Текст книги "Приёмыши революции (СИ)"
Автор книги: Саша Скиф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 54 страниц)
Алексей подошел поближе, желая, чтобы никто из присутствующих в комнате не услышал их разговор.
– Если уж так, то я всего лишь хотел сказать, только не считайте это, пожалуйста, за дерзость или нелепый каприз… Но в самом деле, стоит ли хлопотать о моём дне рождения, и всем тем, что я получаю здесь каждый день, я уже сверх меры обязан, и можно ли желать большего? Если и можно чего-то желать, то не игрушек и не сладостей, конечно, а того, что не знаю, в возможностях ли ваших… Ведь вы общаетесь хоть иногда с господином Никольским? Могли б вы при случае просто узнать, когда он смог бы посетить нас? Наверняка, так думаю, у него и других дел вполне достаточно, но всё же, если хоть небольшая такая возможность есть… я был бы рад этому.
Аполлон Аристархович сел поудобнее в кресле, сложив руки замком на животе, и посмотрел на мальчика со спокойной улыбкой.
– Я понимаю тебя. Действительно понимаю. Ты очень хотел бы сейчас получить хоть какую-то, хоть маленькую весть… о людях, которые тебе не безразличны. Но нельзя быть уверенным, что эти вести сейчас есть у… господина Никольского. Насколько я знаю, его сейчас нет в Москве. Я, к сожалению, не знаю, ни куда он отправился, ни когда вернётся. Но я не сомневаюсь, что как только ему будет, что сообщить тебе, он тотчас будет здесь.
– Я понимаю, – шепотом произнес Алексей, – понимаю, и все же отчего-то думал, что это возможно сейчас. Все хорошо, думаю, вы правы. Господин Никольский, если бы смог, наверное, заглянул бы… Спасибо ещё раз.
Мальчик развернулся и направился в свою комнату, попутно отметив, что в зале, где они находились, стало непривычно тихо. Миреле сидела всё там же, за столом, и перебирала тонкими пальчиками маленькие деревянные квадратики, из которых они ещё вчера строили игрушечный домик, Леви всё так же что-то читал, а Ицхак терпеливо и сосредоточено продолжал собирать каркас для второго, более надёжного варианта этого домика. Слышали ли они что-то? Во всяком случае, кажется, ни он, ни доктор не допустили формулировок, которые могли б быть опасно откровенными… Было неловко, конечно, так таиться от друзей, которые не таили своей жизни от него, это тоже был грустный, нелёгкий долг…
Прикрыв за собой дверь, Алексей прошёл к кровати, забрался на неё, поджав колени к груди, и заплакал, сам не понимая, отчего. Может, оттого, что Аполлон Аристархович угадал его намерения, а может, оттого, что только тогда, когда мысли были произнесены, он понял всю глупость ситуации, и ему стало стыдно за себя и свой эгоизм, а может – от бессилия, от не угасающего от невозможности желания знать… Слова матери – «он облечён действительно большой властью» – и это правда, эти сильные руки вырвали его из уготованного течения жизни, этот голос, сильный, уверенный и властный, перечёркивал константы их жизни с бесстрастностью, которой нечего было противопоставить, слова Татьяны, что он, вероятно, опасный фанатик – и его горящие в полутьме столовой дома Ипатьева глаза – глаза не человека, как показалось ему тогда, а некой неведомой силы, только имеющей вид человека. И что говорить, в руках этого-то, непостижимого, неизвестного – единственная нить, единственная надежда на преодоление неизвестности, и в общем-то, самая жизнь и его, и его близких, и тем более что говорить – он желал узнать не только о семье, но и о том, кто распорядился их судьбами и кому он, возможно, действительно обязан жизнью.
Как ни тяжело, но надо ждать, только терпением и разумностью оправдается всё то, что сделано для него и оплатятся его надежды. И в этот момент, тихонько постучавшись, в комнату вошел Ицхак.
– Не моё это, конечно, дело, – проговорил он, немного смущаясь, – но позволю себе спросить… О ком говорил Аполлон Аристархович, о ком ты беспокоишься? Уж извини, специально я не подслушивал, но демонстративно зажимать уши тоже б было как-то неуклюже. Понимаешь, вот нам с Леви волноваться и вспоминать больше уже не о ком. Так, дальние родственники далеко, в другом городе есть, но это не то, конечно… Если у тебя есть надежда ещё на какую-то встречу, это повод порадоваться за тебя.
Алексей сел на постели, украдкой, кажется, незаметно вытер глаза.
– Я говорил об одном человеке, который мне помог… Хотел спросить у него о тех, кто… помогал мне раньше… Да, о надежде на встречу… не сейчас, и наверное, ещё не в ближайшее время, но и просто получить весть – было б утешением и легче б было ждать.
Ицхак присел с ним рядом – на расстоянии примерно таком, в какое поместился бы ещё один человек, не слишком близко и не слишком далеко.
– И это было бы лучшим подарком для тебя, понимаю. Знаешь, я мог бы попробовать угадать, и если я попаду в точку – ты не будешь виновен в том, что выдал мне секрет, а я буду знать, чего и ни при каких обстоятельствах не упоминать при посторонних. Аполлон Аристархович сказал о тебе, что ты сирота и воспитывался в приюте, но это ведь вовсе не значит, что ты одинок, что ты никого не любил и никто не любил тебя. Как не значит наверняка и того, что ты именно сирота. Быть может, твоя мать, когда-то отказавшаяся от тебя, решила тебя разыскать? Или речь о ком-то, кто во время твоей жизни в приюте стал тебе дорог, друг, или какая-нибудь девочка?
– Скорее, пожалуй, первое, чем второе, – пробормотал Алексей, снова испытывая нравственные страдания от невозможности быть до конца откровенным с участливым собеседником и желания, чтобы в самом деле он как-нибудь угадал всю полноту картины, только чтобы это, конечно, не привело ни к каким нежелательным последствиям для его близких.
– Не мать, отец? Или кто-то ещё из родственников? Или может быть, какая-то семья пожелала взять тебя на воспитание, но по какой-то причине не успела это сделать? Я не знаю, конечно, и не могу знать, по какой причине обстоятельства твоей жизни требуют тайны, но я верю, что эти причины есть. Как бы то ни было, если есть люди, которым не безразлична твоя судьба – это великое сокровище, которым ты уже обладаешь, какое бы расстояние ни разделяло вас. Я слышал истории о том, как люди, дорогие друг другу, преодолевали расстояния, множество испытаний и опасностей, иногда долгие годы, чтобы однажды воссоединиться. Может быть, половина этих историй и сплошная выдумка, но хотя бы часть-то правдива. Ты знаешь, что мой народ когда-то сорок лет шёл к земле обетованной. Если подумать, любой сдался бы давно. Они ведь не сдались и нам сдаваться не следует.
Планы Аполлона Аристарховича бывали достаточно скромны и жизненны, именно поэтому он не терпел сколько-то существенных отступлений от них. Утром 12 августа по новому стилю Алексей проснулся от того, что ноздрей его достиг букет невероятно приятных, возбуждающих аппетит ароматов. Что-то мясное с пряностями и что-то сладкое, сдобное… И судя по звукам из гостиной, туда выдвигают из комнаты мальчиков стол, с которого временно выселены их законченные и не законченные поделки.
За время жизни здесь он успел убедиться – можно позволить сгореть всем поваренным книгам на свете, если рядом с тобой есть Лилия Богумиловна. Эта женщина обладала способностью сотворить нечто невероятно вкусное практически из ничего. Каким бы Аполлон Аристархович ни был важным лицом в науке, в общегородской жизни он был на тех же основах, что и любой человек, и так же ощущал на себе трудности, вызванные тяжёлым положением в стране. У него были, конечно, некоторые льготы ввиду находящихся на его попечении иждивенцев, но и при этом Анна нередко возвращалась домой и разводила руками:
– А масла не было. Когда успели расхватать…
Лилия Богумиловна кивала, прибавляя, что место-то, где можно этого масла купить, знает, но в цену оно такую, что купила бы исключительно для того, чтоб этих дельцов в этом масле сварить.
За счёт какого такого волшебства эта удивительная женщина из серой муки, мелкого, точёного червяком картофеля и каких-то скудных мясных обрезков умудрялась создавать не только съедобные, но и очень вкусные блюда, не мог дать ответ даже Аполлон Аристархович, разве что отмечал высокую, хотя и не главенствующую, роль специй. Мясной суп был, действительно, остреньким, Алексею на зуб попался, кажется, горошек перца и аж вышиб слезу. Лилия Богумиловна сообщила, что рецепт её бабки, знавшей толк в том, как выжить, когда выживать особо не на что, она же научила варить сытную кашу, которая составляла в доме традиционный завтрак и про которую Аполлон Аристархович сказал, что рецепт следует послать на фронты и тогда армия наша будет несомненно непобедимой.
– Ну, коли уж мы не подвергаем сомнению евангельское чудо с умножением хлебов и рыб, то должны допустить, что чудеса могут случаться и в наше время. Несомненно, способ умножения мяса в супе был вашей досточтимой бабке известен и унаследован в свой черёд вами.
Гвоздём кулинарной программы, однако же, был, и это было логично, именинный пирог. Начинённый яблоками и изюмом, пышный и ещё горячий, он и смотрелся на столе настолько великолепно, что Алексей долго не решался покуситься на него с ножом – просто рука не поднималась на это румяное произведение искусства.
Всё это походило на чудо, созданное персонально для него, и, когда проследив за его взглядом, Лилия Богумиловна торжественно предложила его рукам нож для разрезки угощения, глаза мальчишки засияли ещё более того. На вкус пирог был даже более восхитительный, чем все сладости прежней жизни, а, может, ему так показалось, но хрустящее и в то же время какое-то рассыпчатое тесто, сладкая начинка и весёлые разговоры обо всем на свете заставили забыть утренние переживания.
– Что ж, теперь от насущной части перейдём к… тоже насущной, но по-другому. Четырнадцать лет – дата, конечно, не так чтоб круглая и красивая, однако в жизни важная. Есть мнение, что именно этот возраст следует считать переходом из детства в жизнь взрослую. Поэтому без подарков, Антон, извини, никак. Ну, и первым, предполагая, конечно, что меня кто-нибудь да затмит, вручу свой подарок я. Ты, как я заметил, увлекаешься моделями кораблей, и вот эта книга будет тебе, несомненно, интересна. Она, правда, на французском, но иллюстрации столь красочны и подробны, что ты многое поймёшь и так, а кроме того, я помогу тебе с переводом. Заодно, возможно, мне удастся увлечь тебя этим чудесным языком и помочь в его освоении в меру своих весьма скромных педагогических талантов.
Алексей улыбнулся – не стоит, действительно, упоминать, что французский он знает. Доктор замешкался у отделения шкафчика, где загодя, с соблюдением всей необходимой таинственности, и собраны были все подарки и заперты на ключ, чтобы именинник как-нибудь случайно не обнаружил их где раньше срока.
– Человек, о котором ты спрашивал, предполагал, что не сможет быть здесь в ближайшее время. Поэтому подарок для тебя оставил заранее. Быть может, это послужит тебе некоторым утешением.
И он протянул Алексею продолговатую, довольно увесистую коробку, запертую на простой замок с задвижкой – набор инструментов для работы с деревом.
Следующей была Лилия Богумиловна, подарившая тёплое добротное пальто, которое ей посчастливилось купить как раз сразу после торжественного объявления Аполлона Аристарховича о планируемом торжестве. Анна подарила коробку игрушечных солдатиков – как потом пояснила, игрушки остались от её брата, что сказалось и на комплектации, и на состоянии, краска с многих фигурок облупилась. Но солдатики были невероятно хороши искусностью, с которой были изготовлены, детальностью проработки формы и оружия, что не могла бы испортить даже полностью сошедшая с них краска. Поэтому, хотя с одной стороны ей было неловко дарить далеко не новую вещь, да к тому же – игрушки такому уже взрослому мальчику, с другой – эти игрушки были настоящим сокровищем, какое не столь уж легко найти.
Аполлон Аристархович с самого образования своего маленького домашнего пансиона взял за правило обеспечивать, чтобы у его подопечных были свои, хотя бы небольшие, деньги. Для этого он изыскивал им возможность заработка в основном за счёт их увлечений по изготовлению каких-либо безделиц, в какую-то лавку он сдавал поделки Ицхака и Леви, кажется, там их продавали как работы каких-то ремесленников с Урала, Миреле собирала бусы и браслеты, кажется, любой сложности, у неё была своя система разноразмерных коробочек для бусин разных цветов и узоров. Алексей сам часто видел её за сбором очередного изделия – Миреле никогда не ошибалась.
Небольшие шкатулки для сбережений были у каждого, получил такую и Алексей, хотя ничего в ней пока не было – сейчас спрос на безделушки был, понятно, невеликим, но Аполлон Аристархович не унывал и искал новые возможности.
Сбережения Ицхака были сильно истощены бывшими некоторое время назад почти подряд днями рождения Леви и Миреле, поэтому его подарок был прост – сильная лупа для выжигания, впрочем, сам он не считал такое за малоценный подарок, его собственная лупа была слабее. Зато вот с инструментами для резьбы она сочеталась, неожиданно, очень хорошо, предполагая возможность создания много чего интересного. Неожиданным был подарок Леви – большой кусок янтаря, похожий по форме на сердце, свет играл в нём так, что он казался живым огнём. Миреле говорила, что подарки Леви вообще всегда бывают удивительно романтичными и никогда не возможно их предугадать, ей, например, он подарил большую морскую раковину, которая не продавалась бы так дёшево, если б не досадная потёртость на поверхности, которая для неё, конечно, значения не имела, если только она не взялась бы эту потёртость даже благословить за то, что благодаря этому раковина стала доступна Леви и в итоге ей. Да, больше всех удивила Миреле, подарив небольшую икону – Иверской Божьей матери.
– Мне сказали, что она очень красивая, и кажется, это действительно так, насколько я смогла оценить руками.
Икона была небольшой, менее книжки размером, и отделана, конечно, не золотом, а, кажется, обыкновенной жестью. Вероятно, она была из какой-нибудь бедной сельской церкви, и продавалась на рынке среди других, более привлекающих внимание вещей уж так, для количества. Мимо этого лотка Миреле с Лилией Богумиловной прошли бы, но старушку заинтересовали резные подстаканники – просто своим видом, не для покупки, конечно, а потому, что показалось, что узнала какую-то знакомую работу, а Миреле начала, как водилось у них в обыкновении, расспрашивать, что ещё лежит на лотке.
Алексей не знал, какому подарку в большей мере удивляться и тихо радоваться, все они, такие непохожие, были ценны не только сами по себе, но и отпечатком личности дарителя, о чём он размышлял уже после празднования, после следовавшего за тем замечательного вечера со стихийным концертом Леви и Миреле и пением Лилии Богумиловны, исполнившей три особо любимых Аполлоном Аристарховичем романса, и их с Ицхаком игры – естественно, Алексей не мог тут же не обновить один из драгоценных подарков, хотя в большей мере они, пожалуй, просто рассматривали фигурки и обсуждали их, завести игру в полной мере было неловко, как ввиду внутренних мыслей о том, что уже не малыши они для этого, так ввиду и чувства внешнего – желания прежде познакомиться с игрушками, отдать им должную дань словесного восхищения, вызвав даже обещание Леви подновить краску и изваять вдобавок пару пушек для сильно поредевшей артиллерии, и предложение Лилии Богумиловны использовать в качестве ядер вишнёвые косточки – всё равно значение их чисто символическое.
– Мы в детстве, например, так и делали. Только у нас пушка была стреляющая. Понятно, что совсем не так, как настоящая пушка, а по принципу рогатки, с резинкой. Отец придумал. Очень досадно было, что была она одна, поэтому мы с братьями использовали её по очереди. Ставили против вражеского полка и стреляли косточками, кто сколько выбьет…
– Лилия Богумиловна! – ахнул Алексей, – вы играли в солдатиков?
– Немного. Каковы там были те солдатики, это были скрученные из картона цилиндры, на которых были намалёваны мундиры и глаза… Не очень похоже, хоть на солдата, хоть вообще на человека. В наших играх очень важную роль играло воображение. Да и вообще мы предпочитали более подвижные игры, это было скорее ещё одно состязание в меткости. Лучше меня ножи кидал только старший брат…
– Вы ножи кидали?
– И великолепно! – Лилия Богумиловна взяла со стола, сдвинутого в сторону, чтобы дать мальчикам с игрушками место на полу, нож, которым резались яблоки, и, не сильно размахнувшись, метнула его в стоящую на шкафу фигурку из папье-маше, изображающую весьма стилизованного медведя. Нож воткнулся точно в середину груди. Аполлон Аристархович заметно побледнел.
– Лилия Богумиловна, прошу вас, больше так не делайте! Я бы на слово поверил, что вы опасная женщина!
– Стыдно, Аполлон Аристархович! Мы этими ножами крошили яблоки, стоявшие у кого-нибудь на головах – никто не пострадал!
Алексей с величайшим почтением поставил икону в угол своего письменного стола, и минуту или две просто в благоговении смотрел на неё. В квартире доктора иконы если и были, то были в его комнате и кабинете, из гостиной же доктор перенёс даже картину, изображающую Тайную вечерю, чтобы ничем не смущать тех, кто другой веры. Кажется, сам доктор всё же был верующим, и иногда казалось, что глубоко верующим, однако редко давал к тому намёки, и религиозные темы в общих беседах поднимались вообще редко. Да, это было в копилку удивительных, невообразимых явлений нового, вставшего с ног на голову мира – что первую икону, которую он видел перед собой спустя почти месяц после отъезда из Екатеринбурга, ему подарила еврейка! Та душевная простота, с которой она сделала то, что не могло б быть обыкновенным для человека её веры, вызывала непреходящее удивление, и Алексей долго размышлял над смыслом её поступка – ведь она могла, в самом деле, подарить и что-нибудь иное. Возможно, она попросту не придавала христианским святыням такого уж большого смысла, оценивая их так же, как люди оценивают картины и сувениры, а возможно, главным для неё было то, что такой дар будет иметь ценность для него, и при этом не важно, насколько это было чуждо её духу. Впрочем, непременно ли чуждо? Алексей находился в сильном затруднении, потому что никак не мог бы воспринимать своих новых товарищей как совершенно чуждых и противных христианству, ведь они были добры, а доброта была для него до сих пор неразрывно связана с христианством, и в большей мере с христианством православным. Он долго не мог осознать даже того, что вот они и есть те самые, кого называют этим самым обидным словом «жиды», прежде за этим словом он никогда не мог видеть человеческих лиц, это была какая-то тёмная, невнятная зловредная сила, стихийно враждебная всему правильному, подлинному, христианскому, возможно, враждебная даже не по своей злой воле, а ввиду особого влияния на неё врага рода человеческого. Он прекрасно помнил истоки, начало этого влияния, это было прекрасно описано в Евангелии. Однако он решительно не видел никакого подобного влияния в Леви, Ицхаке и Миреле, и если б мог видеть такое влияние в Якове Михайловиче (хотя это было б не вполне верно, ведь он сам говорил, что был крещён, хоть и не в православную веру), то следовало в той же мере признать это влияние и в его подручных, людях совершенно русских, и в господине Никольском, национальности которого он не знал, однако она совершенно точно не была еврейской. И он не видел ничего кощунственного в том, чтобы называть Миреле про себя ангелом, потому что именно им она, всегда являвшая чистейший образец доброты, предупредительности и самообладания, в его глазах и была. Ему очень нравилась ровность её характера, уравновешивавшая чувствительность и эмоциональность Леви и некоторую резкость Ицхака, которая, впрочем, так же не травмировала его, так как за ней он хорошо видел борьбу горячности его собственной натуры с необходимостью всегда владеть собой, будучи поддержкой больному брату, за которого, хоть и был значительно младше, он чувствовал ответственность. Вспомнилось, как как-то раз, было ему лет восемь, размышляя об очередном уроке Закона Божьего, он спросил Марию, больше рассуждая вслух, почему же столько людей на земле исповедуют какую-либо другую веру.
– Вероятно, потому, что они воспитаны так, – отвечала Мария, – и следуют законам своих предков и государства, в котором живут.
– Почему же они живут по таким несчастным и несправедливым законам?
– Ну, нельзя сказать, чтоб они были непременно несправедливы и несчастны. Каждый народ Господь ведёт своим путём, это забота их государей, а не наша.
Алексей тогда вечером молился о том, чтоб Господь привёл эти народы, в особенности языческие, к свету истинной веры, ведь не может быть такого, чтобы Господу была угодна погибель стольких душ, невиновных в том, что случилось им родиться на языческой земле. Вслед за этим вспомнилось, как, было это уже в Тобольске, один из солдат, охранявший их во время прогулки, позволил себе резкое высказывание по поводу религиозности царственной семьи, говоря, что религиозность их имеет формы фанатизма и они всё мерят мерками религии. Алексей возразил, что хотя вера, действительно, имеет для них важнейшее значение, они всегда уважали взгляды, отличные от их собственных.
– Ну да, конечно, – ответил солдат, – это у царей всегда. Взгляды людей влиятельных, чем-либо им полезных – иностранных лекарей или специалистов, или королей других стран – они уважают, а то ведь иначе кто будет уважать их? А с людом попроще не церемонятся.
Спустя дней пять, так, чтоб Миреле не увязала это с её подарком и не подумала, что он поспешно трактует её порыв как симпатию к его вере, что может и покоробить её, он спросил, как её вера предписывает относиться к Христу, и как она сама считает, следует к нему относиться. Он понимал, что вопрос его рискованный, и ответа боялся, потому что вообще не желал напоминать себе о том, что разделяет его с товарищами по нынешней жизни.
– Не могу говорить за всех, – улыбнулась Миреле, – но думаю, примерно так, как сейчас приверженцы старого порядка воспринимают Ленина.
– Ну ты сравнила, Миреле! – покачал головой Ицхак, – во-первых, Иисуса убили, а его дело потерпело поражение…
– Во-первых, сами-то его последователи верят, что он воскрес из мёртвых, во-вторых – дело его вовсе не потерпело поражения, если ты посмотришь, сколько в мире исповедующих нашу религию и сколько – христианство, а в-третьих – всё равно, это похоже, потому что речь о разрушении старого мироустройства и создании нового, для чего нужно иметь известную дерзость и что неизбежно рождает в одних горячую любовь, в других же такое же горячее неприятие.
Алексей поднял камушек, подаренный Леви, повертел его на свету, любуясь, как переливается внутри огонь, напоминая пламя свечей. Янтарь – это застывшая смола, от сосен, которые росли невероятно давно, до первых человеческих поселений. Это были далёкие пращуры тех сосен, что проносились за окном состава, увозившего его с Урала. В длинных промежутках между станциями нескончаемой стеной тянулись за окном эти леса, но Алексею не прискучили, тем более что отвлекали его и разговоры попутчиков, и неумолимо брал сон, но проснувшись, он снова смотрел в окно, и смотрел не так, как бывает обыкновенно с людьми, путешествующими часто – просто чтобы куда-то деть взор, он восхищался тем, что леса эти так огромны, и так огромны поля, перемежающие их, и такое множество озёр, болот и маленьких речушек встречается среди них, такой невероятный дикий простор, не освоенный ещё человеком… Страшно и волнительно было думать о том, как осуществлялось сообщение до железной дороги, а ведь это были они только в середине огромного пространства русской земли…
От деревьев мысль, логично, перешла к изделиям из них, он перевёл взгляд на страницы, повествующие об истории кораблестроения, не удержался, как ни ребячливо это – забегать вперёд, посмотреть иллюстрации. Лодки, выдолбленные в целом стволе огромного дерева – бывают же такие великаны! – и щедро просмолённые ладьи, ярко расписанные – жаль, рисунок чёрно-белый, древние суда воинственных викингов и любопытных (и тоже воинственных) греков, гордые, величественные корабли Англии и родной флаг на кораблях, многие из которых он узнавал, даже не глядя на подпись внизу иллюстрации. Была небольшая глава, посвящённая пиратству – хотя прямого отношения к кораблестроению это не имеет, но рассматривались, кажется, тоже преимущества и недостатки тех или иных моделей, и истории некоторых кораблей, ставших легендами… Дальше были уже современные корабли, разумеется, современные с поправкой, так как книга была выпущена лет десять тому назад, и больше, поскольку книга французская, внимания уделялось французским судам, однако гордость общечеловеческая тут была – могли бы вообразить их далёкие предки, с великим трудом выдалбливавшие цельные древесные стволы, что можно будет спуститься на воду в кораблях из металла, более того – что в них можно будет опуститься под воду, достигая глубин, прежде немыслимых? Очередь за кораблями, летающими по воздуху, что ж, первые такие уже есть…
Алексей рассмотрел рисунки и схемы, выбирая, что можно попробовать воплотить в дереве, посмотрел на коробку с инструментами, лежащую рядом, на кровати. Роскошный подарок, сказал с нескрываемым восхищением Ицхак. Роскошный и серьёзный, опасный… Да, это верно, маменька, наверняка, пришла бы в ужас от этих разновеликих, но равно острых ножиков, которыми ведь совершенно ничего не стоит пораниться. Но ведь саблю, как атаману казачьих войск, ему носить не возбранялось… Если быть осторожным, то ничего плохого не случится, ведь не ранятся же люди каждый раз, когда берут в руки что-нибудь острое… Может быть, маменька, с её извечным беспокойством, могла воспринять такой подарок даже как дурное намеренье, но Алексей полагал, что дурным это намеренье как раз не было, а было изъявлением веры в его умение самому позаботиться о себе и желания приобщить его ещё в чём-то к полноценной жизни, которой сам он отчасти немало боялся. В конце концов, это ведь был тот человек, который, встретившись с ним взглядом в коридоре, отказался поднимать его. В жизни тяжело больного, Алексей уже знал, есть две огромные опасности, которые он может создать себе сам, выбрав неверный путь – слабость и капризность паразитирующего существа, требующего, чтоб все вокруг заботились о нём и исполняли его желания, и безумие отрицания своей болезни, бездумного бросания навстречу опасности. Верный путь лежал где-то посередине, хотя вернее будет сказать – в стороне, над этими нерассудочными позициями, в области спокойного понимания действительного своего положения в сочетании с желанием, несмотря на это, жить, жизнью возможно более полноценной и осмысленной, чему он только начинал учиться…
Со второй половины августа, уверившись, что состояние нового воспитанника стабильно хорошее, Аполлон Аристархович стал понемногу разрешать ему гулять. Доктор, как сразу заметил Алексей, постоянно находится в поисках золотой середины между естественным для врача желанием оградить пациента от потенциальной опасности и потребностью его, как опекуна, воспитателя помочь его подопечным влиться в жизнь, быть в ней не незваными гостями, которым самим неловко за праздничным столом… Гуляли вдвоём-втроём, редко всем гуртом и никогда поодиночке, что понятно. Аполлону Аристарховичу свободная минута выпадала не так часто, если он не сидел дома за переводами, то ездил куда-то с этими переводами, с докладами, с лекциями для молодых коллег, или решал хозяйственные вопросы – так, привёз свежеизготовленную вторую, вдобавок к забранной из починки, коляску, пока они стояли неиспользуемыми, чему он исключительно радовался, но нужно быть во всеоружии. Чаще всего Алексей гулял с Леви и Ицхаком либо с Миреле и Лилией Богумиловной. Маршрута, как правило, заранее не выбирали, действовали, как говорила Лилия Богумиловна, по старинному мудрому принципу «куда глаза глядят». Ходили по улицам, на перекрёстках совещаясь и что только не проводя голосование, куда повернуть, глазели на восхитительно красивые или наоборот, диковинные и уродливые здания, Лилия Богумиловна или Леви рассказывали остальным, если сами знали, что это за здания, кто в них жил или живёт или что в них находится, читали лозунги и листовки, расклеенные на столбах и просто на стенах, иногда садились в трамвай и проезжали две-три остановки – так же без конкретной цели, куда-нибудь. Такие прогулки были делом принципиально новым, прежде немыслимым для Алексея, не представлявшим даже, что возможно гулять не по парку или живописным окрестностям какого-нибудь дворца, а просто по улицам города, да ещё и не в автомобиле, а пешком. Конечно, разве можно было даже помыслить о таком риске! Кто-нибудь мог толкнуть его в сутолоке на каком-нибудь людном перекрёстке, или сам он мог удариться в трясущемся и подпрыгивающем трамвае, а Лилии Богумиловны и Ицхака не хватало для того, чтоб надёжно заслонять его от возможных травм. Вот поэтому очень редко они выходили всей компанией – предупреждать опасности сразу для троих больных было бы сложно. Когда всё же отправлялись все вместе, то шли как правило в какой-нибудь парк – их любимым был один, маленький и довольно неухоженный, где на клумбах уже совсем дикарями росли полуобщипанные цветы – Лилия Богумиловна пояснила, что сама пару раз наблюдала, как парни тишком, полагая, что никто не видит, рвут тут цветы для своих девчонок, и Алексею стало чуть менее грустно смотреть на эти бедствующие клумбы – не служат ли цветы физическим выражением прекрасных чувств, если чьим-то сердцам они помогли соединиться – не лучше ли это, чем просто отцвести и увянуть? Иногда заходили в сад при гимназии, который теперь закрытой территорией не был. Теперь, по новому порядку, девочки и мальчики будут учиться все вместе, говорила Лилия Богумиловна.
– Как это? Зачем?
– Такое распоряжение новой власти.
– Но это ведь как-то… так не делают ведь!
– Ну, теперь делают. Раньше вот девочек вообще не учили, надобности не видели, а потом открыли и гимназии, и институты… Реформы. Их всегда сперва не понимают.
– Но почему вместе?
– Ну, чтобы никого не учить лучше или хуже, а всех одинаково.
– Как это – одинаково? Ведь девочкам и мальчикам разное нужно, потому что различные им в жизни уготованы задачи…
– Ну, если уж могли женщины с мужчинами бок о бок работать по десять, двенадцать, шестнадцать часов – то могут, наверное, и их дети все вместе учиться, независимо от пола… Ох, Антоша, много тебе ещё предстоит узнать и понять. Что удивляться, тут и взрослые многие бывают озадачены и к новому привыкают с трудом…
