Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 53 страниц)

лился на улице Бон, на шестом этаже, в квартире рабочего.

Проходя через маленькую комнату, вижу его двух сестер —

они сидят на подоконнике и, в своих обносках, со своими се

дыми космами и полосатыми платками, похожи на парок Цент

рального рынка.

В мансарде, где живет Тео, заполняющий всю ее дымом

своей сигары – настолько она тесная и низкая, – стоит кровать

с грязными одеялами, старое дубовое кресло, соломенный стул,

на котором, потягиваясь, устраиваются тощие, изголодавшиеся

кошки – какие-то тени кошек. На стене косо висят два-три

эскиза, а в углу на некрашеных досках пола навалены какие-то

книги, брошенные туда впопыхах.

Тео дома, он в красной четырехугольной венецианской шапке,

в бархатной куртке, сшитой для сен-гратьенских будней, – те

перь она такая грязная, такая засаленная, что похожа на куртку

неаполитанского повара. А сам обаятельный и могущественный

мэтр литературы и красноречия кажется каким-то комическим

дожем, этаким несчастным и грустным Марино Фальеро * на

сцене театра Сен-Марсель.

Пока он говорил, как, вероятно, говорил бы Рабле, я думал

о том, сколь несправедливо вознаграждаются художники.

Я вспомнил об отвратительно пышной обстановке Понсон дю

Террайля: сегодня утром я видел, как вывозили его мебель

с улицы Вивьен, – в связи с кончиной хозяина, загребавшего

семьдесят тысяч франков в год, – чтобы отправить куда-то в

провинцию на время осады.

Четверг, 23 февраля.

Вот уже много месяцев, как мои руки не извлекли ни одной

книги из ящиков букинистов на набережной; на днях я в первый

раз намеренно приобрел книгу, а с нею, как мне кажется, и со

средоточенность, необходимую для того, чтобы ее прочесть.

Пятница, 24 февраля.

Сегодня я словно вновь почувствовал вкус к литературе. Се

годня утром меня охватило желание написать «Девку Элизу» —

ту книгу, которую мы – он и я – собирались писать после

«Госпожи Жервезе» *.

Я набросал на клочке бумаги четыре-пять строк. Может

быть, из них вырастет первая глава.

114

Воскресенье, 26 февраля.

Почему по ночам меня бьет дрожь? Почему меня не остав

ляют эти тягостные кошмары? Почему снится мне снова и

снова болезнь моего брата? Болезнь безжалостная, убийст

венная, а в моих снах к ней еще примешиваются те случаи,

которые мы вместе с ним выискали в медицинских трактатах

для наших книг.

Объявлено, что завтра пруссаки нас оккупируют; * завтра

враг будет у нас. Боже храни наперед Францию от диплома

тических договоров, составленных адвокатами! *

Вторник, 28 февраля.

Невозможно передать разлитую вокруг печаль. Париж угне

тен самым ужасным из всех видов страха – страхом перед не

известным.

Я вижу бледные лица в санитарных каретах; это раненые,

лежавшие в Тюильри, – их поспешно вывозят, чтобы кайзер

Вильгельм мог там позавтракать. На площади Людовика XV

у статуй, изображающих города Франции, лица затянуты кре

пом; эти каменные женщины, являющие ночь своих лиц среди

яркого солнечного дня, – словно какой-то странный протест,

причудливо мрачный и тревожный.

Среда, 1 марта.

Проклятый Отейль! Это предместье страдало от голода, было

отрезано от остального Парижа, его грабили мобильные гвар

дейцы, наконец, его обстреливали из пушек, – и на его долю

еще выпало злосчастье быть оккупированным пруссаками.

В это утро сюда уже не доносится многоголосое гудение

Парижа; его тревожное молчание – признак ненастных дней —

так глубоко, что мы слышим, как часы на башне Булонской

церкви бьют одиннадцать. На всем горизонте – безмолвие опу

стевших и словно вымерших улиц. Мы видели только несколь

ких улан, которые со всевозможными предосторожностями про

бирались через Булонский лес к заставе.

В этом космическом молчании мы постепенно различаем

глухой и отдаленный рокот приближающихся прусских бара

банов. Мысль о том, что в мой дом войдут немцы и в течение

нескольких дней будут вести себя здесь как хозяева, почему-то

причиняет мне почти физическую боль. Во мне все кипит, а

8*

115

во рту у меня такой вкус, будто я проглотил столовую ложку

касторки.

Вот уже по мостовой громоподобно грохочут прусские эки

пажи и военные повозки. Из сада, сквозь решетку, я вижу,

как возле моего дома останавливаются двое в золоченых касках

и с минуту разглядывают его, обмениваясь замечаниями на

своем лающем языке... потом уходят.

Никогда еще время не тянулось для меня так медленно, я не

в силах сосредоточить свою мысль на чем бы то ни было, не в

силах и минуты усидеть на месте. Пруссаки уже протрубили

отбой, а ни один из них еще не показался: мы, несомненно,

увидим их только завтра...

Ночью я крадусь по улицам Отейля – нигде ни души, в ок

нах ни огонька; я вижу, как по улицам, которые выглядят

странно и мрачно, группами, по четыре человека, прогулива

ются баварцы – им тревожно и не по себе среди этого мертвого

оцепенения.

Четверг, 2 марта.

Девять часов утра, и все еще ничего. У меня удивительное

чувство облегчения. Быть может, мы все-таки избежим наше

ствия пруссаков. Я спускаюсь в сад. Безоблачное весеннее

небо, все залито юным солнцем, все звенит от птичьего гомона.

Природа, о которой я – увы! – наговорил так много гадостей,

жестоко мстит мне. Мой сад теперь всецело поглощает мои

помыслы, мои стремления.

Пытаюсь добраться до Парижа и, несмотря на мое нежела

ние видеть пруссаков, дохожу до Пасси. На Мюэтт, у штаба

сектора – часовые-баварцы. По улице прогуливаются солдаты —

спокойно, никого не задирая, прохаживаются взад-вперед и с

глупым видом рассматривают ручки зонтиков.

У каждой двери виднеется баварский берет. Несмотря на

желтый плакат, призывающий торговцев закрыть лавки, все

они открыты. Буржуа и рабочие равнодушно смотрят на при

шельцев. Среди прохожих мне встречается несколько старух,

чье возбуждение выдают их гневные взгляды и поток руга

тельств, которые они выплевывают на ходу из своих беззубых

ртов.

Когда я выходил из дома, мне сказали, что подписан мир и

что сегодня в полдень они уберутся. В Пасси мне сообщают, что

прибывают новые части и что их расквартируют в домах

Отейля. Я возвращаюсь к себе. Я жду весь день, и когда раз

дается звонок, говорю себе: «Это они!» Жду весь день, жестоко

116

взволнованный тем, что мой дом будет занят этими победите

лями, в чьей стране мой отец и мои дядья с отцовской и мате

ринской стороны столько лет подряд ставили мелом на дверях

отметки о военном постое.

Пятница, 3 марта.

Меня разбудила музыка – их музыка. Великолепное утро,

озаренное ярким солнцем, равнодушно взирающим на челове

ческие катастрофы, как бы они ни назывались – победа под

Аустерлицем или взятие Парижа. Ослепительная погода, но

небо оглашается вороньим карканьем, которого здесь никогда

не услышишь в это время года, – воронье тянется за армиями

пруссаков, как черный эскорт. Они уходят! Наконец-то они по

кидают нас! Трудно поверить в свое избавление; и в состоянии

какой-то отупелости и изнеможения обводишь взглядом милые,

дорогие тебе вещи – они не вывезены в Германию.

Избавление явилось мне в образе двух жандармов, которые

прискакали галопом, чтобы вновь взять под свою власть буль

вар Монморанси.

Люди, идущие со мною рядом, ступают осторожно и неуве

ренно, счастливые и так похожие на выздоравливающих, кото

рые в первый раз пошли после болезни. В Пасси не осталось

никаких следов оккупации – кроме цифр, написанных мелом

на воротах и на ставнях магазинов и означающих число сол

дат, которых жители должны были взять на постой.

Елисейские поля запружены взбудораженной и говорливой

толпой, – люди гуляют, словно бы и не замечая мстительного

разгрома кофейни, той, что во время оккупации каждый вечер

была открыта для пруссаков.

Воскресенье, 5 марта.

На всем пути от Булони до Сен-Клу на окнах проветрива

ются матрасы, которые мобильные гвардейцы соизволили оста

вить местным жителям. Сен-Клу с его рухнувшими домами и

почерневшими от пламени окнами похож на серую беспорядоч

ную груду камней в каменоломне.

Условия мира кажутся мне столь тяжкими, столь подавля

ющими, столь губительными для Франции, что я боюсь, как бы

война не началась снова, раньше чем мы будем готовы к ней.

Суббота, 18 марта.

Сегодня утром разносчица хлеба сообщила мне, что на

Монмартре идут бои *.

117

Я выхожу на улицу и сталкиваюсь со странно безразличным

отношением к тому, что происходит на Монмартре. Население

Парижа за эти шесть месяцев видело столько, что его, навер

ное, уже ничто не может взволновать.

Добираюсь до Орлеанского вокзала, где находится тело сына

Гюго *. Старик Гюго принимает в кабинете начальника вокзала.

Он говорит мне: «Вас постигло несчастье и меня тоже; но со

мной не так, как с другими, – два страшных удара за одну

жизнь!»

Процессия трогается в путь. Странная толпа, в которой я

замечаю всего двух-трех литераторов; зато здесь полно мягких

шляп, и по мере того как кортеж продвигается вперед и всту

пает в кварталы кабачков, в него просачиваются пьяницы

и, шатаясь, становятся в конец. Седая голова идущего за

гробом Гюго, в откинутом капюшоне, господствует над всей этой

пестрой массой, напоминая голову воинственного монаха вре

мен Лиги. Вокруг меня только и говорят, что о провокации;

высмеивают Тьера. И меня ужасно раздражает Бюрти своим

хихиканьем и полным непониманием того, какая грозная рево

люция зреет вокруг нас. Мне очень грустно, и я полон горест

ных предчувствий.

Вооруженные национальные гвардейцы, сквозь строй кото

рых прокладывает себе дорогу наша процессия, салютуют Гюго,

и мы вступаем на кладбище.

Гроб не проходит в усыпальницу. Вакери использует этот

инцидент, чтобы произнести длинную речь; он уверяет, что мо

лодой Гюго – мученик и что умер он в борьбе за Республику.

Как раз к этому времени Бюске успел нашептать мне на ухо,

что покойный просто-напросто сгорел от излишеств в своей су

пружеской жизни и от крайнего истощения. Это надгробное

слово дает Вакери повод провозгласить лозунг демократиче

ской и социальной республики. Я отхожу в сторону и присажи

ваюсь на могильный камень какого-то почтенного буржуа. Мне

противно наблюдать, как к скорби неизменно примешивается

политика, и я жду, пока кончатся речи.

Возвращаемся. Кажется, восстание торжествует победу и

овладевает Парижем; национальных гвардейцев становится все

больше, и повсюду высятся баррикады, а наверху торчат шаль

ные мальчишки. Экипажи не ездят, лавки закрываются. Любо

пытство приводит меня на площадь Ратуши, где ораторы, обра

щаясь к жидкой толпе, призывают казнить предателей. Непо

далеку, на набережной, муниципальные гвардейцы в тучах

пыли предпринимают безвредные атаки, в то время как нацио-

118

нальные гвардейцы на улице Риволи заряжают свои ружья, а

уличные мальчишки с гиканьем и криками атакуют казармы

за Ратушей, забрасывая их камнями. На обратном пути я по

всюду встречаю кучки людей, они кричат: «Да здравствует

Республика!» На тротуарах тут и там стоят зеваки, обсуждая

расстрел Клемана Том а и Леконта *.

Обедаю у «Братьев-провансальцев» под оглушительные пат

риотические крики и, к своему великому изумлению, выйдя из

ресторана, наталкиваюсь на очередь в театр Пале-Рояля.

Воскресенье, 19 марта.

Сегодняшние утренние газеты подтверждают расстрел Кле-

мана Тома и генерала Леконта.

Я устал быть французом; во мне зреет смутное желание по

искать себе другую родину, где мысль художника может течь

спокойно, где ее не тревожат каждую минуту глупая агитация

и бессмысленные конвульсии всесокрушающей толпы.

Вокруг меня в вагоне говорят о том, что армия полным

ходом отступает в Версаль, а Париж во власти восставших.

На улице Комартен Нефцер, у которого я спрашиваю, каков

состав нового правительства, бросает мне: «Вы получите

Асси!» – и его бородавчатое лицо выражает странное оживле

ние, словно его радуют наши несчастья.

На лицах парижан – какое-то отупение; люди стоят куч

ками и, задрав головы, сквозь просветы в улицах Лепелетье и

Лаффит, разглядывают Монмартр и стоящие там пушки. Встре

чаю Гюго, он ведет за руку внука, сынишку Шарля, и говорит

своему приятелю: «Я думаю, что было бы разумно немного под

крепиться!»

Наконец на бульваре Монмартр я обнаруживаю расклеен

ные списки нового правительства * – имена настолько незнако

мые, что все это кажется мистификацией. После Асси наименее

незнакомое имя – Люлье, общеизвестно, что он сумасшедший.

Этот список означает для меня окончательную гибель респуб

лики во Франции. Плачевен был уже опыт 1870 года, который

делался сливками общества, а нынешний, предпринятый подон

ками, будет концом этой формы правления. Республика – это,

конечно же, прекрасная греза великих умов, мыслящих широко,

великодушно, бескорыстно, но она неосуществима при низких

и дурных страстях французской черни. Для этой черни Свобода,

Равенство, Братство могут означать только порабощение и ги

бель высших классов.

119

Встречаю Бертело, которого последние события словно при

давили к земле и сделали горбатым. Он приводит меня в ре

дакцию «Тан», где мы оказываемся совсем одни и под грохот

печатной машины оплакиваем судьбу агонизирующей Фран

ции. То, что происходит ныне, совершающиеся насилия, – это

шанс для самых крайних элементов из числа сегодняшних побе

дителей, шанс для графа де Шамбор. Бертело к тому же опа

сается голода. Он только что совершил поездку по департаменту

Бос, – там почти не осталось лошадей, и все поля теперь засе

яны ячменем.

Я направляю свои стопы к Ратуше. Какой-то человек, раз

махивая брошюрой, выкрикивает: «Трошю пойман с поличным

и разоблачен!» Разносчик «Авенир насьональ» громко возве¬

щает: «Арест генерала Шанзи».

Набережная и две широкие улицы, ведущие к Ратуше, пе

рекрыты баррикадами, перед которыми стоит заслон из нацио

нальных гвардейцев. Отвращение охватывает при виде их глу

пых и мерзких лиц; эти торжествующие и пьяные физиономии

словно излучают беспутство. Каждую минуту кто-нибудь из

них, сдвинув кепи набекрень, выходит из приоткрытой двери

кабачка – только в питейных заведениях идет сегодня торговля.

Вокруг баррикад – сборище уличных диогенов и тучных обыва

телей сомнительного рода занятий, они стоят об руку со своими

женами и покуривают глиняные трубки.

На башне Ратуши красный флаг, а внизу, позади трех пу

шек, копошится вооруженный плебс.

На обратном пути я подмечаю на лицах встречных прохо

жих какое-то растерянное равнодушие, иногда – грустную

иронию, а чаще всего подавленность, и вижу воздевающих в

отчаянии руки пожилых людей, которые говорят понизив го

лос и благоразумно озираются.

Понедельник, 20 марта.

Три часа утра. Меня разбудил набат, зловещий гул, кото

рый я уже слышал в июньские ночи 1848 года. Громкий скорб

ный плач большого колокола собора Парижской богоматери

господствует над звоном всех городских колоколов, этот голос —

ведущий в общем сигнале тревоги, но и его заглушают челове

ческие вопли. Кажется, призывают к оружию.

Как опрокинуто все людское предвидение! И как, должно

быть, потешается сейчас господь бог, этот старый скептик, по

смеиваясь в свою длинную белую бороду, над логикой земных

существ! Как могло случиться, что батальоны Бельвиля, столь

120

трусливые перед лицом врага, столь трусливые перед баталь

онами охраны порядка 31 октября, сумели нынче овладеть

Парижем? Как могло случиться, что Национальная гвардия

буржуазии, еще несколько дней назад полная решимости сра

жаться, рассыпалась без единого выстрела? В эти дни все про

исходит словно по заказу, словно лишь для того, чтобы проде

монстрировать ничтожность людской мудрости и людского

опыта. Последствия событий невозможно предугадать. Итак, в

настоящий момент Франция и Париж во власти рабочих, и они

дали нам правительство, состоящее только из их людей. Как

долго это будет продолжаться? Никто не знает. Невероятная

власть!

Что за отвратительная газета «Раппель», газета, которая

преуменьшает число выстрелов, убивших Клемана Тома и Ле-

конта *, газета, редакторы которой ищут дешевой популярности,

и все только для того, это нетрудно понять, чтобы завербовать

клакеров для своих литературных произведений, равно смеш

ных и ребячливых, подписаны ли они именем Мериса или име

нем Вакери.

На вокзале много отъезжающих в провинцию, и Гаврская

улица загромождена багажом, который подвозят на ручных

тележках, за неимением лошадей. Несмотря на официальную

неопровержимость свежих плакатов, подтверждающих на всех

стенах свершившийся факт, не верится, что все это действи

тельно так. И, бодрствуя, идешь с таким чувством, какое бы

вает во сне, когда находишься во власти кошмара, но сознаешь,

что это только сон.

Время от времени на галопирующей лошади проносится ка

кой-нибудь офицер импровизированного генерального штаба но

вого правительства, в красной куртке, заставляющей прохожих

оборачиваться ему вслед. А бельвильские когорты запрудили

наш бульвар у кофейни Тортони; они движутся, встречае

мые слегка насмешливым удивлением, которое как будто сму

щает их, заставляя их глаза – глаза победителей – опускаться

долу и разглядывать свои башмаки или носки, имеющиеся

лишь у немногих.

Вторник, 21 марта.

Частая барабанная дробь – то и дело бьют сбор. Вид толпы

изменился. Растет раздражение. Речи все более возбужденные.

Ружейные выстрелы слышатся уже близко. На Бульваре начи

нают осыпать ругательствами бельвильские батальоны. Во-

121

круг – словно плеск взволнованного моря, который вот-вот пе

рерастет в бурю.

Из окон квартиры Бюрти я вижу внушительную демонстра

цию, во главе ее несут полотнище с надписью: «Да здравст

вует Республика! Сторонники порядка».

Обед у Бребана. Шарль Эдмон приводит факт, ярко харак

теризующий лицо нового правительства. После того как эти

господа уничтожили полицейские досье, их первоочередной

заботой было сжечь регистрационные списки проституток.

Уж не числились ли в этих списках их любовницы, жены,

сестры?

Сен-Виктор воспроизводит по частям свой разговор с Эрне

стом Пикаром. Адвокат так отозвался о Трошю: «Он честен

и фальшив!» О Гамбетте он рассказал хороший анекдот. Мало

того что бывший завсегдатай кофейни «Мадрид» назначил Де

ревянную трубку и прочих на разные должности при своей

особе, что он окружил себя всей компанией друзей пивной

кружки; этот диктатор чувствовал себя в Бордо не совсем так,

как в кофейне «Мадрид» *. Он выписал к себе официанта, кото

рый обслуживал его столик, и возвел его в ранг швейцара в

своей приемной, со стальной цепью на шее.

От этих анекдотов беседа возносится к более высоким мате

риям. Удивительно и весьма печально, сколь деспотически вли

яет на мысль Ренана все, что говорится, пишется и печатается

в Германии. Сегодня я слышал, как этот праведник, усвоивший

преступную формулу Бисмарка: Сила выше права, заявил, что

нации и индивидуумы, неспособные защитить свою собствен

ность, недостойны иметь ее. Когда я возмутился, он ответил,

что в этом всегда заключались Закон и Право. Только хри

стианство – вынужден он признать – пыталось смягчить эту

доктрину, защищая слабого и бедняка. И вот он начинает много

словное рассуждение о книгах Иова, Эсфири, Юдифи, Макка

веев, о способностях иудейских племен к ассимиляции, о фило

софии Спинозы, а затем, возвращаясь к Христу, объявляет его

плагиатором, у которого нет ничего оригинального, ничего сво

его, кроме чувства. И, опираясь на свой тезис, он приводит

слова Исайи, который за восемь столетий до Христа писал:

«К чему мне множество жертв ваших?.. Очиститесь!» – тема,

перефразированная Расином в «Гофолии».

Я внимаю всему этому немного рассеянно, прислушиваясь

к шуму улицы, он нарастает, а эти ушедшие в глубь веков

спорщики его не слышат. Тем временем волнение усиливается;

толпа становится еще более рокочущей и грозной; националь-

122

ных гвардейцев мэрии Друо встречают свистками и воплями.

Внезапно раздаются два ружейных выстрела. Я обращаюсь в

бегство, ужас подгоняет меня. А на Бульваре гремит крик:

«К оружию!»

Четверг, 23 марта.

Все утро – тревога. Я узнаю, что весь Второй округ взялся

за оружие. Каждую улицу охраняют жители этого квартала.

Командир большого разведывательного отряда, который от

правляется занимать позицию на площади Биржи, бросает на

ходу: «Мы только что обезоружили один пост».

Захожу на минутку к Бюрти. Офицер Национальной гвардии

осматривает квартиру и балкон, который господствует над

Бульваром. Он требует, чтобы все двери в квартире были остав

лены открытыми, дабы, как только появится армия Комитета,

его люди могли занять здесь позицию. Я смотрю на свою ме

бель, свои безделушки, свои книги, перевезенные сюда, и ду

маю, что им, быть может, суждено погибнуть при штурме дома.

На вокзале Сен-Лазар какой-то ошалевший солдат Нацио

нальной гвардии закрывает у меня перед носом деревянную

калитку и кричит, что поезда больше не ходят.

Пятница, 24 марта.

Несмотря на баррикады, которые растут и укрепляются на

Вандомской площади, наступило затишье, передышка. Один

выстрел – и все начнется снова. Но покамест положение не

столь серьезно, ибо одни не знают толком, чего они хотят до

биться, другие – в чем они готовы уступить.

Вторник, 28 марта.

Газеты видят во всем происходящем только один смысл —

децентрализацию: все дело, мол, в децентрализации *. А совер

шается просто-напросто завоевание Франции рабочими и подчи

нение дворян, буржуа и крестьян их деспотической власти.

Власть уходит от имущих и переходит к неимущим, она ухо

дит от тех, кто материально заинтересован в сохранении суще

ствующего общества, и переходит к тем, кто отнюдь не заинте

ресован ни в порядке, ни в стабильности, ни в сохранении

прежнего режима... Быть может, по великому закону сверша

ющихся в этом мире перемен, рабочие играют по отношению

к современному обществу ту же роль, что играли варвары по

отношению к античному миру, роль могучих сил разложения

и разрушения.

123

Четверг, 30 марта.

У меня есть одно неодолимое свойство: постоянно рождать

замыслы, несущие на себе печать моей индивидуальности. Если

голова моя – как, например, сейчас – не занята новой книгой,

то я денно и нощно тешу себя мыслями о том, как я насажу

сад, создам зеленый уголок с причудливой растительностью. За

неимением сада мысли мои обращаются на интерьер, на убран

ство комнаты, ее меблировку, отвечающие моему художествен

ному идеалу, – другие покупают его готовым у своего деко

ратора. И так у меня всегда: от сочинения книги я отдыхаю,

придумывая какую-нибудь коллекцию, мебель или переплет.

Пятница, 31 марта.

Risum teneatis! 1 Жюль Валлес – министр народного про

свещения*. Завсегдатай пивнушек занимает кресло Вильмена.

И тем не менее надо признать, что, сравнительно с остальной

бандой Асси, этот человек наиболее талантлив и наименее зло

бен. Однако Франция привержена к классике, и привержена

так сильно, что литературные теории сего литератора успели

уже сильнее повредить новой власти, нежели социальные тео

рии его собратьев. Правительство, член которого посмел напи

сать, что Гомера пора швырнуть на помойку, а «Мизантропу»

Мольера недостает веселости, может показаться почтенным бур

жуа даже более устрашающим, опасным и антиобщественным,

чем если бы оно, это правительство, издало декрет об отмене

права наследования и замене брака свободным союзом.

Воскресенье, 2 апреля.

Около десяти часов начинается канонада,– где-то в стороне

Курбевуа *. В добрый час! Гражданская война началась! Если

уж дело зашло так далеко, лучше война, чем убийства из-за

угла. Канонада умолкает. Неужели версальцы разбиты? Увы,

если версальцы потерпят малейшую неудачу, они погибли!

Один человек, приходивший ко мне, сказал, что, судя по

тем словам, которые он уловил в толпе, следует опасаться по

ражения.

Я тотчас же отправляюсь в Париж, изучаю выражение лиц —

ведь в дни революции это барометр событий. Я вижу на лицах

нечто вроде скрытого удовлетворения, замаскированной радо-

1 Только не смейтесь! ( лат. )

124

сти. Наконец, в газете читаю, что бельвильцы побиты, и долго

смакую свое торжество. Завтра – будь что будет.

Бюрти усматривает в происходящем начало новой эры.

А с меня хватит этих «новых эр», возглавляемых и руководи

мых людьми, с которыми сам Бюрти вряд ли согласился бы

пойти в дозор.

Я слышал, как один молодой бельвилец воскликнул, обра

щаясь к товарищам: «Это отвратительно! В ротах состязаются,

кто больше выпьет и съест!»

Вторник, 4 апреля.

Просыпаюсь очень грустный. Вокруг все молчит, – неужели

версальцы разбиты и мы во власти коммунаров? * К счастью,

вскоре доносится треск митральезы, далекий и такой приглу

шенный, что я не могу разобрать, – быть может, это стук про

ходящего поезда? Треск становится более отчетливым и ча

стым, словно это разбушевался смертоносный огонь.

На Бульваре – пьяный разгул национальных гвардейцев,

не свободных от смутного страха перед завтрашним днем; они

становятся опасны для прохожих.

Отчего в гражданских войнах люди делаются более храб

рыми, отчего те, кто бежал перед пруссаками, способны героиче

ски погибнуть от руки своих сограждан? Как мы должны про

клинать сегодня бездарное правительство Национальной обо

роны за то, что оно не сумело пробудить в людях такую храб

рость.

Весь день слышится шум этих машин смерти, и кажется,

будто временами их обуревает человеческая ярость. Омнибусы

повернули свои фонари красным внутрь, чтобы их не захва

тили, когда они будут проезжать через район Интендантских

складов.

Понедельник, 10 апреля.

В этой затянувшейся войне, при отсутствии каких-либо

преимуществ, могущих принести победу той или иной стороне,

бросаешься от одной крайности к другой – от страха к на

дежде, – ведь чего только не объявляют, чего только не говорят,

не пишут, не врут.

Около пяти часов вечера во весь опор прискакал вестовой

и будто бы передал приказ откатить осадные орудия на Буль

вары. В то же самое время к Отейльской заставе прибыло под

крепление в триста человек.

Примирение между Версалем и Коммуной – это мечта

идиота!

125

Среда, 12 апреля.

Проснувшись сегодня утром, я увидел, что над фортом Исси,

который я считал уже взятым, развевается красный флаг *.

Итак, версальцев отбили. В чем причина этого упорного сопро

тивления, какого не встретили немцы? В том, что идея Родины

умирает. В том, что формула «Все народы – братья» встречала

сочувствие даже в дни прусского нашествия и нашего жесто

кого поражения. В том, что идеи Интернационала – безразли

чие к национальности – проникли в массы.

В чем еще причина этого упорства? В том, что в нынешней

войне народ сам заправляет всей военной кухней, сам руково

дит ею, не подчиняясь военщине. Это развлекает простых лю

дей, занимает их, и потому ничто их не утомляет, не обескура

живает, не отталкивает. От них можно добиться всего, даже

героизма.

Елисейские поля по-прежнему под обстрелом, снаряды доле

тают до проспекта Альма, а любопытные добираются до Обели

ска, и толпу их ежеминутно разрезает гонец, который мчится

галопом, лежа плашмя на лошади, точь-в-точь как обезьяна в

цирке.

Возле баррикад на Вандомской площади снуют взад и впе

ред грязные коричневые шинели, у некоторых на ружьях бол

таются котелки. У этих людей такой вид, будто они выставляют

напоказ всю свою грязь.

Когда наш омнибус проезжает мимо Интендантства, откуда

ежеминутно вывозят бочки с вином, кондуктор рассказывает

мне о страшном опустошении складов: офицеры требуют для

своих солдат двойной паек, а женщины из Бельвиля каждый

день уносят в передниках по четыре-пять буханок хлеба.

Суббота, 15 апреля.

Нынче утром работал в саду, под свист пролетающих над

головой снарядов. Два или три рвутся совсем близко. На вилле

кричат: «Все – в подвал!» И вот мы, как и наши соседи, в под

вале. Вокруг дома – взрывы ужасающей силы. Это Мон-Ва-

лерьен посылает нам каждую минуту по снаряду*. Тягостное

ощущение тревоги, когда при каждом пушечном выстреле, в

те секунды, пока снаряд летит, тебя терзает страх, что он вот-

вот угодит в твой дом, в тебя самого.

Вдруг – страшный взрыв. Пелажи, вознамерившаяся собрать

вязанку дров и стоявшая на одном колене, от сотрясения дома

126

садится на землю. Мы со страхом ждем обвала, грохота катя

щихся камней... Ничего!.. Набираемся храбрости и высовываем

нос на улицу... Ничего!..

И все начинается снова и длится около двух часов, вокруг

гремят взрывы, касаясь нас своим дыханием. Вот опять взрыв,

от которого дребезжит цинковая крыша.

Трусливое чувство, какого я ни разу не испытывал при нем

цах. Мое физическое состояние никуда не годится. Я кладу

на пол матрас и, улегшись на него, погружаюсь в какое-то дре

мотное оцепенение, сквозь которое лишь смутно ощущаю кано

наду и смерть. Вскоре к бомбардировке присоединяется чудо

вищная гроза, и раскаты грома и канонады вызывают у меня, в

моем укрытии, ощущение стихийного бедствия: кажется, будто

наступил конец света. Часам к трем гроза утихает, а стрельба

становится более упорядоченной, снаряды падают теперь впе

реди моего дома, на Бульвар и в ров, где федераты вновь уста

навливают осадные орудия.

Когда канонада на время умолкает, я совершаю обход дома.

Да, можно и в самом деле подумать, будто мой дом был ми

шенью для пушек Мон-Валерьена. Три дома позади меня, на

аллее Смоковниц – номера 12, 16, 18, получили по снаряду.

Дом Курасса, уже дважды задетый во время прусской бомбар

дировки, пробит насквозь, от конька крыши до основания. Сна

ряд, посадивший наземь бедняжку Пелажи, разбил железно

дорожную стрелку против моего дома, выворотил рельсы и

своими осколками, обломками рельсов и комьями земли сокру

шил большую часть каменной ограды.

Разговор идет о том, что нам готовит ночь. Спускаемся в

подвал. Закладываем отдушину землей из-под цветов. Разжи

гаем огонь в чугунной печке, и Пелажи устраивает мне постель

под лестницей.

Воскресенье, 16 апреля.

Вопреки всем ожиданиям, ночь прошла спокойно. Ничего,

кроме доносящейся из Нейи артиллерийской перестрелки под

дождем и ветром.

Вчерашний день побудил меня к серьезным исследованиям

в области акустики. Я не знал, чем вызван тот надрывный звук,

похожий на стон, который я однажды было принял за жалобный

человеческий крик. В одной газете я прочел, что этот звук ха

рактерен для тяжелых пушечных ядер. Мне объяснили, что

это – свист, производимый бороздками на свинцовой оболочке

ядра.

127

Теперь я знаю, что стон этот был вызван вогнутым оскол

ком ядра, пущенного на очень большое расстояние. Еще я за

метил, что при выстреле из пушки раздается нечто похожее на

стук отскочившего трамплина, и звук этот весьма отличен от

разрыва снаряда, даже если это глухой разрыв.

Белый плакат призывает граждан строить баррикады в Пер

вом и Двадцатом округах. Белый плакат предлагает по четыре

франка в день тем, кто будет сражаться на баррикадах. В 1871

году за патриотизм все время сулят деньги.