Текст книги "Приёмыши революции (СИ)"
Автор книги: Саша Скиф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 42 (всего у книги 54 страниц)
– Страшно говорить такое, но радуйся этому. Потерять мать – это очень больно.
– Если я такого не испытывала – это не значит, что я не могу тебя понять. Я встречала разных людей, не только свою мать. Когда у одного её друга умерла мать, горе его было безмерно, а ведь ему было 56 лет, то есть, его мать умерла от старости, к этому надо б было быть готовым. Старайся думать о том хорошем, что было, радоваться этому и быть благодарным, а не скорбеть и негодовать, что больше этому не бывать. Однажды твоя мать неизбежно умерла бы, и чем дольше ты пробыл бы с ней, тем сильнее бы привязался, тем твоё горе было бы сильнее – и бессмысленней. Близкие будут с нами столько, сколько суждено, и ни днём больше, надо это принять и не роптать. Поэтому я и говорю, детки хороших родителей – большие эгоисты, привыкшие, чтоб всё у них было хорошо и всё для них. Потом они обижаются, как же судьба могла с ними так несправедливо поступить, в то время как многим не даётся и этого. Надо ценить хорошее, потому что оно кончается. И иногда за ним следует очень плохое. но иногда следует и новое хорошее, конечно, если мы тоже что-то для этого делаем.
Алексей хотел, конечно, кое-что ответить на это, но не стал, чувствуя, что очень уж тут ходит по грани опрометчивых, лишних слов. Довольно того, что оговорился с Ицхаком. Стоит ему зацепиться за эти слова Катарины – и это приведёт ведь его к собственным мыслям, которые в том или ином виде крутились в голове вот уж год, а по честному – так и больше. Ещё когда убеждал «господина Никольского» бросить бессмысленную затею по спасению приговорённого не каким-нибудь ревтрибуналом, а самой природой. Когда мучился виной, которой ни перед кем в полной мере не раскрыть, не измерить, за все родительские тревоги, за все бессонные ночи у его постели. За то, каким крестом, каким разочарованием он стал… Конечно, они любили его, могло ли быть иначе, мыслимо ли иначе? Они любили, потому что их так научили, потому что они хорошие, порядочные родители, потому что богобоязненные, и смиренно принимали ниспосланное испытание, и надеялись, что бог услышит их молитвы и дарует им чудо, потому что были обеспеченные и могли приглашать к нему хоть врачей, хоть кудесников, потому что он, в конце концов, был их спасением, их надеждой, будущим династии. «Хорош бы был государь» – смеялись в Доме Особого Назначения. Что было при том у них на сердце – никогда не представить, ребёнку такого не открывают.
– Когда-нибудь, Катарина, я многое смогу тебе рассказать… И возможно, ты научишь меня, как жить с этим дальше…
Август 1919, Москва
Этот день рождения ожидался ещё скромнее прошлого, всё-таки и в целом жизнь становилась тяжелее, суровее, и у Аполлона Аристарховича прибавилось подопечных. Правда, прибавилось и зарабатывающих – Анна теперь полностью вкладывала заработанное в бюджет маленькой общины. Таким образом, конечно, их обоих не было дома практически целыми днями, и основной груз домашних работ и заботы о подопечных ожидалось принять Лилии Богумиловне и активно помогающей ей Катарине, которой предстояло вплоть до более-менее сносного овладения русским языком быть на домашнем обучении. Леви, после череды всеобщих обсуждений, вздохов и сомнений, твёрдо решил поступать в институт, и его с этого настроя не сбивала даже очередная травма, полученная совершенно по-дурацки – поскользнулся в коридоре на вымытом полу. Ицхак с осени будет полноценно посещать школу, Алексей лелеял надежду, что ему удастся выбить такое позволение тоже, ведь его же может сопровождать Ицхак, да и остальные ребята… С этими планами и выработкой стратегии улещивания Аполлона Аристарховича, бабушки Лили, Дзержинского или кто ещё может воспротивиться этой авантюре, Алексей о своём дне рождения едва не забыл, но пришлось вспомнить, тем более пятью днями позже следовал день рождения Катарины, спраздновать было решено совместно – для экономии.
Настолько скромно (чтобы не сказать – скорбно), как ожидалось, впрочем, не вышло – за день до бабушка Лиля пришла из магазина очень растерянной – на лестничной площадке её поймал неразговорчивый и немного даже хамоватый «вроде бы красноармеец», уточнил, из такой-то ли она квартиры и вручил странный свёрток и ведро яблок. Никакие попытки расспросить, уточнить, отказаться успехом не увенчались – приказали передать, и всё. В свёртке оказался кусок вяленой конины, на расстроенные восклицания Ицхака, как же можно такое восхитительное животное, как лошадь, убивать на мясо, Аполлон Аристархович, потыкав мясо, со вздохом ответил, что данная лошадь, по-видимому, умерла своей смертью, при чём была долгожительницей, но Лилия Богумиловна пообещала, что «всё будет в высшем сорте», и, забегая вперёд, действительно сдержала слово. Прежде Алексей, может быть, и сказал бы, что мясо ужасно жёстко, но мяса у них больше месяца не было вообще никакого, так что этот маленький кусочек его доли было даже в удовольствие пожевать подольше. Аполлон Аристархович с совершенно серьёзным видом заявил, что у него непереносимость конины с детства, и отдал свой кусок Катарине, удовольствовавшись одним бульоном, и даже давно и хорошо его знающая Анна только потом сообразила, что он попросту соврал. Что до яблок, то среди них лишь небольшая часть были порядком недозрелые, хватало на роскошнейший пирог… На роскошнейший пирог не хватало муки, да и яйцо было всего одно, но тут уж что поделаешь. Подарки на сей раз тоже были сугубо насущными – две рубашки и обувь на осень (его сапоги, из которых он, оказалось, вырос, отошли Катарине), единственно – краска для покраски его изделий, которыми он не переставал заниматься. Катарине, конечно, бабушка Лиля надарила вытащенных из своих закромов лент, а Анна подарила перешитое совместными с бабушкой Лилей усилиями платье. Среди брошенных матерью вещей у Катарины, вообще-то, было немало нарядов и даже сколько-то драгоценностей, но Катарина решила, что всё это «совершенно несвоевременно» и распорядилась продать это или выменять на что-нибудь полезное, например – тёплые штаны или картошку. Из прежней жизни она оставила себе только некоторое количество белья, с вещами она расставалась, по-видимому, так же спокойно, как с людьми.
Чуть позже подошли Зося с Ясем – пропустить день рождения Тосека Ясь никак не мог, конечно, но связанные с подарком хлопоты его изрядно задержали. Подарок он в квартиру втащил сам, своим видом явно опровергая утверждения, что только муравей способен переносить вес, превышающий его собственный. Лилия Богумиловна смотрела на коробку, оклеенную раскрашенной бумагой и украшенную здоровенным бантом, с откровенной опаской – в коробке что-то шумело…
– Если вы его убьёте, я даже пойму, – шепнула Софья Сигизмундовна, – я имею в виду, Яся. Он, – она кивнула на коробку, – не виноват, в общем-то.
– Он?!
Алексей с замиранием сердца снял с коробки крышку, щедро продырявленную в нескольких местах. На дне сидел коричневого окраса щенок и таращил на собравшихся большие испуганные глаза. Но что это был за щенок… Помесь борзой и мастифа или ещё чего-то такого, «научно несовместимого», как выразился Аполлон Аристархович, он был нескладен и откровенно страшен.
– Откуда он такой…
– История долгая, запутанная. Забрёл в один склад, слонялся там, перепугал всех до смерти… Какой разор навёл – неописуемо. Хотели пристрелить, потом решили сначала показать диво дивное – одному, другому… В общем, по итогам статью за вредительство с животного сняли…
– Это же собака… – Алексей зачарованно гладил щенка по огромным висячим ушам, загребая его морду в ладони и не отводя глаз, – и это мне? Моя собственная, замечательная, чудесная собака… Какое чудо…
– Ещё бы, – с гордостью кивнул Ясь, – себе бы оставил, но к моему дню рождения он опоздал, зато к твоему как раз вовремя успел!
Именинник осторожно, дрожа от неверия в происходящее, вытащил щенка из коробки, прижал к себе. Щенок с готовностью принялся облизывать ему лицо.
– Всё, издохли в муках мои мечты о спокойной старости, – прошептала Лилия Богумиловна, – а уж Мурыса как обрадуется…
“Главную” кошку Ицхака и Леви называла Мурысой она одна, ну ещё за ней иногда Анна, официальное имя кошки было Госпожа Царапка, Гроза Пернатых, по факту, понятно, звали кошку кто как, чаще просто Кошкой.
– Думаю, Антон достаточно взрослый, чтобы завести собаку, – так же шёпотом возразил ей Аполлон Аристархович, – парню 15 лет исполнилось.
– Я его буду учить командам, гулять с ним…
– Дай погладить-то! Ууу, какой зубастый! – Ицхак восхищённо попробовал пальцем белоснежный клык, щенок моментально переключился на облизывание его руки.
– Он прелестный! – заключила и Лизанька, хотя её эстетическое чувство, казалось бы, предполагало иное.
Постепенно собрание перебазировалось в комнату Алексея, где щенку сразу найдены были коврик, миска и даже какая-то старая игрушка для точки зубов. Ошейник у пса уже был – Ясь сам соорудил из старого ремня, проколупав шилом несколько дополнительных дырок, а вот поводка пока не было. Поэтому с первой прогулкой пришлось повременить.
– Ну и ладно, – пробормотала Лилия Богумиловна вполне миролюбивым уже тоном, – пусть пока здесь освоится. Хватит потрясений пока с мальца, из грязи же, считай, в князи… Я покопаюсь ещё, вроде, что-то такое у меня в антресолях было…
Подарок, принесённый самой Зосей, был куда приземлённее и практичнее – новый костюм на осень.
– Сообщай мне, если вы в чём-то будете особенно нуждаться, – тихо проговорила она, отведя Алексея в сторону, – я знаю, что Аполлон Аристархович сам не попросит помощи, лучше взвалит на себя ещё какую-нибудь дополнительную работу, и Анну к тому же приучает. Это похвально, но конкретно он не в том возрасте уже, чтобы брать на себя столько, да и ему лучше б было побольше быть с вами.
– Да у нас вроде бы… всё есть, – пробормотал Алексей, – сейчас много кому куда похуже живётся. Ну, Франциску, конечно, много что нужно, он же растёт. А у нас с Ицхаком всё есть, многое от Леви осталось. Много вообще человеку для жизни надо? Ну, много… но об этом речь не идёт. А Аполлон Аристархович – вы ведь знаете, он и нас не послушает. То есть, послушает, но сделает всё равно по-своему.
– Знаю. Но ведь дело не только в том, что он воспитывает не родных детей, а приёмных сирот, а ещё в том, что работа с вами имеет большое значение для науки. Поэтому ему нужно помогать.
А потом прибежал «народ» – Ванька и ребята, и стали зазывать гулять – погода как раз выдалась немилосердно хорошая, дома в такие дни сидеть совершенно невозможно. Аполлон Аристархович был того же мнения, но сопровождать «детвору» не мог – ему как раз надо было убегать на неотложную встречу, Леви категорично заявил, что Миреле должна идти – насидится с ним ещё, когда они будут мужем и женой, и вообще он должен использовать время вынужденного возлежания в постели для подготовки к грядущей учёбе. Алексей, прекрасно помнивший себя в таком состоянии, сомневался, что тут учёба может пойти на ум, но не возражать же тут – он тоже рад был вытащить Миреле, которая и так ввиду сразу двух недугов не могла пожаловаться на обилие впечатлений. Миреле спорила отчаянно, но Анна заявила, что присмотреть если что за Леви сможет и она одна, ей всё равно за сегодня нужно подготовить большой материал для завтрашней работы, да и прибраться, если все хоть на время выметутся из дома, неизмеримо легче. В глазах Лилии Богумиловны светилась лёгкая обречённость – она особо не верила, что ей удастся сладить с этаким отрядом, если Миреле и Катарина, может быть, и будут идти чинно с нею под ручку, то мальчишек она уже достаточно знает. Но очень кстати за Лизанькой зашла мать – зашла, услышала идею и нашла, что домой можно не торопиться так уж сильно, почему бы хороший день и не провести на свежем воздухе, заодно помочь бабушке Лиле приглядеть за разновозрастной компанией. Так же рассудила и Софья Сигизмундовна. Сама она по очереди с бабушкой Лилей и Катариной несла на руках Франциска, они же, плюс Лизанька с матерью, окружали Миреле. Алексея «брали в кольцо» остальные. Бабушка Лиля ворчала, конечно, что из прохожих-то да, никто ему вреда не причинит, да и не надо – сами толкаются так, что того и гляди жди беды, но кто б её слушал. Когда у тебя день рождения и тебе исполнилось 15 лет, и ты, конечно, не мог бы поклясться (у косяка отметки не ставил давно), но по ощущениям – стал выше аж на голову, рукава старых рубашек стали коротковаты, да и в плечах уже тесновато – просто не хочется, чтобы хоть что-то омрачало настроение. Несколько оно, правда, омрачилось, когда кто-то предложил идти к Ходынке. В самом деле, что же такого? И поныне место массовых гуляний, выставок, ярмарок, имеющее не только печальную славу, которой лет больше, чем ему. Это неправильно, если б имело значение только произошедшее здесь в 1896 году, это правильно, что люди… ну, не то чтоб забывают, но покрывают трагические страницы новыми, хотя бы нейтральными, если не радостными. Что жизнь продолжается и память держит не только плохое… Но неправильно б было и если б забыли, ещё более неправильно. И для него это место – символ начала конца, вечный упрёк всё ещё оплакиваемым теням родных. Кто-то вспомнит. Кто-то расскажет – не ему, так тем, кто ещё здесь не местные… Кто-то да пошлёт очередное проклятье – за которое ему не оправдаться, да и невозможно. Не защитить, не оправдать, тайна его связывает, а смерть – вообще как остывающая лава, запечатлевает некоторые вещи в навеки неизменяемом, неисправимом виде. Он, конечно, быстро взял себя в руки, и заметила это только Катарина.
– Что-то не так? – она намеренно несколько оттеснила его, и сказала тихо и по-французски,– ты не хочешь туда идти, или это выражение было к чему-то другому?
– Ты не поймёшь этого. Это было давно, когда тебя ещё не было в России.
– Но это имеет значение и сейчас? Может быть, нам лучше не ходить? Хотя если это только дурное воспоминание, их лучше преодолевать.
– Это не воспоминание, это было до моего рождения. Но это было ужасной трагедией, ужасной особенно в своей нелепости, омрачившей… всё.
– Кто-то погиб здесь? Из твоих близких?
– Нет… наоборот. Погибло очень много людей. На празднике, в давке. Правда, лучше даже не говорить об этом…
Катарина нахмурилась.
– Это грустно, несомненно. Но ты виновен в случившемся? Вероятно, нет, раз тебя тогда не было на свете. И если это не была твоя семья… Так какая тебе разница?
– Катарина! Погибли люди. Так нельзя говорить.
– Извини, я не умею скорбеть обо всём мире. Я знаю, что ради приличия нужно сделать печальное лицо, проходя мимо свежей могилы или места несчастного случая, но ведь чаще всего это лживо, если мы на самом деле не испытываем боли.
– Я испытываю боль. Просто… нет, вообще незачем об этом говорить. Я не могу объяснить, пока не могу. Забудь лучше об этом. Я не буду никому портить праздничное настроение, обещаю.
– Ладно, забыла. Ты тогда тоже постарайся забыть. Ни о чём не следует скорбеть вечно.
Катарина отбежала к Лилии Богумиловне, будто бы посмотреть, как там Франциск, сколько-то понести его на руках. Ясное дело, спросит у неё об истории этого места. Катарина умная, много видит, умеет сопоставлять… Она может догадаться, с неё вполне станется. С выучкой её матери, как знать, не захочет ли она как-то использовать свою догадку… Алексей отбросил эти мысли, как отбрасывают от себя жабу. Они живут под одной крышей, как семья. В высшей степени бессовестно думать подобное о своей сестре.
Ванька проводил Катарину долгим взглядом, лицо его при этом было серьёзным, странным. Ицхак даже затормошил его.
– Что за язык это у них, говоришь? Французский? Трудно учить?
– Вань, ты чего?
– Замечательная девчонка. Бабка моя говорила – в кого-то господь кладёт стекляшку, в кого-то жемчужину, а в кого-то алмаз. Обидно, что с нею не поговоришь толком.
– Твоя бабка ювелиром, что ли, была?
– Коль, отстань.
– Да она ж мелкая! Ей сколько? 12?
– Ну мозгов побольше, кажется, чем у некоторых тут… взрослых уж больно…
– И как ты это понял, если она тарабарит не по-нашему?
– По лицу. Отстань, говорю.
– Минус один, – шепнул Ицхак Алексею.
– Что?
– Минус один из вариантов невест, говорю. Катарина нравится Ваньке. А Ванька такой человек, что не отступится.
– А Катарина такой человек, что пошлёт и его, и тебя с этими глупостями. Кажется, она замуж пока не собирается.
– Ты всё равно уже прохлопал.
В таких пикировках в основном и дошли до места. Взрослые постоянно кричали, чтоб не уходили сильно вперёд, но поскольку сами то и дело останавливались то там, то сям, помогало не очень, тем более было, действительно, довольно людно и шумно, хотя по словам Ваньки это «очень пустынно сегодня». Колька, натура деятельная, то и дело убегал куда-нибудь, как не терялся и потом возвращался к ним – загадка, чутьё, наверное. В очередной раз вернулся с огромными, горящими глазами:
– Ребята, там самолёт!
– Где, где?
– Ну понятно, самолёт! Тут же ангары, тут учения всякие проходили…
– Да он снаружи! Вроде, даже прокатиться можно…
– Брешешь!
– Ну, пошли посмотрим…
Лилия Богумиловна, не слышавшая, о чём речь, но уже нутром чующая какую-то авантюру, звала их, но услышана, конечно же, не была.
«Фарман» был старенький, на нём, конечно, подновили лак, подлатали обшивку, но ощущение возраста никуда не делось. И это внушало уважение, это было ощущением силы. Алексей ясно ощутил, как у него забегали мурашки по всему телу, когда ещё издали, из-за спин собравшихся зевак он увидел побитую временем, неказистую и величественную машину. Странно, у него не было ни малейшего сомнения – и эта конструкция способна подняться в воздух, вознести человека над землёй? – он чувствовал, он знал, что это так. Было удивительно в этот момент вспомнить, что он до сих пор вообще преступно мало задумывался об авиации. Как такое могло быть? Он много думал о паровозах, он был влюблён в корабли, а самолёты, истинное чудо человеческого гения, словно существовали в каком-то другом мире! Хотя ведь он слышал о показательных полётах, об Авиационном клубе, он мог вспомнить имена Сикорского, Нестерова… Наверное, это было исключительно для того, чтоб такое потрясение испытал он теперь. Он очнулся, осознав, что друзья протащили его во внешний ряд, и что это к ним обращается немолодой пилот, на которого они сперва подумали, что это просто механик.
– Что, молодёжь, ближе не подходите? Не кусаюсь. Он тоже не кусается. Хотите узнать, как самолёт в небо поднимается?
– Конечно!
– А я знаю!
– Ну-ка, ну-ка, расскажи!
Матюшин отец, оказалось, работал одно время на постройке ангаров, насмотрелся на самолёты и наслушался на них.
– Он в войне, наверное, участвовал…– благоговейно шептал Колька, поглаживая балки ферменных крыльев. Тут не нужно было даже уточнять, в какой, не важно.
– А он и сейчас летает, да?
– Вообще-то списан уже. Отлетали они своё, старики. Это так, публике на потеху. Ну, круг небольшой над полем можно… Не далее вон, крышу ту видите? Но вы, ребят, всё равно не мечтайте. Возрастом малы.
– Мне шестнадцать! – возмутился Ванька.
– Ну, шестнадцать – это уже более-менее… Но всё равно мало. Случись чего…
– А что случится-то? – откликнулся кто-то сзади, – плохо водишь, что ли?
– Мой отец в шестнадцать всю семью кормил, а мне нельзя на самолёте прокатиться? Может быть, другого случая и не выпадет?
– У тебя жизнь впереди… Много чего ещё выпадет. Я, чтоб вы посмотрели, могу разок, но, извините, без пассажиров.
– Это же «Фарман»! – обиделся за друга Матюша, – это же первые самолёты, которые вообще у нас появились… Это всю жизнь потом вспоминать!
Ванька выразительно оглянулся на Кольку – кто горазд болтать, что там, дескать, летают? Ну, спасибо, хоть пощупать дали.
– Ладно, тебе – можно, – видимо, мысль подняться в воздух и сделать один-то круг к охам и ахам немногочисленной публики пилота всё же захватила, – остальные – кыш подальше. Один полёт, больше не рискну.
Кто-то сзади возмущённо загудел. Странные люди, то и подойти робели, а то враз всем обидно стало, что не их.
– Погодите, – Ванька, кажется, сам не верил в то, что сейчас скажет, – возьмите тогда лучше его, – он неожиданно выпихнул стоящего блаженным столбом Алексея, – у человека день рождения сегодня. Будет лучшим подарком, какой можно придумать.
– Угробиться если что, ну да… – пробормотал кто-то из явственных завистников рядом.
– А ему сколько?
– Тоже шестнадцать, – уверенно соврал Ванька.
– И ему шестнадцать? – недоверчиво прищурился мужчина.
– Ну да. Просто мне давно исполнилось, а ему только сегодня. Ну сделайте подарок человеку, а! в самом деле, тут всего ничего лететь…
– И падать невысоко, ну-ну. Ладно, парень, полезай. Думаю, кое-что уж машинка могёт. Я сам, вообще говоря, на нём и дальше летал… Но то сам, своей только шеей рискуя…
Алексей не верил в происходящее. Он боялся, что у него подкосятся ноги, перехватит дыхание, что он постыдно потеряет сознание ещё до того, как колёса – страшно подумать! – оторвутся от земли. Очень уж много это, в самом деле, для него одного – и сам день рождения, собственное отражение в зеркале, в котором привычным взглядом трудно опознать, однако чувствуется – изменение, взросление, и оно определённо поднимает ему настроение, и у него теперь есть собака, его собственная, необыкновенная, хорошая собака, и его дорогие, близкие люди рядом – да, не все, всё ещё не все, и это держало его немного ещё на грешной земле, но вот теперь этот совершенно неожиданный и невероятный подарок – от Ваньки, от этого незнакомого человека с седой щетиной и доброй улыбкой, который подробно, обстоятельно объяснял ему всё – вот эта ручка управляет рулём высоты, а педали – рулём поворота, вот это топливный бак, вот тут садись и не шевелись, не дёргайся, пока публика расходилась всё дальше и дальше, пока машина оживала – он буквально чувствовал это, это не просто гудение от работающего мотора, это живая сила струится вокруг него… Вот самолёт поехал – и это было ещё ничего, Алексей то оглядывался – уплыли, остались позади притихшие Колька, Матюша, Ванька, то смотрел на завораживающе уверенные, спокойные движения пилота, то поднимал взгляд наверх, на трепещущую на ветру золотистую, как крылья лимонницы, обшивку. А потом самолёт оторвался от земли. Алексей не сразу понял это, сперва показалось – его просто качнуло. Но люди, далёкие здания и деревья поплыли не только назад, но и вниз, и он уже сверху видел бегущих бабушку Лилю, тётю Зосю, Катарину с ярко-синей лентой в волосах, а потом и их уже не видел. «Фарман» набирал высоту, набирал скорость. Он тоже красуется, понял вдруг Алексей, он тоже радуется тому, что жив, а вроде бы, уже не должен. И он тоже сегодня всем покажет, пусть невысоко – всего метров 20, сказал потом пилот, пусть недолго – один круг, но он пролетит его так уверенно и красиво, в чём понять его может только он, помнящий, что такое бояться каждого неосторожного движения, что такое чувствовать взгляды, ожидающие беды… Они плыли над полем, где люди, задрав головы, смотрели на старую, гордую, смелую птицу, и Алексей ни капли не верил в собственную безопасность – он чувствовал хрупкость конструкции, окружающей его, он чувствовал ветер, гудящий в ушах и в обшивке крыльев, и это восхищало его так, как ничто другое до сих пор на свете. Он был счастлив, когда чувствовал каждое покачивание при каждом повороте руля, он был счастлив, когда самолёт заходил на посадку – нет, бог видит, ему не было страшно, и бог видит, ему не было мало. Ему просто необходимо было из этого безумного шквала счастья высунуть голову, вдохнуть… Он буквально выпал в объятья Ицхака и бледной, перепуганной Зоси, беззвучно рыдая от счастья.
– Убью, – пообещала бабушка Лиля, – только приведу домой. Без Анны убивать не хочу. До возвращения доктора только надо успеть, не хочу ему говорить, что ты додумался отчудить.
– Убивайте, – прошептал Алексей, – теперь можно. Теперь я жил не зря.
– Ты не подумал, что стоило спросить разрешения? – покачала головой Софья.
– А то будто вы разрешили бы мне… Ругайте, это правильно, я виноват. Но я не мог от такого шанса отказаться.
– Это в самом деле? – Миреле нашла его руки, потом нащупала плечи и крепко встряхнула за них, – как ты можешь быть таким безрассудным? А если б что-то случилось? ты представляешь, как из-за тебя попало бы этому человеку?
Об этом Алексей не подумал. Он отметил со стыдом, что это не в первый раз так – он не подумал о других. Думал только о своей жизни, которой отчаянно готов был рискнуть – ну а чем будет его жизнь без риска? – а о сообщниках своего безрассудства не думал. Ведь пилот не знал, что не только лет ему меньше, чем наврал Ванька, а вообще таких пассажиров лучше на свой страх и риск не брать. А ещё стыдно было перед Миреле, которая была возмущена и беспокоилась, а ведь ей вовсе не дано испытать того, что испытал сейчас он. Даже если ей посчастливится однажды подняться в небо, ей не понять, что значит видеть мир сверху. Она, может быть, сможет осознать, по вибрации вокруг, что ноги её не стоят на земной тверди, но она не увидит неба, не увидит крыш…
Однако стыд не отменяет бывшего, да и не надо его отменять. Оно неотделимо одно от другого, восторг и стыд, как и всё плохое и хорошее в жизни, как радости взросления – от тревог.
– Простите. Пожалуйста, простите. Я не мог иначе. Но за ваш испуг мне всё равно стыдно, правда.
– Вот даже ремня ж тебе не всыпать, – ворчала Лилия Богумиловна, – жаль как… Ничего, я тебе сумею наказание придумать. Сложно, правда, как-то так, чтоб Аполлону Аристарховичу при этом ничего не говорить. Пусть уж он о тебе и дальше будет превосходного мнения.
– Чего же не говорить? Нужно сказать. Я взрослый практически, будет ругать – потерплю.
– Папе, по крайней мере, не говори, – шепнул Ясь матери.
– Я-то не скажу. Ты думаешь, он кроме нас не узнает?
– Вам надо сказать, что всё было очень безопасно, – медленно, старательно подбирая русские слова, изрекла Катарина, – не скроешь, люди видели. Скрывать неправильно. Но это было безопасно. Самолёт старый, но за ним хорошо ухаживают. Пилот знает своё дело. Это не что-то необычное, здесь и раньше летали пассажиры за деньги для развлечения. Это нормально. Нет причин для волнений.
– Ещё как есть, – не унималась бабушка Лиля, но мысль Катарины – напугались сами, так не надо пугать других – поняла. А Катарина подбежала к пилоту, возившемуся у хвостовой части самолёта, и чмокнула его в щёку. Лизанька просто с чувством сжала руку Алексея – она была рада за него, при всём своём волнении и испуге, но вслух высказывать одобрение, в присутствии взрослых-то, не стала.
Они шли через поле, Алексей очень обострённо, отчётливо ощущал каждый шаг по земле – недолгое прикосновение неба ещё жило в нём. Евлампия Тихоновна шла с ним рядом и тоже тихо отчитывала, повторяя, что это очень даже серьёзно…
Алексей был с ней полностью согласен – серьёзно. По ногам стегали стебельки гвоздик… Здесь их пропасть, этих тугих бутонов, там и сям, пройдёт сколько-то времени – они зацветут, и тогда поле будет словно в пятнах крови. Их садили на местах падения самолётов…
Потому что – нельзя не сказать. И Алексей смотрел в глаза пожилого доктора прямо и спокойно, хоть уши и горели нестерпимо, и волновался он почти так же сильно, как забираясь в самолёт.
– Аполлон Аристархович, я знаю, что поступил необдуманно, легкомысленно… Но мне это было необходимо. Я вынес из этого нечто настолько важное, без чего, боюсь, моя жизнь не обошлась бы.
– Что думать надо, надеюсь. О возможных последствиях своей смелости и отваги.
– Это тоже. Но не только. Я теперь знаю, какой будет моя жизнь, какой я хочу её видеть. Я буду лётчиком.
Стало слышно, как в стекло бьётся муха. Потом Ицхак тихо пробормотал:
– Ну, сейчас будет…
– Ну… – Аполлон Аристархович даже оторопело глянулся на домочадцев, словно прося у них слов или хоть связных мыслей взаймы, что тут с ходу ответить-то? А ответить нужно… – мальчик мой, смелое заявление.
– Знаю, звучит безумно…
– Это мягко говоря, – отмерла бабушка Лиля, – размечтался. Уж извини, жестокую, может, вещь скажу – но кто ж тебе позволит? С твоими-то… особенностями…
– У лётчика должно быть отменное здоровье, – кивнула Анна.
– Я понимаю… Но… я думаю, это не может быть запрещено. То есть, моя болезнь ведь малоизвестна, значит, такого запрета быть не может?
– Антон, ты правда не понимаешь?
– К тому времени, как я выучусь, самолёты станут совершеннее и безопаснее, а может быть, и изобретут…
– У человека должна быть мечта, – вздохнул доктор, – но некоторые мечты, не осуществляясь, причиняют много боли.
– Ну, вообще… – Ицхак решил, что он всё-таки тоже имеет право высказаться, – тут есть такой момент… Мы ж не знаем, опасно ли ему это по здоровью на самом деле или нет…
– Ицхак?!
– Ну, в том смысле, что может ли ему стать плохо от высоты, внутреннее кровоизлияние там… Сейчас же вот не стало. А если насчёт того, что самолёты падают – то как-то если падать, то тово… Смотря с какой высоты, конечно, но в основном уже все болезни лечит.
– Ицхак!
– Ну, мы должны жить как нормальные люди, или уже нет? Он же не в кулачный бой собрался записаться…
– Вообще, он может ещё и передумать, – сказала Анна, как она думала, примирительно.
Зато друзья Алексея поддержали всецело.
– Когда-то и на машинах ездить, на кораблях плавать считалось опасным… Ничего, привыкнут понемногу.
Сентябрь 1919, Москва
– Лилия Богумиловна, а вы не откажетесь что-нибудь нарисовать для нас? – Лизанька протянула старушке альбом и стакан с карандашами.
– Нарисовать? Я, по правде, художествами-то сроду не занималась, не уверена, что соображу, с чего тут и начать. Что же тебе нарисовать, милая?
– Что-нибудь. Что хотите.
Лизанька возжелала иметь альбом с рисунками всех самых симпатичных ей людей, в альбоме уже были рисунки матери и старшей сестры, Алексея, Ицхака (Алексей, к её головокружительному восторгу, нарисовал её – вышло не так чтоб похоже, то, что это именно она, угадывалось в наибольшей мере по любимой заколке в волосах, Ицхак, дурачась, нарисовал очень примитивную, стилизованную новогоднюю ёлочку, но в этом был весь он).
– Ну, нарисовать, может быть, его с натуры? – Лилия Богумиловна кивнула на спящего на своём коврике пса. Пса, кстати, назвали Бруно, правда, сама Лилия Богумиловна чаще называла его Подлец, и пёс уже отзывался, как на второе имя, – ах ты ж, проснулся. Словно понял, что про него говорят.
Бруно подошёл и ткнулся в колени старушки мокрым носом, неистово виляя хвостом. Ясно было, что рисовать его будет трудно – бодрствуя, в неподвижности он не пребывал и полминуты. Кстати, сосуществование с кошками было налажено достаточно быстро – после попыток дёрнуть мохнатую даму за роскошный пушистый хвост и удара когтистой лапой, нескольких головокружительных погонь по комнатам и коридору – при чём убегающий и догоняющий менялись ролями – был в итоге установлен вооружённый нейтралитет. Старая, очень хворая трёхцветная Фуся о существовании пса, разумеется, тоже знала, но преимущественно на слух – из комнаты она уже не выходила, да и вообще со своей лежанки сходила редко, и проще говоря, в воздухе уже витало предчувствие, что вскорости старушка может отойти в мир иной. Васенька же с марта по ноябрь традиционно «вахтовая», наведываясь домой не чаще раза в неделю, и вполне возможно, что наличия нового соседа просто ещё и не осознал. Ну, а если и осознает – Васеньке бояться тут точно нечего, бояться нужно Бруно, всех соседских и дворовых мелких собачек Васенька, огромный, лохматый, украшенный множеством боевых шрамов, затерроризировал так, что при виде его они предпочитали переходить на другую сторону улицы или боязливо жаться к хозяйским ногам. Так что основной конфликтующей стороной только и могла быть, как и ожидалось, молодая и самолюбивая «главкошка». Госпожа Царапка шипела, Бруно возмущённо лаял, но от слов к делу больше не переходил никто.
