Текст книги "Приёмыши революции (СИ)"
Автор книги: Саша Скиф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 54 страниц)
Алексей однажды спросил доктора, нельзя ли как-нибудь вернуть Миреле зрение, или это тоже неизлечимо. Аполлон Аристархович ответил, что наверняка можно, ведь она слепая не с рождения, а ослепла от болезни, когда была маленькой.
– Когда-нибудь научатся лечить и врождённое. Медицина нынче движется вперёд огромнейшими шагами.
– Это верно, – кивнула Анна, – в сравнении с тем, как бывало.
– Ну да, – покачала головой Лилия Богумиловна, – бывали ведь времена и народы, когда считалось, что лечить людей чуть ли не греховно, вроде как, лечит только Бог, и если он тебя не вылечил – то это во искупление, терпи и не ропщи. К счастью, у русских на этот счёт есть поговорка «на Бога надейся, да сам не плошай».
В общем, если вопрос действенных и значительных перемен в их здоровье упирался в необозримое будущее, то вопрос образования Аполлон Аристархович находил куда более своевременным и злободневным, и благими пожеланиями отнюдь не собирался ограничиваться. После того, как из школы к ним один за другим наведались учителя, чтобы протестировать их уровень знаний, все они были зачислены в классы (учителям пришлось поломать над этим голову, ибо более неоднородно обученных детей они ещё не встречали) – заочно, конечно, ввиду здоровья, и получили задания на ближайший месяц. Учителя обещали приходить к ним по крайней мере раз в две недели – если урвут время среди адской своей занятости, школа чудовищно переполнена, в классах ученики разных возрастов, либо классы одних лет, да разных уровней – одни свободно падежи отвечают и дроби складывают, а к другим приходишь слушать, как они по слогам читают. Учителей не хватает, да многие и опыта работы с классами не имеют – учительствовали в свои гимназические годы, подрабатывая уроками. Конечно, в городе, да ещё и в столице, всё было даже замечательно в сравнении с провинциями, но об этом кто не знал, а кто не вспоминал. Недовольство было, естественно, и не только объёмом, но и условиями, и задачами работы.
– Нашли задачку, – пожаловался учитель математики, в очередной раз пришедший проверять задания у подопечных доктора, – учить детей нищих и пьяниц! Великовозрастные остолопы, а умеют только своё имя кое-как коряво написать, сидим вот, азбуку осваиваем… За это время, думается, козу можно было грамоте обучить.
– Позвольте усомниться, – покачал головой Аполлон Аристархович, – не обучили бы, если уж человека не можете.
– Как же их обучишь, если они необучаемы! Да и сами, откровенно, не стремятся, им это не нужно. Сбегают с уроков, опаздывают, хамят… Многие из них, кажется, уже тоже пьют, и на что им знания? В них мозгов природой не вложено, не от кого, из них вырастет то же, что из родителей…
– Эка беда, не хотят, сбегают… Это ж какому ребятёнку, особенно если мальчишке, не интереснее лучше во дворе с друзьями поиграть, чем за партой сидеть? А вы убедите, заинтересуйте! …А вот тут, Виктор Сергеич, вы прямо скажу, говорите неверно и даже очень дурно. Как врач вам говорю, мозг не наследуется, он у каждого свой. Конечно, есть какие-то врождённые задатки, кому какие науки лучше даются, у кого к музыке способности, у кого к живописи… Но если б дети не могли превзойти родителей, то представьте, в какой стране мы бы сейчас жили! Разве были б у нас учёные, изобретатели, писатели, было такое архитектурное великолепие городов, были корабли и железные дороги? А это-то всё мы получили тогда, когда лишь немногие имели достойное образование, представьте, какой великой будет наша страна, если дать возможности каждому из её сынов и дочерей! Да, пусть не все из них изобретут новые машины, напишут великие произведения или построят здания, которые удивят наших потомков, многие из них будут обычными скромными тружениками, однако возможности надо дать каждому. Не угадаешь, из кого выйдет новый Ломоносов! Вот что я вам скажу, сударь, вы бы лучше сменили работу, шли бы хотя в кочегары, и то больше толку будет. Не любя детей, ничему вы их не научите.
– Да я разве спорю, что я никакой не учитель? – неожиданно согласился Виктор Сергеич, – мне, наверное, и на собственных детей никакого бы терпения не хватило. Но хлеб зарабатывать как-то надо, и потом – найдётся на моё место кто получше, так я не возражаю, а пока и так лучше, чем ничего.
Иное дело была Варвара Павловна, учительница музыки и пения, которую все, в том числе и ученики за глаза, называли просто Варенькой. Прекрасно понимая, что предмет её – увы, сейчас, мягко говоря, не самый важный, часов много не дадут, а значит – не много-то будет денег, отказаться от столь заманчивого для неё самой дела она никак не могла. Сама нашла настройщика для безбожно расстроенного пианино, бегала по знакомым выпрашивать ноты, просила записать, каких в природе не существовало – разучивать с учениками революционные песни она не видела никакого неудовольствия, они учились легко и охотно порой даже детьми родителей, далёких от всякой революционной деятельности – понятное дело, героические, боевые песни с бодрым, запоминающимся мотивом детям, особенно мальчишкам, куда ближе и интереснее, чем лирика. Так же на класс было три балалайки, с их помощью разучивались народные песни. Варвара Павловна сокрушалась, что как учитель танцев не годится совершенно, а то ведь эти милые дети так замечательно музыкальны, они бы, конечно, и танцевали превосходно. Все дети у неё именно такими и были – милыми и музыкальными.
– Она, конечно, восторженная дурочка, – сказала как-то Лилия Богумиловна, – но сколько же от таких людей тепла и света! Больше, пожалуй, чем люди заслуживают!
Итак, началась учёба. Ицхак страдал – ему всегда не хватало усердия к тому, что не вызывало лично у него живого интереса, но пример старшего брата, куда как более усидчивого и дисциплинированного, заставлял его мобилизоваться и делать над собой некоторое усилие. Алексей, который, по выражению Лилии Богумиловны, в основном помогал Ицхаку лениться, заслуживал похвалы учителей несколько чаще, что, впрочем, он понимал, заслуга не столько его, сколько учителей, которые были у него в его прежней жизни. Не раз, касаясь при выполнении домашних заданий каких-то тем, которые он проходил уже с учителями или под руководством родителей, он невольно проваливался в воспоминания, лица родителей вставали перед ним, стоило закрыть глаза, как живые, и вслед за этим – те страшные слова… Тогда больно было и от их сухости, какой-то официальности, словно стена между ними выросла или напротив, разверзлась глубокая пропасть… Нет, впрочем, каким же другим образом сообщать подобное? Это стена вины – не за смерть, положим, за свою неудачу в предотвращении хоть и вероятного, но нежелаемого, вины за то, что сочувствие это неполное – не сожаление о смерти невинных, а соболезнование ему, как всякому ребёнку, оставшемуся сиротой. Это пропасть обстоятельств. Классовые барьеры, ведь не они их возводили, но теперь он лучше может понять тех, кто стремится их разрушить. Обидно, очень обидно, когда хочешь взять за руку, желая ощутить тепло, ободряющее в тяжёлую минуту более всяких слов, и понимаешь, что не можешь. Это странно б было со стороны бывшего цесаревича к бывшему политзаключённому, со стороны сына расстрелянных царя и царицы к тому, кто сам не расстрелял и не отдал такого приказа, но кто одной со стрелявшими идеи, одной работы… Почему же всё так… «Они не мучились» – действительно, прав Ицхак, такими-то странными утешеньям и приходится утешаться. Тем, что отец упал после первого выстрела, тем, что, когда рассеялся дым, и он, и мать были мертвы. Яков Михайлович не мог отменить приказ, не мог оставить им жизнь, но он смог позаботиться о том, чтобы их агония не длилась ни одной лишней секунды. Страшная забота… За такую заботу – не благодарят. После такой заботы живёшь с мыслями, что прежде никогда не задумывался, не спрашивал себя – а что чувствуют, как живут палачи? Часто ли они бывают уверены, что лишают жизни действительно виновного? И даже если так – легче ли им от этого, спокойнее ли спать ночами? Почему палач всегда в маске, скрывает лицо? Почему люди клеймят его заодно с преступником, от которого, вроде как, их же он избавляет, где же здесь справедливость? А он не скрывал лицо. И не только потому, что казнь не была публичной. Потому, что не его было решение, и не он за него должен отвечать. Нет, он не нашёл бы, что ему сказать, он рад был, что не увидел его, не лично он сказал ему это «они не мучились». Даже если б тоже не прибавил при этом – «а мои товарищи в тюрьмах, на виселице – мучились. А народ, истерзанный нищетой и войной – мучился. Наши солдаты, попадающие в плен к белогвардейцам – мучаются. Но они – не мучились».
И жить теперь так же с чувством вины за то, что только во вторую встречу, когда первая, и вторая, и третья ночи в слезах прошли, и немного прояснился мрак в душе – спросил, а остальные как же? Почему и их – Нюту, Евгения Сергеевича, Ивана Михайловича – тоже? Их-то за что?
Потому что не за что, а почему. Потому что им много раз до того предлагали уйти, но они не ушли. Потому что если б их увели силой, кто-то из девиц мог и что-то заподозрить, и бог знает, чем это могло кончиться, учитывая адекватность некоторых из них… Потому что они – свидетели. Которые могли даже случайно, отсутствием настоящего горя по подменышам, выдать тайну. Ради безопасности его и сестёр, в том числе. Ради безопасности всех тех, кто рисковал головой, устраивая их побег. Многие из них остались в захваченном Екатеринбурге…
И многие из тех, кто уже имел нужные сведенья, или же имел доказательства, так же остались в Екатеринбурге, и уже никогда ничего не расскажут. И они снова отброшены на несколько ходов назад, и потому всё так сложно, и по-прежнему тайна должна быть нерушима, и для того официально объявлено, что расстрелян был только их отец, семья же вывезена в безопасное место – конечно же, их противники ожидали от них этого шага, и уже там-сям появились самозванцы, выдающие себя за спасшихся царских детей, что путает и сбивает со следа порой обе стороны… И, недовольные малым эффектом в народе даже от слухов, что погибла вся семья, отсутствием яркого возмущения, массовых выступлений и массовых антиправительственных акций, на которые они рассчитывали, недостаточно быстрым продвижением белой армии, они сделали следующий свой ход – на следующий день после того их разговора было совершено покушение на Ленина. Оно могло быть и удачным, не так много отделяло его от того, чтоб оказаться удачным. Война далека от завершения, и они по-прежнему заложники этой войны…
Аполлон Аристархович всерьёз озадачил их всех вопросом, определили ли они для себя, кем они хотят быть в будущем, к какой профессии решили готовить себя. Алексей этим вопросом не то что не задавался – он помыслить не мог, что вопрос этот может касаться и его тоже. Кем он мог бы быть, кроме как будущим императором? А если честно, то и об этом он не думал всерьёз, по крайней мере, с тех пор, как стал постарше и стал больше понимать. Едва ли доживёт.
Так кем же он хотел бы быть? Ицхак говорил, что хотел бы заниматься примерно тем, чем сейчас, только на взрослом уровне – строить настоящие поезда или, может быть, корабли. А может быть – сам водить какой-нибудь из них.
– Намеренья весьма достойные, но – не считай меня занудой, мой мальчик, но ты ведь понимаешь, что для этого придётся много и усердно заниматься?
Ицхак вздыхал. Ну как называть человека, который говорит очевидные вещи, кроме как занудой?
Иногда к их разношёрстной ученической компании добавлялся ещё один неожиданный участник. Яну тоже надо б было идти в школу, но с этим были свои сложности – он не знал русского языка. Родители, понятно, понемногу учили его, но не больно-то у них было для этого времени и возможностей, поэтому чаще мать просто приводила его к кому-нибудь из русских друзей – в естественной языковой среде обучение всегда идёт лучше. Благо, в квартире доктора всегда кто-то да дома, а чаще все или почти все, и присмотр за ребёнком им самим не в тягость – во что, правда, сперва даже сложно было поверить.
– Они ведь его старше намного, разве им с маленьким интересно? Да и вас, честное слово, не хочется ещё вдобавок обременять, будто вам и так забот мало…
– Да уж перестаньте, Софья Махмудовна… ох ты ж тьфу, господи…
– Зося, говорю ж вам, просто Зося.
Старушка удручённо вздыхала – обращаться запросто к кому-то старше годами, чем её подопечные оболтусы было для неё сложнодопустимой фамильярностью, к которой она приучала себя обычно долго, об множество спотыканий.
– Так вот, что я сказать хочу, Софья… – ладно, и так уже лучше, чем сокращение, тем более непривычное, – именно что с этими вот двоими – одним больше, одним меньше, уже разницы никакой.
Алексей уже знал, что «эти двое» – это они с Ицхаком, а раньше были Ицхак и Леви, с его появлением Леви возвысился до звания почти что взрослого человека – конечно, вот именно что почти, время от времени символические подзатыльники от основной надсмотрщицы за их учебным процессом получал и он. Больше всего их получал, разумеется, Ицхак, и разумеется, не только по поводу учебных дел. Невозможно, чтобы ребёнок был болен настолько, чтоб от этого совсем перестал быть ребёнком, сказала как-то бабушка Лиля Анне. Ицхак, хоть сам не болел, в какой-то мере тоже считался больным – у них с братом, можно так сказать, была одна жизнь на двоих, и единый протест юной жизни против ограничений, которые накладывала эта болезнь, а выражался он по-разному исключительно вследствие разности их натуры. Если Леви мог, в приступе вдохновения, два дня рисовать практически безотрывочно, а потом вспомнить, что завтра ведь приходит учитель для проверки их задания, то Ицхак время от времени упражнялся, подправляя записи в оставленном учителем задании – сколько страниц ему нужно прочесть или сколько упражнений сделать. Не то чтоб даже сильно принципиальна выходила разница, а просто за интерес, получится незаметно, или нет. Один раз он с помощью набитой тряпьём одежды соорудил муляж, изображающий его, сидящего над учебником. Не поленился, придавая этому муляжу максимально правдоподобную позу – именно так, полурастёкшись, он обычно и сидел, в качестве головы свернул и присобачил найденный в закромах кусок овчиной шкурки – довольно похоже на его курчавую голову. Лилия Богумиловна для своего возраста имела зрение весьма неплохое, но муляж её впечатлил. Аполлон Аристархович запретил разбирать конструкцию, сказав, что это заурядные личности держат дома чучела зверей и птиц, а у них вот теперь есть чучело Ицхака, чучело теперь жило в кресле в его кабинете и заставляло бабушку Лилю вздрагивать и чуть ли не креститься каждый раз, когда она заходила туда с уборкой.
В Алексее он нашёл, пожалуй, родственную душу своей непоседливости и любви к розыгрышам. И Яна воспринял с заметным энтузиазмом как потенциальный повод отвлекаться от занятий. Сам Алексей, когда мальчик подходил к нему с книжкой, с просьбой прочитать какое-нибудь слово, отзывался охотно, чем бы сейчас ни занимался. Читал, повторял несколько раз по слогам, потом слушал, как повторяет за ним Ян. Буквы Ян знал, теперь нужно было ещё научиться правильно складывать их в слова.
– Тосек, слушай!
Ицхак тоже пользовался таким поводом, чтобы оставить чтение по истории – всё равно никак не мог разобраться в родословии этих бесчисленных князей и причинах их распрей. Уж лучше послушать сказки, которые где-то раздобыла Лилия Богумиловна, сказав, что для начала-то надо бы что-то попроще. Пусть и очень медленно, по слогам. Но всё равно гораздо интересней, чем бесконечный передел торговых путей и бесконечные стычки с соседями, про которых Ицхак не очень мог понять, где они жили и кто живёт на этой территории сейчас, то есть, кто от них произошёл.
– Ничего, хорошо у тебя получается.
В общем, боялась Софья Сигизмундовна зря – несмотря на разницу в возрасте, вписался Ясь в компанию вполне отлично. Ицхак был таким человеком, что мог не очень радеть о собственных успехах, зато любил наблюдать успехи других, это наполняло его странной гордостью. Отношение Леви и Миреле, людей почти взрослых, но ещё сохраняющих живую связь с детством, было сложнее, но тоже позитивным. Алексей уже знал – никто специально ему этого не открывал, это было из тех моментов, которые являются как-то сами собой – что Леви и Миреле любят друг друга, это открытие его вовсе и не удивило, не более, чем то, что трава зелёная, а воздухом можно дышать. И дело, думается, было не в том, что не очень-то у них был выбор, что это было как-то ожидаемо и предсказуемо, а это был тот случай, когда схожесть, родственность действительно притягивали. Одна национальность, общая болезнь, схожие увлечения. Алексей неизбежно наблюдал за этой драмой с сопереживанием и вполне ясным ему чувством к приоткрывающимся темам взрослой жизни, которая и прежде была, конечно, где-то по соседству с ним, но была безнадёжно далека – он слышал иногда, как родители обсуждали кандидатуры возможных женихов для дочерей, обсуждали, правда, очень предположительно, как планы на будущее столь далёкое, что оно и не обязано сбываться. Он слышал, бывало, о том, что кто-либо женился, или у кого-либо появилось дитя, но это и вовсе было где-то хоть и рядом, но словно за стеной, в их семье, кажется, в ближайшее время всё должно было оставаться неизменным, он, сёстры, родители, незыблемая константа, на которой держится мир. Он слышал, конечно, иной раз, и как сёстры шушукаются между собой, обсуждая каких-то молодых людей – ему вслух они этого не открывали, только Маша, самая простодушная из всех, могла при нём сказать что-то такое громко. О невесте для него родители не заговаривали, кажется, вообще ни разу, не то что при нём, а никто не сообщал ему никогда о том, чтоб подобный разговор имел место. Это было не странно, если подумать – он и сам не мог бы представить себя взрослым, как папа, и так же окружённым семьёй. Хотя иногда пытался себе представить, что родители однажды – когда он сам с удивлением обнаружит, что ему, допустим, двадцать лет или даже уже двадцать пять – цифра страшная, подавляющая серьёзностью, но ведь половину из требуемого пути он уже как-то прошёл – приведут к нему молодую девушку, красивую, с приятным голосом, с тонкими руками и прихотливыми завитками волос, и скажут, что это теперь его жена. Он будет, вероятно, и тогда больше времени проводить в своей постели, она будет поправлять ему подушки, читать ему вслух, приносить ему чай или лекарство, а когда он будет в сносном здравии – они вдвоём будут прогуливаться по саду, или выезжать куда-нибудь на автомобиле… Если подумать, сперва непонятно, зачем для этого нужна специальная девушка, если у него есть четыре сестры. Но нет, это другое, сёстры не должны быть всё время подле него, у них должна быть своя жизнь, свои мужья. А жена – другое дело, это её задача… Тут, правда, Алексей понимал, что будет чувствовать всегда слишком большую неловкость за то, что этой девушке достанется такой неудобный, доставляющий много хлопот и беспокойства муж. Понятно, что жена обещает быть с мужем в здравии и болезни и всегда ему помогать, но ведь обычно болезни не бывает настолько больше, чем здравия. Тем более если у них однажды появится дитя. И уж особенно если это дитя тоже будет больным, как и он. Нет, это было бы слишком большое несчастье для бедной девушки, так пусть уж лучше родители никогда к нему никого не приведут, он и так, как есть сейчас, как-нибудь проживёт свою жизнь. Хотя ведь может и такое быть, чтоб у супругов дети не появлялись, они ведь не непременно появляются тогда, когда женщина и мужчина становятся мужем и женой, ему случалось слышать, что кому-то Господь так всё и не посылает детей, например, вот тёте Элле с дядей Сергеем. Может быть, можно б было упросить Господа, чтобы деток он им не посылал? Пусть бы послал кому-то, кому нужнее, немало семей молятся о детях. Но ведь и тогда эта девушка была бы несчастна, плохо не иметь детей… Только больных детей иметь ещё хуже. Потому он очень скоро предпочёл не думать об этом лучше, тем более когда стал понимать, что жить ему едва ли осталось долго, а значит, вовсе и не обязательно давать ему жену. Пожалуй, пока он жив, пусть всё и правда останется так.
В какой-то мере очнулся он уже в Екатеринбурге, когда услышал разговор сестёр – здесь услышать что-то было куда легче, ввиду более тесного проживания, и узнал о том, что у Машеньки чувства к некому Павлу, да и у него к ней, и всё серьёзно, и «попробуй только сказать маменьке».
– Почему? Разве это что-нибудь постыдное, чтоб об этом нельзя было говорить?
Бывало ведь и прежде, что сёстры увлекались кем-то, но кажется, из этого не делалось большой тайны, хотя и не обсуждалось широко. И Машенька, вроде бы, крепко любила одного офицера, который бывал даже у них на обедах, но Алексей с ним, конечно, хорошо знаком не был…
– Есть вещи, о которых говорить надобно поменьше. Не постыдное, а серьёзное и секретное!
Смутно он, конечно, и сам это понимал, хотя и объяснить этого не смог бы…
– Потому что он даже не офицер?
– И даже не офицер, и вовсе не из благородных, и вообще он красный! А о красных маменька, думаю, сам знаешь, что думает!
– Но ведь он не таков, как она думает об остальных? Не говоришь же ты, что любишь подлеца и негодяя? Так не хорошо ли было бы, чтобы маменька узнала, что не все они одинаковы?
– Не так всё, Алексей, во взрослом мире просто! Маменька – человек со своими убеждениями, а их, когда человек немалую жизнь прожил, менять не так-то легко. Я б и сама рада была её переубедить, только дело это нелёгкое. А кроме того, ведь и ихние о нас мнения тоже соответственного. Так что нам приходится очень осторожными быть, чтобы друг другу не навредить. Молчи, в общем.
Где-то сейчас милая Маша – может быть, вместе со своим Павлом, а может, разнесла их судьба, как разнесла прежде с тем офицером…
У Леви и Миреле, в какой-то мере, всё проще, никто б не запретил им быть вместе, им нет надобности скрывать свои чувства, ничто их совместному счастью не преграда… Кроме их болезни, их общей жестокой судьбы. Аполлон Аристархович сразу сказал им, что запретить им связать навсегда свои жизни не может и не считает вправе, но видит своим долгом предупредить, что брак этот ждёт мало хорошего, потому что вероятности рождения у них здоровых детей нет, кажется, никакой.
– Я изучил все родословия, какие смог найти. Леви, если женится на полностью здоровой женщине, может иметь здоровых сыновей и даже внешне здоровых дочерей, ты, если выйдешь замуж за здорового мужчину, можешь иметь дочь, которая так же будет иметь болезнь лишь в спящей форме, но вы сможете надеяться хотя бы, что это не перейдёт к вашим внукам. Но вместе вам не родить здорового ребёнка, это практически исключено.
– Такие случаи были? – спросил Алексей тихо, – но хотя бы малая надежда есть?
– Нет, примеров такого союза я не встречал, по крайней мере, явственно доказанного примера, не из слухов и домыслов. Девочки с этой болезнью рождаются крайне редко, только когда больному мужчине везёт жениться на женщине, в роду которой эта болезнь встречалась тоже, и крайне редко они доживают до совершенных лет и производят потомство. Нет, хоть надеяться на милость Божью никогда не возбранно, но Господь и чудеса творит всё же как правило из подходящего материала. Хотя и в силах Господа, думаю, было б сделать, чтоб овцы рождали телят или у чёрных родителей могли родиться белые дети, или чтоб на яблоневом дереве рос виноград, однако этого не происходит, ибо Господь творит мир с помощью установленных им непреложных природных законов.
– Но ведь… – робко продолжил Алексей, – вы ведь сами говорили, что не всегда дети являются не то что копиями родителей, а даже достаточно с ними схожими, и ведь в прошлый раз вы показывали фотографию, где у чёрных родителей как раз белый ребёнок…
– Да, разумеется, наследование – вещь сложная, как само человеческое устройство – сложно и не познано нами покуда и на малую часть. Ребёнок может быть схож не с родителями, а с бабушками, дедушками или более дальними родственниками, но всё же он получается из того материала, что несут в себе родители, обладая признаками явно присутствующими в них или спящими в их крови до поры. Нам может казаться, что человек не похож ни на кого из родственников, но это лишь от того, что мы не знаем их всех. Либо от того, что не знаем, была ли его мать верна его отцу, увы, и это простое объяснение справедливо чаще, чем хотелось бы. Что же до белого ребёнка у чёрных родителей, так я объяснял вам, что это другое. Альбиносы рождаются в разных народах, но всегда, однако же, несут те же черты, что присущи этому народу, так и кудрявые волосы и широкие губы в этом малыше ясно указывают, что он рождён в африканском племени, просто вследствие некого странного каприза природы оказался лишён обычной для них окраски кожи и волос.
– Но коли так, разве не может такая случайность и благой быть, и отнять у ребёнка нечто ему вовсе не нужное, то есть, болезнь?
– Не стоит, Антон, не нужно. Зачем об этом с Аполлоном Аристарховичем спорить, будто это зависит от его решения? Да и с Богом спорить, впрочем, тоже не нужно. Я думаю, ведь не обязательно вовсе иметь детей, а можно просто быть вместе. Бездетное супружество напрасно, как мне кажется, встречает либо жалость, либо осуждение. Да, хотя я люблю детей, как мне кажется, очень люблю, я всё же переживу, если у меня их не будет, ведь главное – что у меня будет Леви, которого я уже знаю и уже несомненно люблю, а детей, которых у меня ещё нет и я могу только представлять, каковы бы они были, я не могу ещё любить по-настоящему.
– Да, верно, но дети ведь могут появиться и не спросясь тебя, Миреле. Хотя у женщин всегда были средства, чтоб пытаться предотвратить нежеланное рождение или даже нежеланное зачатие, но никогда эти средства не были безупречны и надёжны, и к тому же, многие из них смертельно опасны для тебя, как, впрочем, и само рождение ребёнка – редким везеньем было бы родить хотя бы одного, чтоб выжили и ты, и ребёнок.
Алексей не знал, от чего был в большем ужасе – от того ли, что Аполлон Аристархович вот так пугает Миреле или от того, что обсуждаются подобные темы. Ведь греховно должно быть даже думать о том, чтоб убить в утробе нерождённого младенца… С другой стороны, мелькнуло в голове крамольное, не лучше ль умереть ребёночку, не успев родиться, чем ещё одному невинному существу мучиться, как мучаются они?
Но Миреле, кажется, и не боялась, и не стеснялась.
– Это я понимаю очень хорошо. Но всё же если не быть с тем, кого я люблю, то зачем быть вовсе, быть одной – для самой себя жить, а в этом не очень большая радость, а быть с кем-то другим – даже если случится так, чтоб я полюбила кого-то другого, не Леви, то лучше б этого не надо, мы хотя бы оба одинаковые и одному не хуже, чем другому, а для здорового это слишком большое испытание… Я всё же надеяться буду, что детей у меня не случится, я б это пережила, я об этом всегда думаю, когда обыкновенное женское, показывающее у женщины готовность к материнству, отнимает у меня столько сил – не надо бы мне этого лучше. В самом деле, мы могли бы лучше взять себе сироту, хоть мы оба и нездоровы, и ребёнку было б не слишком хорошо с нами поэтому, но получше, чем вовсе без родителей. Я думаю, это было б очень хорошо и правильно. Я понимаю, что от опасности, которая существует для меня, Леви может сильно страдать, боясь меня касаться и в то же время желая этого, а этого я никак не могу допустить. Потому что он мужчина, а я женщина, и хоть мы увечные, нам требуется то же, что и здоровым, и мы имеем на это право. Буду употреблять те средства, которыми пользуются блудницы, чтобы не забеременеть – ведь если б у них не было действенных средств, кроме посещения врача, то это всё равно было б для них накладно. Всё одно, я думаю, у нас другого пути нет, потому что любовь наша друг к другу уже случилась, и всякий другой путь был бы нечестным.
Алексей тихо выбрался из комнаты с красными щеками и ушёл в свою комнату, потрясённый и обуреваемый множеством мыслей. Столько стыдного и страшного разом давно он не слышал. В то же время, что ж тут можно поделать, как избегнуть? Что вот мог бы ей посоветовать, девушке, которая хочет любить и быть счастливой, несмотря на свой недуг, но не хочет делать несчастным кого-либо ещё? Что он мог бы ей посоветовать? И как не говорить ей об этом с ними, ведь они, получается, её семья, другой семьи у неё нет… Да, пожалуй, теперь он и ощутил яснее ясного, что они – семья, и все беды и проблемы у них общие, и это нормально, этого жизнь требует…
И вот, Ясь был первым ребёнком, которого за долгое время они знали так близко. Алексей думал, не будет ли это для них слишком печально, не будет ли напоминанием о собственной невозможности иметь здоровое потомство, но кажется, сколько смотрел он в их лица, когда они общались с мальчиком – нет, не было. Может быть, оттого, что был он уже вовсе не младенец, и что не слишком большой была между ними разница в возрасте, соответствующая братьям и сёстрам, а не детям и родителям?
Сам он с удивлением осознавал, что ему нравится наблюдать за мальчиком и возиться с ним. Конечно, и прежде ему случалось общаться с детьми младше себя, не всегда везло иметь товарищами по играм сверстников, и это обычно печалило его. Однако здесь разница в возрасте неожиданно не расстраивала, хотя казалось бы, вкупе с языковым барьером, должна была саму возможность дружбы свести на нет. Но то ли дело было в том, что у него был сверстник в лице Ицхака, и одиночества не было, то ли в том как раз была причина, что Яся нужно было учить, присматривать за ним. Прежде на Алексея не ложилось никакой ответственности, прежде он не ощущал себя по отношению к кому-нибудь старшим. Это было ново и интересно. И то, что Ясь обращался к нему чаще, чем к другим, наполняло тихой гордостью.
Белокурый, тоненький, Ян производил впечатление хрупкости, но при том показался Алексею очень серьёзным и самостоятельным. Он не обращался за подсказкой, пока не понимал, что запутался и никак не получится догадаться самому, чаще он обращался за подтверждением своих догадок. Он вслушивался в сказанное ему или кому-то другому – если Ицхак и Алексей говорили о чём-то не тихо между собой, а во всеуслышание, светлые серьёзные глаза Яна всегда следили за ними, Алексей замечал, как он тихо повторяет за ними. Он не был шумным и подвижным, возможно, действительно вследствие хрупкости и болезненности, его не нужно было заставлять сидеть за книжкой, тем более не нужно было уговаривать читать вслух, особенно благодарным слушателем при этом была Миреле, хотя казалось бы, такое медленное чтение, тем более сказок, должно было ей прискучить.
