассказать. Тайга, вот такой гнус и волки рыщут. И один вечно пьяный фельдшер, и тот в этой деревне оказался потому, что ни в одну приличную больницу не возьмут, и неприличную тоже. Хлеб в таких краях не родится особо-то, живут охотой, рыбалкой… Школы нет, больницы нет, а церковь – да, есть. Готовьтесь, люди, к жизни вечной, в жизни этой вам делать нечего.
