Текст книги "Человек с клеймом"
Автор книги: Роберт Гэлбрейт
сообщить о нарушении
Текущая страница: 49 (всего у книги 55 страниц)
Бранфут по-прежнему молчал. Он продолжал есть икру.
– Возможно, я ошибаюсь, – сказал Страйк, – но, по-моему, масонские полицейские, телевизионный халтурщик, тайная съемка, кучка порнозвезд и неудачная расправа вызовут у газет гораздо больший интерес, чем женщина, которая не хотела, чтобы ее семья узнала о рождении ребенка, и наняла нас, чтобы мы выяснили, жив ли еще отец ее сына. К тому же у меня есть запись, где вы намекаете на угрозы раскрыть ее, – добавил он, постукивая по телефону в нагрудном кармане, – так что к списку можно смело приплюсовать шантаж.
Робин ждала взрыва от Бранфута, но он просто смотрел на Страйка через стол, механически пережевывая последний блинчик. Наконец он медленно встал и, глядя с вышины на Страйка, сказал:
– Платите за свой гребаный ужин сами.
Он бросил салфетку и, даже не взглянув на Ким, вышел.
Ким побледнела и, казалось, приросла к стулу от шока. Страйк поднял руку, чтобы позвать наблюдавшего официанта.
– Не могли бы вы отменить основное блюдо лорда Бранфута, пожалуйста? – сказал он. – Его неожиданно вызвали. И ее тоже отмените, – добавил он, указывая на Ким.
– Вы..? – начал официант.
– Она уверена, – сказал Страйк.
Растерянный официант отступил.
– Итак, – сказал Страйк, обращаясь к Ким. – Твоя очередь. Ты говорила, что ушла из полиции из-за "политики".
– Да, – ответила Ким.
– Что политического в том, чтобы отсосать коллеге в машине, пока вы якобы на службе?
Лицо Кима побагровело.
– Этого не было. Люди так говорили, но это не так.
– Так вот почему жена Эда Биллингса выгнала его?
– Этого не было, это был просто слух, который распустила бывшая Рэя!
– Тебя не волновала правда, когда ты пошла к Доминику Кальпепперу и сказала, что я – отец ребенка Бижу Уоткинс. Не думай мне тут пиздеть, – добавил он, когда Ким открыла рот. – Я знаю, что это была ты. Но как только пресса получит запись, которую Бранфут снял в своей берлоге в Ламбете, и увидит на записи бывшую сотрудницу полиции, им понадобится две минуты, чтобы выяснить, что ты ушла, потому что тебя поймали за отсосом женатому коллеге…
– Я этого не делала, это ложь, я не…
– О, они, вероятно, напишут пару раз "предполагаемый", но с этого момента никому не будет дела до того, кто еще был в этой квартире. Ты окажешься в заголовках на недели, – сказал Страйк.
– Ты не можешь…
– Смотри на меня, – сказал Страйк. – Откуда Бранфут знал подробности о работе Мерфи? Ты ему сказала. Откуда он узнал о ребенке Десимы? Ты сказала ему. Но обещаю тебе вот что: если ты не заткнешь свою гребаную пасть по этим вопросам, у нас не останется ни одного табу. Я добьюсь, чтобы ни одно детективное агентство в Британии и пальцем не подвинулось в твою сторону. Отношения с женатыми, самоубийство Рэя, отсос Биллингсу, вылазки на Блэк-Принс-Роуд с любительским порно – думаешь, ты тефлоновая, но я позабочусь о том, чтобы к тебе прилипло столько грязи, что никакой шланг ее не отмоет, и мне совершенно насрать, насколько это правда.
Лицо Ким снова побледнело, глаза наполнились слезами.
Страйк вернулся к своей скумбрии, делая вид, что ее просто не существует. Через минуту Ким неуверенно поднялась и вышла из ресторана.
– Это неправильно, – тихо произнесла Робин, – что мне это очень, очень понравилось?
– Если это неправильно, – ответил Страйк, засовывая в рот очередной кусок скумбрии, – я не хочу быть правильным.
– Как ты…?
– Уордл. Он той ночью пытался подробно объяснить мне, почему она ушла, но я был занят другим.
Вспомнив, о чем шла речь, он сделал еще один глоток "Монраше" 92-го года, а затем сказал:
– Уордл узнал больше о Уэйде Кинге в зеленой куртке.
– Правда? – спросила Робин, пытаясь казаться просто заинтересованной. Упоминание имени мужчины вызвало в памяти яркое воспоминание о его лице, искаженном квадратными тенями.
– Он работал дальнобойщиком, пока его не уволили.
– Дальнобойщиком? – переспросила Робин. – Как…
– Наш покойный друг Тодд. Именно.
– Кинг ездил на континент?
– Возможно. Многие из них ездят.
Робин понизила голос.
– Ты считаешь, что преступная группировка, занимающаяся торговлей людьми, все еще действует?
– Я думаю, это возможно.
– Так что, похоже, Кинг может быть Озом?
– Думаю, это тоже возможно. Я пытаюсь выяснить, где он был в выходные с семнадцатого по девятнадцатое июня прошлого года. А пока наши меры безопасности остаются в силе, понятно? Днем работаешь спокойно и не ходишь вечерами одна, без сопровождения.
Робин предпочла не спорить. Страйк, обрадованный отсутствием сопротивления, сказал:
– Продолжай то, что рассказывала мне в баре об Остине Х.
– О, да, – сказала Робин. – На сайте "Правда о масонах" он спрашивает, защищают ли масоны друг друга.
– Кажется, я это видел, – сказал Страйк, слегка нахмурившись. – Разве никто не ответил, что думал о мафии?
– Верно, – сказала Робин.
– Fuzz, – в качестве эксперимента произнес Страйк.
– Что?
– Он ведь ничего не говорил про "fuzz"? У меня такое чувство, что я видел имя Остин в связи со словом "fuzz".
– В смысле, полиция?* – спросила Робин в недоумении.
(*Fuzz – жаргонное название сотрудников полиции – прим.пер)
– Понятия не имею… вылетело из головы. Сам потом проверю. Что там Остин писал на "Оскорбленных и обвиненных"?
– Отец его девушки распространял о нем грязные слухи, и он хотел узнать, как это остановить. Большинство опрошенных советовали просто врезать отцу.
– Да, я заметил, что там не очень-то ценят откровенные разговоры.
– Но это ведь могло бы подойти Руперту, – сказала Робин.
– Возможно, – сказал Страйк, хотя его слова прозвучали скептически. – Но если "слухи" означают, что Дино Лонгкастер рассказал людям, что Флитвуд стащил его неф, то это правда. Единственное, с чем, похоже, согласны буквально все, включая самого Флитвуда, – это то, что он действительно стащил неф.
Страйк задумался на минуту, а затем сказал:
– Возможно, в понедельник у меня будет больше информации по Флитвуду. Есть зацепка. Может, и ни к чему не приведет. Скажу, если что-то выйдет.
Быть честным и рассказать, какую именно зацепку он собирался проверить, значило бы упомянуть Шарлотту, а почти каждый раз, когда он делал это в последнее время, Робин сразу сворачивала разговор.
Появился официант и убрал тарелки. Когда он ушел, Страйк сказал:
– Бог весть, сколько они с нас содрут, но давай закажем десерт. Все равно – будь повешен за овцу, будь и за ягненка.
Они оба сразу же вспомнили о серебряной овечке на браслете, который Робин еще ни разу не надевала.
Глава 109
Ветер, волна и ладья – несите Эвти́кла и меня,
Балаустион, прочь – не от печали, но от отчаяния,
Не от воспоминаний, но от настоящего и его муки!
Роберт Браунинг
Апология Аристофана
Страйк встал в пять часов утра в понедельник и затемно отправился в Нортумберленд, решив сам сесть за руль, отчасти потому, что поезд ехал ненамного быстрее, но в основном потому, что до Хеберли-хауса, особняка, в котором Шарлотта провела большую часть своего детства и юности, было трудно добраться без машины.
Ночь выдалась неудачной. Видео казней боевиков ИГИЛ, которые он смотрел, вдруг всплыли во сне, с опозданием и в полном цвете. Он снова наблюдал, как ряд связанных, стоящих на коленях заключенных в оранжевых комбинезонах, напоминающих о Гуантанамо, с лицами, скрытыми мешком, были застрелены в затылок. В мешках появились кровавые дыры, лица вылетели наружу. Он видел, как обезглавливали других, сжигали заживо в клетке, а человека с мешком на голове, прикованного цепью к гире, тащили по балюстраде моста, а затем столкнули в реку, где он бесследно утонул.
Он также пережил во сне свою личную встречу с "Аль-Каидой": желтую грунтовую дорогу и молодого человека, который убегал, волоча за собой ребенка; самодельное взрывное устройство, разорвавшее тело водителя Гэри Топли надвое, оторвавшее половину лица Ричарду Энстису и оторвавшее нижнюю часть правой ноги и ступню Страйку.
Он проснулся, весь в поту, и какое-то время курил вейп. Ему не нужен был психолог, чтобы понять, что именно предстоящая поездка в Хеберли пробудила эти воспоминания. Шарлотта навсегда осталась связаннойс воспоминанями о ранении, положившем конец его военной карьере, потому что она вернулась к нему, осталась и помогла ему восстановиться до того, как, неизбежно, глубокие, непримиримые разногласия между ними снова начали разрастаться.
Уставший и мрачный, он ехал на север, к дому, который с радостью бы больше никогда не видел. У него не сохранилось приятных воспоминаний о Хеберли, который он старался посещать как можно реже во время их с Шарлоттой долгих, часто терзаемых шторамами отношений. Именно там Шарлотта всегда была наиболее напряженной и взрывоопасной: они с матерью проносились мимо друг друга в столовой и коридорах, словно враждебные кошки. Нэд Легард, покойный отчим Шарлотты и отец Саши, был вполне доброжелательным, но часто отсутствовал – чтобы хотя бы внешне сохранять видимость брака, ему требовались регулярные передышки вдали от жены.
Леди Тара Дженсон (в девичестве Тара Клермонт, Тара Кэмпбелл, Тара Лонгкастер и Тара Легард) всегда презирала отношения дочери со Страйком – и особенно не старалась это скрывать. Страйка, даже в юности, ее презрение не трогало. Он редко встречал людей, которые вызывали у него большее отвращение, а воспитание закалило его настолько, что ледяное молчание, прерываемое вспышками ярости, едва ли могло поколебать его выдержку. Однако он был уверен: если сегодня ему удастся как-нибудь проскользнуть через электрические ворота, Тара с ним поговорит. Как и ее покойная дочь, она всегда наслаждалась возможностью продемонстрировать свою грозную силу оскорблений; это ее оживляло и даже опьяняло.
Он заранее позвонил, чтобы убедиться, что леди Дженсон дома, представившись торговым представителем Картье, которому было поручено доставить важное ожерелье. Этот выбор прикрытия был обусловлен двумя обстоятельствами: во-первых, Тара была именно той женщиной, которой раболепные продавцы действительно могли вручать баснословно дорогие украшения лично; во-вторых, ее день рождения приходился на март – хоть Страйк и не помнил точную дату. В данный момент Саша снимался в Америке, что имело двойную пользу: он не мог помешать встрече и вполне мог, по правдоподобной версии, отправить матери столь щедрый подарок ко дню рождения.
Чем дальше на север он ехал, тем острее врезались в память картины прошлого: Шарлотта, босиком, в слезах, бежит по длинной подъездной аллее, прочь – после очередной ссоры; Шарлотта, безумно смеющаяся, когда они вдвоем едут по этой дороге, клянется, что "залепит матери пощечину", если та "начнет"; Шарлотта, пьяно рыдающая в маленьком домике, где когда-то жил егерь, – там они укрылись той особенно бурной ночью, вдвоем, он и она.
Он невольно задумался об иронии происходящего. Когда-то он ехал по этому пути – молодой и влюбленный; теперь ехал по тому же – уже средних лет и снова влюбленный, столь же безнадежно, хоть и по иным причинам, как в девятнадцать. Он вспомнил, как цитировал Шарлотте Катулла в ту ночь, когда они познакомились: хотел произвести впечатление, доказать, что парень, сменивший семнадцать школ, может быть не менее умен и образован, чем выпускники Итона, с которыми она в основном общалась. Сейчас это казалось ему неловким, почти постыдным, но стал ли он в сорок два мудрее того юноши, наизусть учившего любовные стихи к Лесбии? Разве что тот хотя бы знал, чего хочет, и действовал – пусть последствия и оказались катастрофическими. Его нынешнее взрослое "я" предпочло осторожность там, где следовало быть смелым; слишком поздно осознав, чего он желал – и, возможно, что ему было нужно, – он оттолкнул то, что все чаще казалось ему единственным шансом на настоящее счастье.
Проезжая по автостраде, Страйк подумал, как символично сложилось их с Робин первое знакомство. Тогда он вылетел из офиса, намереваясь догнать Шарлотту, с которой они расстались всего несколькими часами ранее, и в страхе (вспоминая передозировку и тот автобус) – что она бросится под поезд в метро. Вместо того чтобы догнать девушку, он врезался в Робин – так сильно, что сбил ее с ног, и лишь его быстрая реакция спасла ее от падения с лестницы и, возможно, от сломанной шеи. Робин, вставшая у него на пути к Шарлотте, и он, едва не убивший ее в ответ – редкий, но предельно прямолинейный символизм.
Безымянный палец Робин пока оставался пуст, но Страйк был уверен – это лишь вопрос времени. Это убеждение зиждилось на его знании ее характера. Робин – из тех, кто держится до конца, даже когда верность уже можно счесть неразумной. И Страйк не мог на это жаловаться: сам он не раз пользовался этим качеством. Никто, кто думал бы о ее благе, не посоветовал бы ей оставаться рядом со Страйком и в агентстве в те первые месяцы, когда она могла зарабатывать гораздо больше в компании, не стоящей на грани краха. Нет, Робин была хорошим и порядочным человеком – а хорошие и порядочные люди не бегут, когда становится трудно, и не бросают тех, кого любят, даже когда те переживают свои кризисы.
Испытывая неприязнь к Мерфи за его физическую форму и успехи, Страйк теперь глубоко завидовал ему из-за его пристрастия к алкоголю и проблем на работе.
Глава 110
Кто способен восстановить союз между нами?
Что может быть – кроме вечного ужаса, что разделяет нас двоих,
бездна враждебной крови?
Кто способен протянуть руку через эту пропасть?
Мэтью Арнольд
Меропа: Трагедия
Большие, кривые деревья вдоль дороги и участки первоклассных сельскохозяйственных угодий были словно пейзаж из полузабытого сна. Страйк пытался найти утешение в величественном безразличии природы ко всем человеческим заботам, но стратегия оказалась настолько неэффективной, что он почти испытал облегчение, свернув на боковую дорогу, ведущую к Хеберли, и сосредоточившись на том, что нужно сделать.
Перед ним возвышались высокие кованые ворота, установленные между каменными столбами, на которых красовались резные изображения лосося – в честь герба семьи Легард и, возможно, реки Тайн, протекавшей мимо дома. Страйк вышел из машины и подошел к новому домофону: старый, как он помнил, был ржавым. Он нажал кнопку звонка, и ему ответила женщина с восточноевропейским акцентом.
– Скажите, кто это, пожалуйста.
– Картье, – сказал Страйк в переговорное устройство, и к тому времени, как он вернулся к своей машине, железные ворота медленно открывались.
Рододендроны обрамляли подъездную дорожку, но для их цветения было еще слишком рано; вместо этого они образовали густой, глянцево-темно-зеленый почетный караул, когда он поднимался по склону. Когда "БМВ" поднялся на вершину холма, вдали показался Хеберли-Хаус: огромный прямоугольный блок из красноватого тесаного камня с длинными окнами и колоннами в греко-дорическом стиле. Страйку предстояло преодолеть еще полмили, дорога шла через олений парк, где огромные взрослые деревья в солнечные дни отбрасывали желанные тени, а семья Легард, если была достаточно трезвой, наслаждалась пикником, который состоял не из колючих одеял, пластиковых контейнеров и вареных яиц, как у Страйка с Тедом и Джоан, а из того, что сотрудники расставляли столы с белоснежными скатертями и переносили столовые приборы по лужайке.
Он припарковался на гравийной площадке перед домом, и когда он приблизился к входной двери, она открылась, и на пороге появилась женщина, которую он принял за экономку: невысокая, худая, светловолосая, в черном платье. Он ее не узнал, да и не ожидал. Если в Хеберли-Хаусе когда-то и были пожилые служащие, то все они куда-то ушли с появлением Тары, которая славилась своей неспособностью удержать прислугу, с которой ей приходилось регулярно общаться.
– У вас есть ожерелье? – с любопытством спросила экономка, разглядывая пустые руки Страйка.
– Оно заперто в моей машине, – сказал он, указывая на "БМВ". – Мне не разрешается вытаскивать его оттуда, пока не приедет леди Дженсон.
Эта неправдоподобная история, похоже, удовлетворила экономку, которая повернулась и провела его в зал с мраморным полом, который почти не изменился с тех пор, как Страйк был здесь в последний раз. У подножия широкой лестницы красовались резные лососи, а стулья восемнадцатого века, которые он помнил, все еще стояли перед огромным каменным камином.
Страйк подождал, пока она не скрылась из виду, затем, как можно более скрытно, направился сначала к двери гостиной, которую открыл, чтобы окинуть взглядом интерьер, а затем пересек холл и заглянул в столовую. Он только успел увидеть то, за чем пришел, как снова услышал шаги и вернулся к камину.
Тара спускалась по лестнице и разговаривала, пока шла.
– Я думала, вы передадите что-то от моего сына, но…
Она остановилась на полуслове, все еще находясь в шести ступенях от пола, и пристально посмотрела на Страйка.
Когда-то такая же темноволосая и ослепительно красивая, как ее умершая дочь, теперь Тара перекрасилась в блондинку. Лицо ее было подтянуто – вероятно, не один раз, – из-за чего по обе стороны рта пролегали странные горизонтальные складки, там, где кожу натянули вверх. Наполнители исказили пропорции лица. Она оставалась такой же худой, как и прежде, одетая в свой дорогой вариант "загородного стиля", который в данном случае означал шелковую блузку и твидовые брюки. Если бы ее лицо сохранило живую мимику, Страйк знал – на нем сейчас читалась бы ярость.
– Какого хрена ты здесь делаешь? Зачем ты его впустила? – спросила она экономку, которая только что вернулась в холл, возможно, чтобы предложить угощения.
– Он сказал, что он из Картье, – сказала экономка, выглядя испуганной.
– А ты попросила у него удостоверение?
– Нет, – прошептала та, готовая расплакаться.
– Это не ее вина, – сказал Страйк.
– Заткнись, – рявкнула Тара. – А лучше – убирайся. Убирайся к черту, сейчас же, иначе я позову кого-нибудь из сторожей, чтобы тебя вытащили.
– Если вы не хотите увидеть Сашу в газетах по поводу скупки краденого, я бы не советовал этого делать, – сказал Страйк. – И прежде чем вы сделаете вид, что не понимаете, о чем я говорю, я только что видел его на буфете в столовой.
Тара несколько секунд сверлила его взглядом, а затем рявкнула "Кофе!" экономке, которая тут же убежала. Тара спустилась по лестнице, не глядя на Страйка, развернулась – точно так же, как Шарлотта, будучи пьяной, поворачивалась спиной к тем, кто ее раздражал или наводил скуку, – и вошла в гостиную. Страйк последовал за ней и успел увидеть, как Тара достала сигарету из шкатулки из слоновой кости, закурила и упала в низкое парчовое кресло.
Комнату с тех пор, как Страйк видел ее в последний раз девять лет назад, успели переделать: тогда стены были бледно-голубыми, теперь же – темно-зелеными, и некоторые картины сменили свои места. Над камином по-прежнему висел портрет прабабки Саши Легарда работы Огастеса Джона, с усталым, скучающим выражением лица.
– Не знаю, как у тебя хватило наглости сюда заявиться, – процедила Тара.
– Почему же? – спокойно сказал Страйк, усаживаясь без приглашения на диван.
– Ты прекрасно знаешь почему. После того, что ты сделал.
– Я много чего сделал, – сказал Страйк, вытягивая ногу с протезом, которую снова свело после долгой поездки. – Придется уточнить.
– Это из-за тебя она покончила с собой! – закричала Тара.
Страйк ничуть не удивился, что они добрались до этого чудовищного обвинения буквально за несколько секунд – хотя для большинства людей подобные слова могли бы прозвучать лишь в разгар яростной ссоры. Тактика Тары в споре всегда заключалась в том, чтобы первым делом выстрелить самым разрушительным обвинением, пока собеседник не успел опомниться. Ее дочь навсегда осталась исполосована этими шрамами от таких материнских "начальных залпов":
Жаль, что я вообще тебя родила.
Иди, снова наглотайся таблеток, жалкая притворщица.
Боже, какая же ты занудная, уродливая дрянь.
– Так чья же вина была в двух попытках самоубийства до того, как я ее встретил? – спросил Страйк.
– Да пошел ты!
– Как всегда, блестяще сформулировано, – сказал Страйк. – Ладно, вернемся к буфету.
– Не твое, черт побери, дело, что у меня на буфете!
– Это не ваш буфет, а вашего сына. И ему придется очень туго, когда журналисты узнают, куда делся серебряный кораблик Дино Лонгкастера, не так ли?
– Саша знает, что он здесь, и ему все равно! – сказала Тара, и Страйк был уверен, что это была грубая ложь. Если бы Саша знал, что сделала его мать, он бы очень нервничал, если бы об этом узнал кто-то еще, особенно журналисты. – Я читала предсмертную записку Шарлотты, – громко добавила она. – Я знаю, что ты с ней сделал.
– Худшее, в чем меня можно обвинить в отношении Шарлотты, – это то, что я не перестроил всю свою жизнь вокруг ее желания умереть, – сказал Страйк.
– Ты был неверен, ты был…
– Я собирал ее, черт возьми, по кусочкам до тех пор, пока ее уже невозможно было собрать, – сказал Страйк. – а сейчас смотрю на причину, по которой она все равно никогда не дожила бы до старости.
– Ублюдок, – сказала Тара. – И я имею это в виду буквально, конечно.
– Я бы сказал, что я довольно неплохой пример того, как может сложиться жизнь у человека, воспитанного матерью-одиночкой, если вас с Шарлоттой считать контрольной группой, – сказал Страйк. – Вернемся к нефу.
– Если ты думаешь, что я буду что-то объяснять головорезу, который по сути убил мою дочь…
– Прекрасно, – сказал Страйк, вставая. – Пойду к журналистам, расскажу, что у Саши краденый корабль, – и, поверьте, мне это доставит удовольствие.
– Не смей! Вернись сюда! – завизжала Тара, когда он направился к двери. Но прежде чем он успел дойти, дверь распахнулась, и на пороге появилась испуганная экономка.
– Убирайся! – крикнула ей Тара. – Это частн…!
Экономка замерла с подносом в руках. Тара раздраженно фыркнула:
– Принеси кофе и уходи. А ты – вернись! Вернись сюда! – крикнула она Страйку.
– Нам больше нечего сказать друг другу, – сказал Страйк, повернувшись к ней, в то время как экономка поставила поднос на журнальный столик и дрожащей рукой налила Таре чашку.
– Еще как есть, – яростно произнесла Тара. – Сядь. Сядь!
Страйк не двинулся. Это чувство свободы было почти приятным – наконец-то он мог разговаривать с ней так, как она того заслуживала. Раньше он всегда помнил, что за любое проявление злости Тара отыграется на Шарлотте. Но теперь Шарлотта лежала на кладбище Бромптон, наконец вне страданий, в отличие от этой иссохшей, но все еще живой женщины – с перекроенным лицом, ярко намазанной губной помадой и сигаретой, зажатой в когтистой руке.
Налив Таре кофе, экономка выбежала из комнаты и закрыла за собой дверь, а Страйк остался стоять.
– Сядь, – снова сказала Тара. – Сядь.
– Я вам, блядь, не собака, – сказал Страйк. – Вы собираетесь отвечать на мои вопросы?
– Да, – нетерпеливо сказала Тара. – Садись.
Прежде чем вернуться на диван, Страйк налил себе кофе. Затем он сказал:
– Я полагаю, вы не просили Флитвуда украсть неф. Он его стащил, а потом привез сюда, потому что не мог придумать, где еще его можно продать, верно?
Он принял молчание Тары за согласие.
– Сколько вы ему за это дали?
– Это не твое дело. Можешь сказать этому чертову Дино…
– Он не мой клиент, – перебил ее Страйк.
– Не лги мне, я не дура, и он не рассказал тебе всю историю, но можешь передать ему, что у меня есть свидетели. Лотти Хазлеригг и Ангус Лайалл мне все рассказали!
– О чем?
– Дино жульничал. Он всегда жаждал заполучить тот неф, а Питер Флитвуд в тот вечер был так пьян, что, наверное, видел две доски для нард. Лотти и Ангус были там, они видели, что Дино сделал, но никто не хотел с ним связываться – он может стать чертовски неприятным, уж я-то знаю. Он мне тогда чуть плечо не вывихнул, когда…
– Да, я слышал историю про плечо, – сказал Страйк. – Я помню перевернутый стол и ожоги на ноге. Я знаю, что вы нашли его в постели с подростком, нанятым для обслуживания вечеринки. Меня интересует только неф.
– Я тебе говорю! – рявкнула она. – Дино всегда помыкал Питером, обращался с ним так, будто тот все еще его младший прислужник из Итона, даже когда я была за ним замужем. Так что можешь вернуться к этому куску дерьма и передать ему от меня…
– Я же вам только что сказал: он не мой клиент. Я работаю на его дочь, Десиму.
– А ей-то зачем этот чертов кораблик?
– Ей он не нужен. Ее интересует только местонахождение Руперта Флитвуда. Руперт упоминал Десиму, когда приходил к вам?
– Нет.
– И сколько же стоило утереть нос Дино?
– Я же тебе только что сказала, это не твое собачье дело…
– Это мое дело, потому что если бы вы дали Флитвуду пятьдесят тысяч, он смог бы спрятаться гораздо эффективнее, чем если бы вы дали ему десятку.
Тара пристально посмотрела на него, снова затянулась сигаретой и сквозь облако дыма сказала:
– Я дала ему шесть тысяч. Вот так. Доволен?
– Я думаю, вы ему еще что-то дали.
– Например?
– Например, работу за границей, в отеле "Клермонт".
– Я не отвечаю за найм и увольнение сотрудников.
– Сомневаюсь, что кто-то в совете директоров отказал бы последней из Клермонтов, если бы она сказала, что хочет пристроить племянника по браку на должность в ресторане или на кухне. Сомневаюсь, что они стали бы особо возражать, если бы вы намекнули им предложить должность бренд-консультанта единственному другому человеку, который знал, куда делся неф.
– Ну что ж, – прищурилась Тара, глядя на него поверх чашки кофе, – какой ты у нас умник.
– Судя по фактам, да, – сказал Страйк. – В каком отеле скрывается Флитвуд?
– Не знаю, – ответила Тара. – Я сказала им найти ему что-нибудь – они нашли. Не знаю, куда он уехал. Он прислал мне открытку с благодарностью, вежливый мальчик. Не припомню, чтобы я получала от тебя письма с благодарностями.
– За что, черт возьми, мне вас благодарить? – спросил Страйк.
Она была стара, уже не та красавица, что очаровывала аристократов и рок-звезд в начале семидесятых, прежде чем выйти замуж за надежного человека: сэра Энтони Кэмпбелла с его солидным семейным капиталом и замком на Арране. Но то, как Тара перебрасывалась с ним репликами, все еще хранило искру ее ушедшего обаяния. Бесстрашие, высокомерие, легкая жестокость в сочетании с ошеломляющей красотой когда-то держали мужчин в плену, но Страйк был невосприимчив к этому слабому шепоту опасного очарования благодаря долгому общению с дочерью, которая была на нее так похожа. Страйк и Шарлотта когда-то задавались вопросом, встречались ли когда-нибудь их матери; существовала фотография Тары с Джонни Рокби после какого-то концерта: он тоже с ней переспал? "Может, мы брат и сестра", – сказала Шарлотта, мысль, которая для Страйка была отвратительной, а не возбуждающей.
– Руперт рассказал вам, почему он хотел уехать за границу?
– Потому что Дино, очевидно, за ним охотился.
– Он сказал, что был на дне рождения Саши?
Тара снова затянулась сигаретой.
– Нет, но Саша сказал мне, что он пришел без приглашения.
– Саша сказал почему?
– Наверное, потому что у него нечасто бывает возможность тусоваться с красивыми людьми, – сказала Тара.
– Значит, он недостаточно красив для работы в ресторане? Он моет посуду, да?
– Я же сказала, я не знаю, где он и что делает.
– Хорошо, – сказал Страйк, поднимаясь на ноги. – Я больше не буду вас беспокоить. Не возражаете, если я зайду в туалет перед уходом?
– Возражаю, – прорычала Тара.
– Вставать не надо, – сказал Страйк, словно она не говорила. – Я помню, где там туалет.
Глава 111
Кажется, мы подошли к концу…
Джон Оксенхэм
Дева Серебряного Моря
Предпочтя оставить окрестности Хеберли-хауса позади, прежде чем остановиться перекусить, Страйк поехал на юг, в город Йорк. Сидя в припаркованном "БМВ" и предвкушая поздний обед в пабе после того, как он закончит с этим неприятным делом, он позвонил Десиме Маллинз.
Закончив рассказ о своем интервью с Тарой, Десима сказала высоким голосом:
– Нет, это не может быть правдой. Он никогда бы не… он даже не общался с Тарой… нет, она, должно быть, лжет!
– У нее неф, – сказал Страйк, – И, честно говоря, мне стыдно, что я не вспомнил, что есть бывшая жена, которая с удовольствием выведет из себя Дино Лонгкастера, не слишком церемонится с этикой и умеет тратить деньги. Она утверждает, что не знает, в каком отеле работает Руперт, но я думаю, что она говорит правду насчет того, что он устроен в один из них. Она потянула за ниточки, чтобы устроить его и Тиш Бентон на работу в эту сеть. Извините, я знаю, что это не тот ответ, на который вы надеялись, но…
– Значит, вы собираетесь обзвонить все отели Клермонта, хотя его там и нет?
– Думаю, он в одном из этих отелей, – сказал Страйк, стараясь, чтобы его голос звучал скорее сочувственно, чем нетерпеливо. – И нет, я не собираюсь им звонить. На этом дело закрыто.
– Что… вы меня бросаете?
– Теперь нет ничего, что вы не можете сделать самостоятельно, поэтому было бы неправильно продолжать выставлять вам счет. Мне жаль, – повторил он. – Я знаю, вы не хотели верить, что Руперт жив, но…
– Дело не в этом – как вы можете так говорить? – воскликнула она. – Конечно, я бы предпочла думать, что он жив, но он никогда бы не оставил меня вот так, никогда!
– Иногда мы ошибаемся в людях, как бы хорошо мы их ни знали, – сказал Страйк, все еще изо всех сил стараясь сохранять терпение. – Извините, но, с моей точки зрения, работа сделана. Желаю вам удачи, – неубедительно заключил он, – и… лучших времен.
Разговор закончился, Страйк вышел из "БМВ" и, снова слегка прихрамывая, отправился на поиски еды. По пути он позвонил Робин и рассказал ей историю своей поездки в Хеберли.
– …так что все кончено, – заключил он. – Работа по опознанию Уильяма Райта возвращается в столичную полицию. Мы выходим.
Страйк не удивился, что за этими словами последовала ошеломленная тишина.
– Но почему Руперт так ушел? – наконец спросила Робин. – Зачем делать это так жестоко?
– Могу лишь предположить, что самое простое объяснение верное, – сказал Страйк. – Он не хотел ребенка и выбрал трусливый выход. В любом случае, я умираю с голоду, а впереди паб, так что поговорим позже.
Название паба, "Старый Белый лебедь", с досадой напомнило Страйку об Айронбридже, но, не желая ехать дальше, он зашел и обнаружил уютное место с бело-голубыми стенами. Он только купил себе пинту безалкогольного пива и заказал рыбу с картошкой фри, когда ему позвонил его связной из полиции, Джордж Лейборн.
– Привет, – сказал полицейский. – Я получил твое письмо по поводу Уэйда Кинга.
– А, – сказал Страйк, искренне надеясь, что это окончательно закроет дело о серебряном хранилище. – И что…?
– Он находился во Франции с шестнадцатого по восемнадцатое июня прошлого года.
