Текст книги "Человек с клеймом"

Автор книги: Роберт Гэлбрейт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 55 страниц)

– Потому что Руп забрал… но я все равно думаю, что он имел на это право! – пронзительно сказала Десима.

– Право на что?

– На… неф.

– Что? – спросил Страйк, поднимая взгляд. Он никогда о таком не слышал.

– Это большое серебряное настольное украшение, – сказала Десима, свободной рукой рисуя в воздухе предмет размером примерно 60 на 30 сантиметров. – Семнадцатого века… в форме корабля… он п-принадлежал родителям Рупа. П-папа и Питер Флитвуд играли в нарды и делали ставки, и однажды вечером они напились, и папа выиграл этот неф у Питера…

– Значит, Руперт считал, что имеет на него право, потому что когда-то это принадлежало его родителям?

– Нет, послушайте, сразу после того, как папа выиграл его у Питера, Питер и Вероника умерли! Так что, можно подумать, он вернул бы неф Рупу, если не когда тот был ребенком, то хотя бы когда ему так нужны были деньги! Но он н-не вернул – собственному крестнику! Как он м-мог заявить на него в полицию?

"Потому что он стащил его чертово серебро", – недовольно подумал Страйк, но вслух он сказал:

– За ним также охотился наркоторговец?

– Да, но это все вина Зака!

– Кто такой Зак?

– Сосед Рупа по дому – он влез в историю с наркотиками, с кокаином, и за ним стал охотиться какой-то настоящий гангстер, потому что Зак не заплатил, как обещал, или что-то в этом роде… Тогда Зак сбежал, родители устроили его на работу в Кению, а Руп остался платить за него – и аренду, и залог. И потом этот ужасный наркоторговец начал преследовать Рупа, требуя выплатить долг Зака, угрожая ему…

– Вы знаете, как звали этого наркоторговца?

– Они называли его Дреджем, я не знаю его настоящего имени. Он буквально угрожал убить Рупа, если не получит свои деньги, потому что считал его богатым, как Зак. Но это было не так – в его целевом фонде почти ничего не осталось, он едва мог покрыть все неоплаченные счета, которые оставил ему Зак, потому что его тетя и дядя потратили почти все деньги, оставленные родителями Рупа, чтобы отправить его в школу-интернат недалеко от Цюриха, которую он ненавидел. А потом мой отец выгнал его из "Дино", и поэтому он забрал себе неф – от отчаяния! Я хотела помочь ему финансово, но он отказался, потому что знал, что люди говорят, что он со мной только из-за моих д-денег!

Страйк сильно подозревал, что ему что-то недоговаривают. Флитвуд, похоже, не испытывал никаких угрызений совести по поводу наглого воровства, поэтому вряд ли он отказался бы от займа или подарка от своей девушки. Страйк считал гораздо более вероятным, что молодой человек просто не хотел, чтобы Десима помогла ему расплатиться с дилером, пытаясь поддерживать видимость любви к ней самой, и предполагая, что она продолжит настаивать на своем. Когда бы она поверила ему, он бы обратился к другим способам нажиться на богатых Лонгкастерах.

– Хорошо, – сказал Страйк, переворачивая страницу в блокноте. – Когда вы в последний раз видели Руперта?

– В-воскресенье, пятнадцатого мая, – хрипло проговорила Десима, снова нащупывая красный дневник. – Я п-приготовила ему ужин. Он оч-чень переживал, что за ним придет Дредж, и что он останется безработным, когда скоро появится ребенок. Ну, понимаете, правда? – сказала Десима, ее взгляд был умоляющим. – Должно быть, он отнес неф в тот магазин, "Серебро Рамси", и они согласились его забрать, но не могли отдать ему деньги, пока не нашелся покупатель! А потом у Рамси освободилось место, и Руп п-занял его, просто чтобы заработать немного денег! Он, должно быть, думал, что, продав неф, он сможет избавиться от Дреджа, перестать быть Уильямом Райтом и вернуться ко мне! Н-но потом Дредж, должно быть, выследил его и у-убил!

Страйк впервые встретил человека, который хотел быть уверенным в том, что его близкий человек мертв, а не жив. Он полагал, что это было крайним проявлением феномена, с которым он был слишком хорошо знаком: женщина наотрез отказывалась признать, что ее партнер не тот, за кого она его принимала.

– Когда вы в последний раз получали известия от Руперта?

– Д-двадцать второго мая… мы разговаривали по телефону. В те выходные он съезжал из дома, так что мы г-говорили недолго… мы… мы…

Рыдания снова одолели ее. Страйк отпил еще немного остывшего кофе. Наконец Десима сказала:

– Мы поругались. Я хотела, чтобы Руп п-просто вернул неф папе, но он отказался, что было на него не похоже, он обычно таким не был – он просто сказал, что неф его, и он его оставит! Так что, видите, – ее голос сорвался на крик, – это я виновата в том, что случилось! Это я виновата, что он пошел в "Серебро Рамси"! Он думал, что на его стороне никого нет, он был в отчаянии… а потом его у-убили! У него разрядился телефон, он перестал выходить в соцсети – я пошла в полицию, я была в панике, но они не отвечали мне неделями, а в конце концов мне сказали, что Р-Руп в Нью-Йорке, что просто смешно, его там нет, я знаю, что его там нет!

– Почему полиция думает, что он в Нью-Йорке?

– Они поверили его тете на слово! Она утверждает, что Руп позвонил ей двадцать пятого мая и сказал, что получил там работу, но это смешно, он никого не знает в Нью-Йорке, что он там будет делать?

– Как зовут тетю Руперта?

– Анжелика Валлнер. Она ужасная женщина, Руп ее ненавидит! Вот это-то и смешно – он ничего бы не сказал Анджелике!

– Вы сами говорили с госпожой Валлнер?

– Да, но она просто крикнула: "Он в Америке!" и сказала, чтобы я перестала к ней приставать! Руп… ну, он же не сказал ей, что мы вместе… Она ненавидит моего отца, или что-то в этом роде…

– А как насчет других родственников Руперта? Друзей?

– Никто его не видел с двадцать второго мая! Саша даже на мои звонки больше не отвечает! Он только и сказал: "Если Анджелика говорит, что он в Нью-Йорке, значит, он там!"

– Никто не воспринимает это всерьез! Друг Рупа, Альби, говорит, что, по его мнению, Руп уехал, чтобы "прийти в себя", но даже Альби перестал отвечать на мои звонки! Саша не хочет со мной разговаривать – Валентин так зол на все это, что я приехала сюда, чтобы спокойно родить ребенка…

– Мне нужно, чтобы Лев знал, что его отец ушел только для того, чтобы попытаться все исправить, и он никогда не собирался оставлять нас навсегда! Я должна это доказать! И тогда я смогу устроить Рупу нормальные п-похороны… и, по крайней мере, у нас будет… могила, которую мы сможем посещать. Я не могу так дальше жить – вы должны доказать, что это был Руп в том хранилище! – причитала Десима Маллинз, ее глаза покраснели и опухли, как у поросенка, а ребенок ее вора-бойфренда был спрятан под ее грязным пончо.

Глава 3

Слишком неожиданно ты сообщаешь о такой потере.

Мэтью Арнольд

Меропа: Трагедия

Робин Эллакотт солгала своему напарнику-детективу о боли в горле и высокой температуре. На самом деле, она лежала на больничной койке под капельницей с морфином, намереваясь, чтобы как можно меньше людей узнали о ее состоянии.

Накануне днем Робин пересекала вестибюль вокзала Виктория, преследуя объект наблюдения, когда внезапно почувствовала, будто раскаленный нож пронзил ей правый бок. Колени подогнулись, и ее вырвало. Две женщины средних лет поспешили ей на помощь и, панически бормоча что-то о лопнувших аппендиксах, окликнули дежурного по станции. За удивительно короткий промежуток времени Робин на каталке вывезли со станции к ожидавшей машине скорой помощи. Она смутно помнила лица парамедиков, еще более жгучую боль и тряску машины, когда ее везли в больницу, затем ледяной зонд УЗИ на животе и лицо анестезиолога, скрытое маской. Следующее четкое воспоминание было о том, как она проснулась и ей сообщили, что у нее была внематочная беременность и лопнула фаллопиева труба.

Робин позвонила своему парню, офицеру уголовного розыска Райану Мерфи, как только смогла дотянуться до мобильного, но он был слишком далеко от дома, чтобы у него был хоть какой-то реальный шанс добраться к ней до окончания вечернего времени посещений. Она умоляла Мерфи, который был потрясен случившимся, позвонить Страйку, сослаться на то, что у нее жар и боль в горле, и сказать, что она не сможет отвезти его в Кент. Робин также внушила своему парню, что ее родители ни при каких обстоятельствах не должны узнать о случившемся. Робин сейчас меньше всего нуждалась в том, чтобы мать нависала над ней и обвиняла в случившемся ее работу, что, конечно же, было несправедливо.

Шок от внезапной госпитализации и ее причины был настолько сильным, что даже спустя двадцать четыре часа Робин все еще чувствовала себя так, будто проскользнула сквозь какой-то портал в чужую реальность. Прошлой ночью она почти не спала из-за тихих стонов пожилой женщины на соседней койке. Утром Робин отвезли в освободившуюся одноместную палату, за что она была благодарна, хотя и не совсем понимала, чем это заслужила, разве что одна из старших дежурных медсестер, казалось, пожалела ее из-за отсутствия посетителей.

Несмотря на сонливость от бессонницы и морфина, Робин большую часть утра пыталась восстановить в памяти события, чтобы определить, когда, вероятно, произошла ошибка контрацепции, учитывая предполагаемую дату зачатия, озвученную хирургом. Теперь она думала, что вычислила, когда, вероятно, была допущена ошибка, и боялась, что придется говорить об этом с Мерфи, когда он приедет днем. Больше всего ее мучило чувство вины за то, что она не смогла лучше управлять своим телом, за то, что, как ей казалось, сама навлекла на себя эту катастрофу, которую можно было предотвратить.

Она лежала, наблюдая за стрекотом скворцов, кружащихся в свинцовом небе за окном, когда зазвонил мобильный. Она взяла трубку и увидела, что звонит мать. Не в силах выдержать этот разговор, она не стала отвечать. Линда сдалась в тот самый момент, когда открылась дверь палаты Робин. Она оглянулась и увидела широкое, добродушное лицо своего хирурга, мистера Батлера.

– Добрый день, – сказал он, улыбаясь.

– Здравствуйте, – сказала Робин.

– Как мы себя чувствуем? – спросил он, взяв с края кровати ее медицинскую карту и взглянув на нее.

– Хорошо, – сказала Робин, когда мистер Батлер подвинул стул и сел.

– Боли нет?

– Нет, – сказала Робин.

– Хорошо. Ну, а теперь… вы знали, что беременны?

– Нет, – сказала Робин. Не желая показаться глупой, она добавила: – Мне пришлось временно прекратить принимать таблетки, но мы пользовались презервативами. Полагаю, один из них порвался, а мы не заметили.

– Значит, шок? – спросил мистер Батлер.

– Да, – сдержанно ответила Робин.

– Ну, как я вам вчера говорил, у нас не было другого выбора, кроме как удалить разорванную трубу. Нам очень повезло, что вы приехали так быстро, потому что это могло быть опасно для жизни, но, боюсь, есть проблема, о которой вы могли не знать, – сказал мистер Батлер, уже не улыбаясь.

– Что это? – спросила Робин.

– Мы обнаружили значительные рубцы на удаленной фаллопиевой трубе. Мы быстро осмотрели другую, и она оказалась точно такой же.

– О, – сказала Робин.

– У вас когда-нибудь диагностировали воспалительное заболевание органов малого таза?

– Нет, – сказала Робин.

– Насколько вам известно, у вас когда-нибудь был хламидиоз?

Острый приступ страха притупился из-за морфия, но Робин все равно его почувствовала.

– Да, когда мне было девятнадцать, но мне давали антибиотики.

– Хорошо, – сказал мистер Батлер, медленно кивнув. – Что ж, судя по всему, антибиотики не подействовали. Такое может случиться. Симптомы у вас сохранились?

– Не совсем, – сказала Робин. Конечно, была боль после изнасилования, положившего конец ее университетской карьере, но она убеждала себя, что это психосоматическое. Меньше всего ей тогда хотелось каких-то интимных медицинских осмотров. – Нет, я думала, что все прошло.

– Ну, симптомы изменчивы, их легко пропустить. Можете вспомнить, когда вам в следующий раз давали антибиотики?

– Кажется… может быть, через год? – сказала она, пытаясь вспомнить. – У меня была стрептококковая ангина. Тогда мне дали еще.

– Ну, ладно, это, вероятно, помогло, потому что сейчас нет никакой инфекции. К сожалению, у вас остались довольно серьезные повреждения. Боюсь, что вам вряд ли удастся зачать ребенка естественным путем.

Робин просто посмотрела на него. Возможно, он подумал, что она не поняла, потому что продолжил:

– Понимаете, эмбрион не смог преодолеть рубец, поэтому он имплантировался в трубу и разорвал ее. И, как я уже говорил, с другой стороны все так же плохо.

– Понятно, – сказала Робин.

– Сколько вам лет? – спросил он, снова взглянув на ее медицинскую карту.

– Тридцать два, – ответила Робин.

– Ну, с яичниками все в порядке. Но если вы планируете детей, я бы посоветовал заморозить яйцеклетки как можно раньше. Лучший шанс – ЭКО.

– Хорошо, – сказала Робин.

– И вам следует быть очень осторожной с контрацепцией в будущем. Существует высокая вероятность того, что то же самое произойдет и в оставшейся маточной трубе, если вы случайно забеременеете снова.

– Я буду осторожна, – сказала Робин.

– Хорошо.

Мистер Батлер поднялся и положил карту Робин на кровать.

– Мы оставим вас еще на одну ночь, но если вы будете чувствовать себя хорошо, я думаю, завтра вы сможете отправиться домой.

– Отлично, – сказала Робин. – Спасибо.

Хирург ушел.

Робин снова повернулась, чтобы посмотреть в окно, но скворцы исчезли; оловянное небо было пустым. Ее разум был пуст. Она не могла бы выразить словами свои чувства. Она просто оцепенела.

Конечно, ей следовало бы вернуться к таблеткам после того, как ее заставили прекратить их прием в течение четырех месяцев, которые она недавно провела под прикрытием в секте, где любые контрацептивы были запрещены. Последствия пребывания Робин во Всеобщей Гуманитарной Церкви все еще обсуждались в газетах и на телевидении. Следователи закончили извлечение всех тел, захороненных в безымянных могилах на территории, где изначально зародился культ; его основатели, супружеская пара по имени Уэйс, были арестованы вместе с высшими эшелонами руководства ВГЦ, и предпринимались попытки найти многих детей, ставших жертвами торговли людьми. Знаменитости пытались отступить, с разной степенью успеха: известный писатель сейчас скрывался, а молодую актрису исключили из ее нового фильма после того, как выяснилось, что она была одной из "духовных жен" лидера культа.

Роль детективного агентства "Страйк и Эллакотт" в разгроме культа была преуменьшена как полицией, так и самим агентством. Робин дала полиции полное, подробное заявление обо всем, что она видела на ферме Чепмен, но, к ее огромному облегчению, ей сказали, что от нее не потребуют дачи показаний в суде. Воодушевленные публичным разоблачением режима ВГЦ, связанного с фальсификацией сверхъестественных событий, каторжным трудом и промыванием мозгов, сотни бывших членов продолжали выступать со своими показаниями. Десятилетиями ВГЦ использовала свои деньги и власть, чтобы заставить замолчать всех критиков; теперь же, казалось, каждые несколько дней появлялось очередное телевизионное или онлайн-интервью с кем-то, кому культ причинил вред. Всего через два месяца после обыска на ферме Чепмен появились первые мемуары бывшего члена, которые мгновенно взлетели на вершины хит-парадов.

Все это должно было бы радовать Робин, и она действительно испытывала глубокое облегчение от того, что так называемой церкви, похоже, был нанесен смертельный удар, но бесконечные репортажи оказались для нее гораздо более травмирующими, чем она ожидала. Ей бы не хотелось вспоминать о Комнатах Уединения, где члены культа демонстрировали свою духовную чистоту, занимаясь незащищенным сексом с любым желающим; ей хотелось бы стереть из памяти все воспоминания о пятигранном Храме, где она чуть не утонула; она была бы рада никогда больше не видеть фотографии темного леса, которые постоянно показывали в газетах.

И, конечно же, полностью стереть все следы участия агентства в разгроме культа было невозможно. Хотя грязных подробностей о том, что произошло на ферме Чепмен, хватало на месяцы, и никто, кроме самых близких к расследованию, не знал подробностей того, что пришлось пережить Робин, в офис агентства звонили журналисты, и ее имя, а также название агентства, упоминалось в некоторых материалах. Один предприимчивый молодой репортер таблоида пытался вытянуть из Робин комментарий, когда она приходила и уходила с Денмарк-стрит, пока его буквально не прогнала одна из субподрядчиков агентства, Мидж, которая сказала этому человеку: "Убирайся к черту, ей нечего тебе сказать, тупой ты мудак".

Робин упорно боролась со всем этим, решив никому не признаваться, насколько хрупкой она себя чувствовала. По ее собственному желанию, ей дали всего одну неделю, чтобы расслабиться после месяцев непрерывной, напряженной работы, но она не хотела добавлять гормонов к тому, что, как она сама себе призналась, было очень шатким состоянием души. Поэтому ее таблетки пока оставались в ящике туалетного столика, хотя она и проверила эффективность презервативов, прежде чем решиться на них (она не пустила все на самотек), и они были эффективны на девяносто восемь процентов при правильном использовании.

При правильном использовании.

Мобильный Робин снова зазвонил. Она протянула руку, взяла трубку и увидела номер Страйка. Взглянув на стеклянную панель в двери, на случай, если в комнату войдет еще один медик, и обрадовавшись возможности подумать о чем-то, кроме своих фаллопиевых труб, она решила рискнуть и ответила.

Глава 4

Достаточным основанием, чтобы исключить человека из братства Масонов, должно быть то, что он не бескорыстен и не благороден ни в делах своих, ни во мнении о людях, ни в толковании их поступков.

Альберт Пайк

Мораль и догма Древнего и принятого шотландского устава масонства

– Привет, – сказал Страйк. – Как горло? Ты можешь говорить? Если нет, я напишу тебе позже.

– Я могу говорить, – сказала Робин. Ее голос был слегка хриплым, потому что в больничной палате было очень жарко, что было кстати для ее легенды. – Мне очень жаль, что я не смогла тебя отвезти. Где ты?

– Припарковался возле паба под названием "Лиса", – сказал Страйк, глядя, как дождь падает на лобовое стекло. – Я только что уехал от Десимы Маллинз.

– Как она?

– На этот вопрос нет однозначного ответа, – сказал Страйк. – Мне нужно твое мнение.

Он описал только что состоявшееся интервью, изложив теорию Десимы о том, что ее бойфренд был телом, найденным в хранилище магазина серебряных изделий в Холборне.

– О Боже, – сказала Робин, когда Страйк закончил говорить. – Бедная женщина. Значит, нам придется разыскать для нее Руперта Флитвуда?

– Неа, – ответил Страйк.

– Что?

– Она совершенно ясно дала понять, что не хочет, чтобы его нашли живым. Каждый раз, когда я пытался намекнуть, что он, возможно, просто сбежал из-за всех неприятностей, в которые вляпался, она снова выходила из себя. Мы на территории Гейтсхеда. Либо опознать тело, либо ничего.

– Расскажи мне об этом убийстве в серебряной лавке, – попросила Робин. В июне она работала в культе под прикрытием, не имея доступа к новостям, и услышала об этом впервые.

– Продавец, назвавшийся Уильямом Райтом, был нанят на работу в "Серебро Рамси", где и работал, пока его не нашли мертвым в хранилище две недели спустя. Полиция полагает, что он вернулся с сообщниками ночью, чтобы ограбить магазин, но началась драка, и он был убит. Помню, когда я читал эту историю, мне показалось, что в ней есть некоторые несоответствия…

– Какие? – спросила Робин.

– Ну, скорость, как правило, является важнейшим компонентом ограбления. Если бы они были достаточно ловки, чтобы проникнуть в хранилище, можно было бы подумать, что им хватило бы ума не устроить драку во время ограбления, но в ночь его убийства украли кучу ценного серебра, так что сложно придумать другое объяснение, кроме как ограбление со взломом, которое обернулось случайным убийством. До того, как труп опознали, историю широко освещали в прессе, потому что тело было сильно изуродовано – полиция, похоже, решила, что это сделано для того, чтобы помешать опознанию – а магазин торгует масонскими товарами и находится прямо рядом с Мастерской ложей всея Англии или чем-то в этом роде…

– Теории заговора?

– Тонны, но как только газеты узнали, что это не было масонским ритуальным убийством, они потеряли интерес.

– И погибший человек точно был этим вором?

– Ну, – неохотно сказал Страйк, – Маллинз утверждает, что опознание тела не было точным, и она, возможно, права, потому что я только что посмотрел, и во всех новостных репортажах, где прямо цитируют парня, отвечающего за расследование, он говорит, что он "на девяносто девять процентов уверен", что это Джейсон Ноулз, но затем говорит, что ждет подробностей. Я быстро погуглил, и с тех пор ничего более определенного не нашел, никаких "ДНК подтверждена", "мы доказали вне всяких сомнений". И убийц до сих пор не поймали, и серебро не нашли. А вот тот самый отставной комиссар полиции, о котором говорит Десима, сэр Дэниел Гейл, действительно существует.

– Но все это не значит, что Флитвуд был в хранилище. Она пыталась выстроить историю вокруг того, что у него было серебро на продажу, но, чтобы ее теория оказалась верной, этому наркоторговцу, угрожавшему убить Флитвуда, если он не выплатит долги своего соседа по квартире, пришлось бы выследить его до магазина, где он выдавал себя за Райта, проникнуть туда ночью с парой приятелей, вскрыть хранилище, убить Флитвуда, который, как назло, оказался там один в час ночи, расчленить тело, вынести этот груз серебра, включить сигнализацию хранилища, выйти из магазина и запереть его за собой, не оставив никаких следов, а затем смыться с большим мешком, полным масонских подсвечников, или что там еще украли. И я думаю, ты согласишься, что если бы ему все это удалось, то ему не нужно возвращать деньги, потому что он чертов джин.

Смех Робин прервал тихий возглас боли, потому что она почувствовала острую боль в месте операции.

– Ты в порядке? – спросил Страйк.

– Да, просто горло.

– Лично я думаю, что тетушка в Швейцарии потянула за какие-то ниточки, чтобы увести его от подружки постарше, и он именно там, где она говорит: в Нью-Йорке.

– Что ты имеешь в виду, говоря "подружка постарше"?

– Десиме тридцать восемь. Я только что набрал ее имя в Google.

– Мы расследовали достаточно дел мужчин, чьи жены моложе их на двадцать лет, разве нет? – несколько холодно сказала Робин.

Слишком поздно Страйк вспомнил, что не хотел намекать Робин на то, что в разнице в возрасте между романтическими партнерами есть что-то плохое.

– Я просто… она не из тех тридцативосьмилетних, с которыми, как мне кажется, может встречаться среднестатистический двадцатишестилетний парень.

– Ну, если он действительно в Нью-Йорке, это не должно быть слишком сложно доказать.

– Вот только она не хочет, чтобы мы это доказывали. Она бы скорее поверила в его смерть, чем в то, что он ее бросил. Она назвала малыша "Лев", – добавил Страйк непоследовательно.

– Как Аслан? – спросила Робин, улыбаясь. Она прекрасно знала, насколько нелепым Страйку покажется имя "Лев".

– Ага.

– Многие аристократы называют своих детей странными именами, – проговорила Робин.

– Как и психи, – сказал Страйк. – В любом случае, я спрашиваю твоего мнения, потому что считаю неэтичным брать у нее деньги.

– Нет… но, похоже, она просто попытается нанять кого-то другого.

– О, она так и поступит, – сказал Страйк. – И это тот случай, когда можно обобрать клиента до нитки, если проявить недобросовестность.

Наступила короткая тишина, во время которой Робин смотрела в потолок своей больничной палаты, а Страйк наблюдал, как выдыхаемый им пар оседает на забрызганном дождем лобовом стекле.

– Думаю, – наконец сказал Страйк, – я свяжусь с парой полицейских и выясню, насколько они уверены, что тело принадлежало Ноулзу. Если после новостей в прессе уверенность стала стопроцентной, я бесплатно сообщу Десиме, что это не Флитвуд, и тогда, возможно, она взглянет правде в глаза.

– А если по-прежнему девяносто девять процентов? – спросила Робин, проверив время на телефоне, поскольку час посещения быстро приближался.

– Что ж, – сказал Страйк, чей поиск в Google по имени Десимы подтвердил, что она именно та, за кого себя выдает, – я бы сказал, что мы могли бы провести расследование, чтобы положить конец ее заблуждениям, потому что, по крайней мере, мы не будем ее обманывать, но в интересах полного раскрытия информации я должен сказать, что она и Флитвуд связаны с людьми, с которыми я надеялся никогда больше не общаться.

– С кем?

– Валентин Лонгкастер и Саша Легард.

– Саша Легард, актер? – спросила Робин. – Почему…? О.

Осознание этого немного задержалось из-за морфина.

– Да, – сказал Страйк. – Руперт Флитвуд – двоюродный брат Саши, а Валентин, родной брат Десимы, был одним из лучших друзей Шарлотты.

Страйк и Робин тут же вспомнили, когда в последний раз они упоминали покойную невесту Страйка. Это было больше месяца назад, в тот день, когда Страйк сказал Робин, что Шарлотта была уверена, что он влюблен в свою напарницу-детектива. Несмотря на морфин, Робин ощутила странную смесь предвкушения и паники. Страйк уже открыл рот, чтобы снова заговорить, как вдруг Робин сказала:

– Страйк, мне очень жаль, мне пора.

Не дожидаясь ответа, она повесила трубку.

Глава 5

Но, мой человек, дом пал,

Который никто вновь не построит…

А. Э. Хаусман

XVIII, Последние стихи

Робин только что видела посетителей, проходящих мимо стеклянной панели в двери ее палаты, и действительно – это был ее парень, высокий, красивый, с выражением крайней тревоги на лице, с букетом красных роз, несколькими журналами и большой коробкой конфет.

– Боже, Робин, – пробормотал Мерфи, оглядываясь по сторонам и видя капельницу и больничную рубашку.

– Все в порядке, – сказала Робин. – Я в порядке.

Мерфи отложил свои подарки и наклонился, чтобы очень нежно ее обнять.

– Я в порядке, – повторила Робин, хотя даже простое поднятие рук, чтобы обнять его в ответ, причиняло ей некоторую боль.

Мерфи подтащил стул к ее кровати.

– Расскажи мне, что сказал врач.

К ужасу Робин, в горле у нее внезапно застрял твердый ком. Она не плакала с тех пор, как попала в больницу, и ей не хотелось плакать сейчас. Но необходимость произнести вслух то, что только что сказал ей хирург, сделает произошедшее реальностью, а не странным спектаклем, который был просто кошмарным сном, в чем она наполовину убедила себя.

Ей удалось, не пролив ни слезинки, высказать Мерфи суть того, что ей рассказали, ненавидя себя за то, как грязно и стыдно она себя чувствовала, рассказывая об инфекции, о которой она и не подозревала, и которая тихо разрушала ее фаллопиевы трубы. К тому времени, как она закончила говорить, он закрыл лицо руками.

– Черт, – пробормотал он. – Должно быть… презерватив порвался.

– Да, – сказала Робин. – Или слетел. Или что-нибудь в этом роде.

Он посмотрел на нее.

– Ты думаешь, это случилось той ночью, когда мы поссорились?

– Это было в ту ночь, – сказала Робин, чувствуя, как сжимается горло. – Судя по датам, это единственная ночь, когда это могло произойти.

– Ты все еще думаешь, что я был пьян? – спросил он тихим голосом.

– Нет, конечно, нет, – быстро ответила Робин. – Я знаю, что это был несчастный случай.

В тот вечер Мерфи пришел в квартиру Робин с опозданием, он был нервным и резким. Он вел (и все еще ведет) ужасное дело на работе. Шестилетний мальчик был застрелен, а его девятилетний брат ослеп, попав под перекрестный огонь, как предполагалось, в бандитской перестрелке в Восточном Лондоне. У полиции не было никаких зацепок, а пресса резко критиковала ход расследования.

Мерфи был не столько груб во время секса в ту ночь, о которой идет речь, сколько неуклюж. Когда он отстранился от нее, она спросила, цел ли презерватив, потому что у нее были опасения, и он сказал: "Да, все в порядке – я проверю… в порядке" голосом, который определенно был невнятным. Когда она неуверенно спросила, пил ли он, Мерфи, выздоровевший алкоголик, взорвался, чего Робин никогда за ним не замечала. Если его голос не был острым как бритва, кричал он, натягивая одежду, то это потому, что он был чертовски измотан. Что она имела в виду, спрашивая его, снова ли он запил; разве мужчине не позволено уставать? После этого он ушел.

Сорок пять минут спустя он вернулся, полный раскаяния, и принес глубочайшие извинения. Ее вопрос, по его словам, напомнил ему о его бывшей жене, которая, по-видимому, отказывалась верить в его способность к трезвости, даже когда он был на грани. Его объяснения были совершенно убедительными, от него не пахло алкоголем, и Робин стало стыдно. Ее парень проявил только понимание и поддержку после того, как она закончила работу под прикрытием, которая истощила ее физически и эмоционально, и она чувствовала себя безмерно виноватой из-за того, что не проявила к нему такого же внимания, когда он сам столкнулся с трудностями на работе.

Робин провела сутки в больнице одна, размышляя о том, что ей следовало бы пойти и принять противозачаточную таблетку после той ночи, но она решила, что ее опасения по поводу презерватива столь же беспочвенны, как и подозрения, что Мерфи пил. В любом случае, ей нужно было рано вставать, чтобы вести наблюдение. Слава богу, ее матери никогда не придется узнать, что она поставила расследование выше собственного здоровья… слава богу, никому никогда не придется узнать…

– Я думал, что эта штука цела, – пробормотал Мерфи. – Клянусь, так оно и было.

– Знаю, – сказала Робин, протягивая ему руку. – Мы оба в ответе. Я должна была принять таблетку на следующий день, было очень глупо этого не сделать. Но я снова начну принимать таблетки, потому что, как я… как я уже сказала, хирург сказал, что есть высокая вероятность…

Ее голос дрогнул. Мерфи снова попытался обнять ее, но Робин удержала его.

– Извини, мне просто больно…

Он передал ей несколько салфеток и снова пожал ей руку.

– Спасибо за цветы, они прекрасны, – сказала Робин, высморкавшись.

– Когда тебя отпустят домой?

– Завтра, – сказала Робин.

– Черт, так быстро?

– Что, ты хотел отдохнуть от меня подольше? – спросила Робин, заставляя себя улыбнуться.

– Нет, но мне нужно… Я мог бы посмотреть, смогу ли я получить отгул…

– Райан, все в порядке, я поймаю такси. Это была мини-хирургия, ничего страшного. Мне даже не нужно нести сумку с вещами.

– Но тебе понадобится помощь дома – давай я позвоню твоим родителям…

– Нет, – твердо сказала Робин. – Я не вынесу, если они снова приедут сюда и начнут вокруг меня суетиться. Я не могу, Райан. Обещай, что не скажешь им.

– Хорошо, – сказал он с тревогой, – но я все еще думаю…