Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 53 страниц)

дется принять какое-то решение».

Иду на минутку к Леониде, в ее уборную; она приветлива,

но нервна, почти резка, – ее приветливость совсем другая, чем

в первые дни. В театре чувствуется дурное настроение, вы

званное пьесой, не приносящей денег; и все говорит мне о том,

что после трех десятков спектаклей ей суждено сойти с афиши.

Да, неоспоримо, публике не нравится простота этой драмати

ческой прозы: она желает, чтобы о жизненных катастрофах

рассказывалось языком бульварной кровавой драмы. А жиз

ненные трагедии, предложенные ее вниманию на языке реаль

ной жизни, вызывают в ней изумление! Они нарушают ее при

вычки.

Среда, 25 марта.

Сегодня мне попалось на глаза предисловие к одной нашей

исторической книге, которое я считаю революционным, по

добно предисловию к «Жермини Ласерте» или к «Шери», и

мне пришла мысль все, что я написал как введение к моим ро

манам, к моим историческим и философским книгам, к созда

ниям моего воображения, собрать в отдельную книгу, под на

званием: «Предисловия и литературные манифесты» *. <...>

366

Суббота, 28 марта.

Выставка Бастьен-Лепажа: мотивы и композиции Милле,

переписанные в прерафаэлитской манере.

В Париже теперь попадаются на глаза странные созда

ния, женщины, словно вышедшие из книг По: я подозреваю,

что это русские студентки. Перед картиной Бастьена-Лепажа

стояла одна из них, рыжеватая блондинка, в черной бархатной

шапочке на самой макушке, – женщина с резким, изможден

ным, одухотворенным лицом, с выступающим подбородком, го

ворящим об упрямстве и решительности, скорее с фигурой

юноши, чем барышни, и в грубых, вульгарных ботинках, за

вершающих портрет.

Понедельник, 30 марта.

Сегодня вечером я пошел посмотреть, не изменился ли па

рижский бульвар? А вдруг внешние события вызвали тревогу

среди населения... Но нет, это обычный вечерний бульвар...

Я думаю, что Франция сейчас дошла до такого состояния, что

ей все нипочем *.

Вторник, 31 марта.

Проходя по Пале-Роялю, я читаю над кофейней «Ротонда»:

«Большая кофейня «Ротонда» сдается внаем». Положительно,

здания умирают, точно так же как люди, и тот Пале-Рояль,

что изображен на принадлежащей мне картине Дебюкура,

право, уже скончался.

Входя в Одеон, я всякий раз жду, что увижу или услышу

что-нибудь неприятное. Ох этот театр! Это отвратительное

нервное состояние, в котором он держит вас все время, пока

идет ваша пьеса! Я страшусь вечера, когда мне скажут: «С та

кого-то числа ваша пьеса больше не пойдет». И все же призы

ваю день, когда мне это скажут.

Понедельник, 6 апреля.

Да, осмеливаюсь сказать это: я восхищаюсь только совре

менниками. Послав к черту мое литературное воспитание, я

нахожу, что Бальзак гениальнее Шекспира, и заявляю, что

барон Юло действует на мое воображение сильнее, чем скан

динав Гамлет. Быть может, у многих создается такое же впе

чатление, но никто не имеет мужества признаться в этом —

пусть даже самому себе.

Сегодня вечером я получил записку от Пореля, извещаю

щую меня о том, что вечерние спектакли Одеона в эти послед-

367

ние дни – дни великого поста и событий в Тонкине * – дали

по тысяче франков, а один спектакль – пятьсот, и, наконец,

позавчера, в день пасхи, с невероятным трудом удалось повы

сить сумму до тысячи пятисот франков. Наша с братом лите

ратурная жизнь, в самом деле, – особенная: мы так никогда

и не могли одержать настоящую победу. Вечные провалы,

брань, посредственный спрос на книги... Если подумать, то,

право, жестоко – к концу войны, которую мы вели целых три

дцать лет, теперь, когда мне уже исполнилось шестьдесят три,

знать, что ни единого раза, никогда, мы не добились спокой

ного и животворного удовлетворения подлинным, бесспорным

успехом. Проклятые мы, что ли? Именно это, и не без основа

ния, мы с братом говорили о себе в былое время; и так оно и

будет до последнего вздоха последнего из братьев. А потом, о,

потом! – ни один из нас ни минуты не сомневался, что мы

будем пользоваться полным признанием.

Четверг, 23 апреля.

История своих книг, которую пишет Доде *, наводит меня

на мысль, что когда-нибудь тот, кому дорога будет наша па

мять, получит интересную и правдивую историю наших рома

нов – от начального замысла до появления книги, – если собе

рет в наших литературных дневниках все имеющее отношение

к работе над каждой книжкой и к ее составлению.

Госпожа Комманвиль, советуясь со мною в прошлом году

по поводу издания писем Флобера, спросила, кому ей поручить

написать предисловие; я ей ответил, что хороша же она, если

ищет биографа для своего дяди, в то время как сама была его

воспитанницей и провела всю жизнь, так сказать, бок о бок

с ним. Сегодня она пришла ко мне прочесть свою статью:

в этой биографии Флобера * все поистине очаровательно —

и простота ее стиля, и подробности о старой няньке, имевшей

на него влияние, о Миньо – рассказчике всяких историй, и

мрачноватая обстановка жилища при руанской больнице, и

жизнь в Круассе, и вечера в беседке, в самой глубине сада,

завершавшиеся фразой Флобера: «Ну, время возвращаться

к «Бовари», – фразой, которая рождала в уме девочки пред

ставление о каком-то месте, куда ее дядя отправлялся по

ночам.

Конец работы все же несколько скомкан; чувствуется уста

лость человека, непривычного к перу и выдыхающегося через

несколько страниц. Я уговорил ее вернуться к этому концу и

368

немного дополнить его, в особенности описание тех тяжелых

лет, когда жизнь писателя вновь тесно переплелась с ее

жизнью. <...>

Воскресенье, 3 мая.

Сегодня утром я разглядывал на своем Чердаке драцену,

поставленную в высокую длинногорлую бронзовую бутыль в

темной патине, с единственным украшением в виде мушки,

сидящей на черном металле; я не в силах был оторвать глаза

от этого выпуклого, с изрезанными краями цветка, с красными

полосками на ярко-желтом звездообразном венчике, – цветка,

похожего на декоративный орнамент, на расцветающую капи

тель колонны.

Наедине с вами Золя держится просто, как славный малый,

но стоит появиться постороннему человеку, как это уже совсем

другой Золя, – Золя, сочиняющий позу для своего будущего

портрета в картинной галерее.

Среда, 6 мая.

Обед в честь «Анриетты Марешаль» с семьями Доде, Золя,

Шарпантье, с Францем Журденом и Гюисмансом, Сеаром, Гю

ставом Жеффруа. Мы обедаем в том зале, где во времена ста

рика Маньи я обедал с Готье, Сент-Бевом, Гаварни, – в зале,

где говорилось о многом, и так красноречиво, так ориги

нально. < . . . >

Воскресенье, 17 мая.

Говорят, что Бьёрнсон рассказал Гюисмансу о том своеоб

разном литературном обожании, которым я будто бы пользуюсь

в Дании, Ботнии и других странах, окружающих Балтийское

море, – странах, где каждый уважающий себя человек, знако

мый с литературой, не ложится спать, не прочитав на сон гря

дущий страничку из «Актрисы» или «Шери», – в странах, где

Золя будто бы с каждым днем теряет свои позиции. < . . . >

Пятница, 22 мая.

Что за странный народ эти французы! Они больше не при¬

знают бога, не признают религии и, едва успев разбожествить

Христа, уже обожествляют Гюго и объявляют себя гюгопо-

клонниками *.

24 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

369

Воскресенье, 24 мая.

В ту минуту, когда, собравшись у меня, мы говорили, что

Гюго – это торжество Слова, апофеоз Глагола, вошел Золя и

четким актерским шепотом произнес: «А я уж думал, что он

нас всех переживет, ей-богу, думал!» И, сказав это, принялся

ходить взад-вперед по мастерской с таким видом, будто после

этой смерти он может вздохнуть с облегчением, и теперь ему

предстоит унаследовать сан литературного папы.

Потом он сказал, что на него Гюго не оказал никакого

влияния, и завел старую песню о том, что его учителями «были

только Тэн и...» Но сегодня он заколебался, кого назвать вто

рым, и у меня чуть не сорвалось с языка: «Знаем, знаем, Тэн

и Клод Бернар, это они подали вам мысль написать «Западню»,

ведь так?»

Понедельник, 1 июня.

Это народное гулянье мне отвратительно; я не смешался с

толпой. Мне кажется, что парижские жители, лишенные Рес

публикой празднеств, до которых они так падки, шествие кар

навального быка заменили похоронами Гюго.

Суббота, 6 июня.

Обед у любезной и утонченной госпожи Натаниель де Рот

шильд, в глубине большого сада, похожего скорей на рощу и

отделяющего нас от парижского шума, от жизни Елисейских по

лей, которая порой все же просачивается сквозь густую листву.

Из приглашенных мне знакомы: г-жа де Надайак, недавно

приехавший в Париж Ньеверкерк, с которым я не встречался

пятнадцать лет, академик Делоне, акварелист Ламбер, рисую

щий собак и кошек, Шарль Эфрюси и адвокат Штраус – на

смешливый критик рода человеческого.

После обильного обеда, когда началось блаженное пищева

рение, из ближайшего кафе на Елисейских полях, подобно

трем словам, появившимся на стене во время Валтасарова пир

шества, к нам ворвался рев «Марсельезы». Услышав эту песнь

революции, баронесса Ротшильд подняла голову над своей та

релкой и воскликнула с инстинктивным страхом золотого

мешка: «Ох! «Марсельеза»!»

Четверг, 18 июня.

Вернувшись от Малене, Пелажи крикнула мне, как только

вошла в сад: «Бланш * придется положить в больницу... Завтра

к восьми утра ее нужно отвести в Парви Нотр-Дам».

370

Больница для меня очень страшное слово. Мысленно я

представляю себе выход оттуда только на кладбище; и хотя

больная – существо не очень симпатичное и, думаю, она не

слишком ко мне привязана, все же мне доставляет настоящее,

искреннее горе мысль о том, что эта девочка, в которой сохра

нилось что-то младенческое и которую я привык видеть подле

себя с четырнадцати лет, должна уйти из дома и лечь в боль

ницу. Право, все это время в моей жизни слишком много мрач

ного!

Сегодня перед обедом, спускаясь в сад, я увидел Бланш

через полуоткрытую дверь кухни; бедная девочка сидела и

что-то терла изо всех своих слабых силенок. «Что ты

там делаешь?» – «Я чищу башмаки на завтра... для больни

цы!»

Я поскорей удрал в сад, чтобы бедная девочка не увидела

набежавшие мне на глаза слезы.

Понедельник, 22 июня.

Какое невезение! Для моих исторических книг я мог бы

найти издателей, которые напечатали бы их с иллюстрациями,

на манер тех томов, что Кантен делает из жалких творений

Юзанна. Но я предлагал «Женщину в XVIII веке» всем изда

телям, даже брался дать к ней интереснейшие документальные

иллюстрации, – и все отклонили это предложение. Что ка

сается моих романов, то и я мог бы повстречать какого-нибудь

Бузнаха, который выкроил бы из них пьесы, годные для игры,

и они шли бы на сцене; но один лишь Сеар осмелился сделать

пьесу из «Рене Мопрен» – а ее никуда не берут. И так об

стоит дело со всем, что я пишу,– так было и будет

всегда. <...>

Вторник, 23 июня.

Мраморная каминная доска в моей спальне вся завалена

связками присланных мне книг, которые я должен прочесть и

откликнуться на них письмом, открыткой или хотя бы запис

кой в несколько слов. Книги лежат на комоде, на креслах и

даже на полу: это какое-то книжное наводнение, оно все при

ближается к моей кровати, угрожая затопить меня. Сегодня

утром я просто испугался.

Впервые, кажется, после смерти брата я страдаю оттого,

что я один. Когда я писал романы, создавал персонажей, мне

еще было с кем поговорить, мои создания составляли мое об¬

щество и как-то заполняли пустоту одиночества: я жил среди

24*

371

разношерстной публики, которую сам же выдумывал. История

с ее умершими героями не создает такой иллюзии или, если

хотите, такой галлюцинации.

Суббота, 27 июня.

Я вспоминал сегодня, как подсмеивался над девочкой, когда

она говорила, что ей хочется купить домик за городом и жить

в нем, питаясь тем, что вырастет в огороде, или когда она

спрашивала мать: «Ведь правда, когда лежишь, можно по

меньше есть?» Увы, все эти выдумки, которые я считал чуда

чеством и объяснял ее слабоумием и леностью, на самом деле

были внушены бедной девочке внезапно развившимся малокро

вием, ощущением своей слабости и страхом, что после моей

смерти она не сможет прислуживать ни в каком другом доме.

Задумывался ли кто-нибудь над тем, какую душевную муку,

какие ежедневные терзания испытывают девушки из просто

народья, чувствуя, что у них недостаточно физических сил,

чтобы заработать себе на жизнь? А теперь мои насмешки над

выдумками больной, встревоженной девочки кажутся мне бес

сердечными, и мне мучительно больно их вспоминать.

Четверг, 2 июля.

Я подумываю, что хорошо бы составить революционный ка

техизис чистого и прикладного искусства, своего рода Девяно

сто третий год для всех восторженных благоглупостей, и дать

ему примерно такое название: «Афоризмы господина, который

видит собственными глазами и думает собственным умом».

Обнаженные тела у Давида – это уже не рисунки худож

ника, а чертежи архитектора. <...>

Что за любопытный тип этот Коппе, элегический и сенти

ментальный поэт, и в то же время человек, решительно ни к

чему не питающий уважения; он высмеивает всякую веру, вся

кие убеждения, всякие высокие чувства и приправляет свою

иронию тем площадным зубоскальством, которое свойственно

лишь племени парижан, тем людям, что родились в Париже.

Притом, говорят, ему присущи редкая доброта, мягкость и от

зывчивость, проявляющиеся совсем безотчетно, не основанные

на каком-либо принципе, – своего рода утробное человеколю

бие. И мы очень жалеем, что этот оригинальный для своего

времени человек, с таким противоречивым складом души,

никак – ну абсолютно никак – не выразил себя в своем твор-

372

честве. Сегодня вечером, когда я наблюдал, как он шепчет

гадости на ухо Доде, мне вспомнилась превосходная компози

ция Прюдона: * Церера превращает в ящерицу юного Стел-

лиона за то, что он посмеялся над ней, увидев, как жадно она

ест; в насмешливом изгибе рта Коппе проступали животные

черты, как у человека на этом эстампе.

Суббота, 4 июля.

<...> Забавная выходка Гайема – владельца фабрики руба

шек и любителя живописи. Ему захотелось иметь портрет

своей жены, работы Ферье. Художник уже начал писать ее

портрет, когда, во время второго или третьего сеанса, Гайем

поделился с Ферье своим планом: он заплатит ему не день¬

гами, а тем, что введет в моду новый воротничок к рубашке

под названием – «воротничок Ферье», который сразу создаст

художнику популярность.

Среда, 7 июля

В наши дни, когда я вижу победное вторжение бездарно

стей в политику, в литературу, в живопись, меня порой так и

подмывает покончить с собой: уйти и оставить письмо, в ко¬

тором будет сказано, что в такое время, когда Кларети и Онэ

грозятся стать великими людьми, писателю остается только

умереть.

Воскресенье, 12 июля.

Сегодня вечером г-жа Доде читала мне отрывки из запис¬

ной книжки, в которую она изо дня в день заносит свои впе¬

чатления. Здесь встречаются портреты женщин, сделанные с

той очаровательной проницательностью, на какую способен

лишь наблюдатель в юбке, описывающий женскую природу со

всеми ее противоречиями и неожиданностями. Среди других

там есть и портрет г-жи де Ниттис с ее медоточивыми речами,

в которых проскальзывает неуловимая струйка недоброжела

тельства, не дающая, однако, повода для обид, неприметная

капля уксуса, которой она с таким искусством сдабривает свои

любезности, что ее комплименты напоминают итальянский

соус, называемый acre-dolce 1.

Говоря о литературной часовне, которая, по словам Золя,

была нами создана, но куда молодежи было бы опасно прихо¬

дить молиться, г-жа Доде очень остроумно воскликнула:

«И, однако, в этой часовне сам Золя не раз служил обедню!»

1 Кисло-сладкий ( итал. ) .

373

Воскресенье, 19 июля.

Сегодня, когда все Сишели уехали в О-Бонн, а все Доде в

Шанрозе, когда последние члены моей маленькой воскресной

компании распрощались со мной, сказав: «До встречи в ок

тябре!» – я почувствовал, что остался один, совсем, совсем

один! – и первый раз в жизни испытал смутный страх перед

одиночеством.

Пятница, 24 июля.

Совершенство в искусстве – это уменье распределить в пра

вильной пропорции реальное и вымышленное. В начале своей

литературной деятельности я предпочитал вымысел. Позже я

стал рьяным поклонником чистой реальности, письма с натуры.

Теперь, оставаясь верным реальности, я показываю ее порой

под определенным углом зрения, который видоизменяет ее, де

лает более поэтичной и придает ей фантастическую окраску.

Воскресенье, 26 июля.

Что я представляю собой ныне? Я превосходный мастер по

строения книги. И смею утверждать, что никто не сравнится

со мной в искусстве сколотить том. В подтверждение моих

слов могу сказать одно: сравните написанные мною биографии

актрис * с биографиями женщин, которые были созданы моими

современниками.

Понедельник, 27 июля.

Уезжаю на две недели в Шанрозе, к Доде.

Дом Доде, вернее, дом г-на Аллара, его тестя,– большое

белое, довольно невыразительное здание, с множеством прилеп

ленных к нему флигельков, чуланов, навесов, пристроек, соеди

ненных бесчисленными переходами, ступеньками, лестницами,

ведущими вверх и вниз, и дверями, пройти через которые че

ловек чуть выше среднего роста может только нагнувшись, —

дом, приспособленный для того, чтобы разместить три семьи

с целой кучей детей.

За этими постройками – большой сад, или, скорее, малень

кий парк; вход в этот парк – четыре ступени вверх, разрыв

в стене высоких деревьев и раскинувшийся внизу цветник, —

так напоминает театральную декорацию, что Доде, пока он

был еще здоров, собирался даже сыграть там нечто вроде

итальянского фарса собственного сочинения.

374

В верхнем этаже находится кабинет Доде – крошечная

комната с соломенным стулом перед маленьким столиком на

высоких, похожих на ходули ножках; этот столик доходит пи

сателю чуть не до подбородка, чтобы ему, при его близоруко

сти, было удобно работать. Доде говорит мне о счастливых ве

черах, проведенных им здесь с женой после дневных трудов и

скитаний по Сенарскому лесу. Долго, с любовью рассказывает

он мне о безмятежных супружеских вечерах, проведенных в

этой маленькой комнате у большого уютного камина, о после

обеденных часах, когда жена штопала чулки Леона, а сам он,

держа мальчика на коленях, рассказывал ему сказки; потом

ребенка укладывали спать, жена бросала шитье, супруги сади

лись за рояль, занимавший целый угол комнатушки, и музици

ровали до глубокой ночи.

Воскресенье, 2 августа.

Доде сказал мне, что ему надоело работать над «Сафо».

Сейчас ему больше всего хотелось бы переделать для театра

«Руместана», – он считает это своей лучшей книгой. Пьеса,

которую он задумал и уже видит перед собой, была бы исто

рией постепенного взаимного отчуждения любящих северянки

и южанина. Юг склонен к многоженству, Север к единобрачию.

Самое пикантное в работе над этой пьесой состояло бы в том,

что Доде привлек бы к работе свою жену, заставил бы ее

написать роль северянки, а сам выразил бы себя в роли

южанина. Затем перипетии: любовь молодой свояченицы, ко

торая тянется к Руместану в силу родства темпераментов,

а в конце – жена прощает его, но умирает от сердечной

раны.

Жеффруа и Мюллем приехали к нам на воскресенье. Жеф-

фруа, в ответ на свои статьи о «Жерминале», получил письмо

от Золя, в котором тот пишет, что его целью было не более не

менее, как возвратить человека на место, предназначенное ему

во вселенной. Ей-богу, он просто помешался от гордыни.

В связи с беседой о новом романе Золя, которую хотела полу

чить от меня «Фигаро», но которой я не дал, Золя, даже не

предупредив меня, послал письмо в эту газету, где заявляет,

что его книга «будет не рядом акварелей и офортов» (это он

намекает на «Манетту Саломон»), а «глубоким психологиче

ским исследованием» и еще чем-то весьма замечательным, я

уж позабыл чем именно. Подобные вещи предоставляют пи

сать издателям на четвертой странице, но писать их самому

о себе, значит, потерять всякий стыд. Ну, ну, мой грандиозный

375

Золя, попробуй-ка создать хотя бы такую психологию, как у

супругов Кориолис и у Манетты! < . . . >

Четверг, 6 августа.

Наши отношения с Доде достигли той степени близости,

когда можно безмолвно сидеть рядом друг с другом, наслаж

даясь тем, что мы вместе, но не испытывая потребности выра

зить свои чувства и заполнить пробелы в беседе пустыми сло

вами.

Пятница, 7 августа.

Сегодня Доде пригласил Сеара и Жеффруа позавтракать

у «Старых холостяков» – в ресторанчике на берегу Сены, по

выше Корбея; этот ресторанчик, где посетители сидят под

большими, кругло подстриженными деревьями в увитых зе

ленью беседках, напоминает одно из тех мест, куда в XVIII

веке приходили полакомиться свежей рыбой с луковым соусом.

К концу завтрака в заросшей хмелем беседке, где мы

устроились, завязалась очень интересная беседа о театре; го

ворили, что две высочайшие вершины театра, достигнутые че

ловечеством, – это театр Шекспира и Мольера, и возможно,

что оба драматурга обязаны своим величием тому, что сами

были актерами, привыкли творить стоя на подмостках и, сочи

няя пьесу, заранее видели, как она будет выглядеть на сцене.

Затем Жеффруа отправился в редакцию, чтобы состряпать

завтрашний номер «Жюстис», а Сеар остался с нами, и мы

вернулись к обеду в Шанрозе. После обеда, трудно сказать по

чему, все принялись рассуждать о смысле жизни и тому подоб

ном. Удивительно: как только мы заходим в эти трансцеден-

тальные тупики, мы как будто сразу глупеем и начинаем го

ворить, как обыватели или как малые дети. И после ухода

Сеара я не мог не признаться, что испытываю какое-то уни

жение, гнетущую печаль из-за того, что мы так бессильны,

когда касаемся этих тем, – а ведь говоря о другом, мы умеем

находить собственные идеи и высказывать оригинальные суж

дения. < . . . >

Четверг, 20 августа.

За месяц одиночества, от которого я так страдаю в этом

году, я придумал себе развлечение: чтобы скоротать серые,

словно осенние дни, брожу с утра до вечера по Лувру.

376

Воскресенье, 23 августа.

Я уже писал о том, как японцы, рисуя растения, умело ис

пользуют их тени и тем облегчают свою задачу. Сегодня, когда

я кормил золотых рыбок в моем бассейне, освещенном яркими

лучами солнца, я был поражен, до чего тени рыбок на дне по

хожи на рыб из японских альбомов. Впрочем, теневые рисунки

и портреты, по-видимому, давно занимают японцев. Я купил

на днях альбом японских силуэтов, напоминающих некоторые

силуэты Кармонтеля; они представляют собой тени мужских

и женских лиц в профиль на белом экране. Этот альбом, авто

ром которого является Байгай, называется «Тени теней».

Воскресенье, 6 сентября.

Ну разве не забавно! Народ глуп, ведь правда? И молодежь

тоже? И именно этот народ и эта молодежь, в противополож

ность людям умным, образованным, угадывают грядущие пра

вительства и великих людей будущего.

Среда, 22 сентября.

Сегодня еду в Авиньон; там меня должны встретить и от

вести к Парроселям, где я увижусь с Доде.

Я боялся легкомысленно отправиться в те места, где вспых

нула холера, ибо мой желудок и кишечник сейчас совсем

вышли из строя; но г-жа Доде и г-жа Парросель прислали мне

такие ласковые письма, что я махнул рукой и решил рискнуть.

В сущности, я правильно делаю, что уезжаю: здесь с неко

торых пор меня одолевают мрачные предчувствия, – я пред

вижу, что в доме скоро совсем нельзя будет жить из-за крика

троих детей, поселившихся по ту сторону сада; я смотрю на

пожелтевшее лицо Пелажи и вижу, что она вот-вот свалится

с ног; я заранее представляю себя в бедности, оставшимся без

средств; и, глядя, как все мои родственные связи и узы ста

ринной дружбы рвутся одна за другой, предвижу свою одино

кую старость.

Пятница, 25 сентября.

В этих местах, если крестьянин уезжает со двора, из трубы

над его хижиной не должен идти дым: считается, что жена в

его отсутствие может питаться лишь луком, салатом и вин

ными ягодами.

Сегодня Доде рассказывал мне о своей молодости в этом

377

солнечном краю, среди пышущих здоровьем девушек, которые

были не прочь повозиться с молодыми повесами на копнах со

ломы и позволяли целовать себя прямо в губы; кроме самого

Доде, в этой компании был беспутный малый Обанель, который

распевал на дорогах «Арльскую Венеру» *, великий Мист

раль – луженая глотка, – который во хмелю держал перед

крестьянами красноречивые и озорные речи, и художник Гри-

воля, двойник философа, изображенного Кутюром на картине

«Римская оргия»», – на него возлагалась задача раздевать и

укладывать спать перепившихся товарищей. Счастливая моло

дежь, она жила в этом краю солнца, целиком отдаваясь чув

ственным радостям, и никакие литературные треволнения еще

не смущали ее ум.

Суббота, 26 сентября.

Экскурсия в Бо. Бесконечная цепь причудливо изрезанных

скал; и на краю этой цепи город, часть жилищ которого высе

чена прямо в камне; город заброшенный, как будто опусто

шенный одновременно пожаром и чумой.

Здесь – романская часовня; там окно, украшенное резьбой

эпохи Возрождения; тут фронтон протестантской часовни; там

водоем разрушенного замка XIV века; а дальше, на верху ле

стницы, от ступеней которой не осталось и следа, маленькая

дверь, почти скрытая двумя деревьями, выросшими из семени,

занесенного ветром в щель между камнями.

Когда вы гуляете по этому городу, далекое средневековье

охватывает, покоряет вас и уносит из современной жизни, так

же как дух античного Рима овладевает вами, когда вы бродите

вдоль улиц Помпеи, по выбоинам, оставленным ее колесни

цами.

Повсюду запустение и развалины; и как образчики живой

жизни среди нагромождения мертвых камней – несколько вы

сохших стариков, несколько детей и отощавших кошек: убо

гий, скудный мир хилых людей и колченогих животных. Зло

вещий церковный дом в этом приходе, который сделали местом

ссылки для согрешивших священников; предпоследний из оби

тателей этого дома убил церковного сторожа, сделавшись лю

бовником его жены. А возле дома зловещий сад – четыре жал

ких миндальных дерева за четырьмя высокими стенами, боль

ше похожий на кладбище, чем на сад.

И со всех сторон это отгороженное от мира царство возне

сенного к небу одиночества окружают бескрайние просторы,

меланхоличное созерцание которых наводит на мысль, что

378

время бесконечно и его не измерить часами. И я подумал:

должно быть, жизнь, проходящая в таком одиночестве, и по

стоянное созерцание мира с высоты птичьего полета не мо

гут не создавать у людей, даже самых грубых, особый склад

ума.

После завтрака в жалком постоялом дворе городка Мист

раль прочитал нам свою поэму, названную «Щекотка». Он

показался мне красивым, крепким крестьянином, только что

сбросившим рабочую куртку, но очертания его подбородка и

шеи слегка деформированы, как у кафешантанных певцов.

Доде, который позволил себе выпить немного местного вина,

после того как съел изрядное количество колбасы, Доде в

шляпе, которую Мистраль украсил зеленой веточкой, и с поло

сатым дорожным пледом на плечах, восседал в нашем экипаже

с победоносным видом красивого подвыпившего каталонца.

Понедельник, 28 сентября.

Сен-Реми, праздничный день.

Маленький город в Провансе под большими платанами,

дома с навесами, увитыми вьющимися растениями, двери с хол

щовыми занавесками. Эти платаны вдоль улиц-бульваров, со

сплетающимися вершинами над снующими взад и вперед про

хожими, образуют живописную перспективу и напоминают ка

менные переплетения готических сводов в старинном соборе.

Они красивее, чем «Каштановая аллея» Теодора Руссо, эти ал

леи платанов, с белесоватыми стволами, стрельчатыми арками

ветвей, солнечными зайчиками, играющими в бледно-зеленой

листве, и пестрой, обрызганной солнцем толпой, гуляющей под

мягкой тенью сводов. Как странно, что ни один известный пей

зажист не догадался написать такую улицу-бульвар!

Внезапно под большими деревьями возникает очарователь

ное зрелище: бесконечная цепь танцоров и танцовщиц, гото

вящихся к пляске на вечерней улице – они выступают пара за

парой, с некоторой театральностью; девушки кокетливы и со

блазнительны в прелестных арлезианских костюмах, в которых

даже дурнушки кажутся хорошенькими.

Среда, 6 октября.

У этого Доде поистине дьявольская энергия! Несмотря на

жесточайшие боли, он все утро трудится над «Сафо»; а вечером

неустанно шагает из конца в конец длинной галереи, опираясь

379

на руку хозяйского сына, так как от боли не может присесть,

хотя время от времени то одна, то другая нога у него подги

бается, как будто внезапно пронзенная пулей.

Воскресенье, 18 октября.

Депеша от Доде: по просьбе Пореля, он извещает меня,

что пьеса «Рене Мопрен», сделанная Сеаром по моему роману,

принята к постановке.

Пятница, 23 октября.

Просто поразительно, какие нелепые репутации создают ху

дожникам литераторы! Сегодня мне попался в руки альбом Ро

дена, о котором я столько раз слышал как о сногсшибательном

художнике. Но, боже, до чего немыслимо наивны его рисунки!

Бузнах рассказывал сегодня вечером у Шарпантье, что

Тюрке сказал ему по поводу «Жерминаля»:

– При Республике жандармы не могут стрелять в народ! *

– Но позвольте вам заметить, что это происходит при Им

перии, – возразил соавтор Золя.

– Вот как, в самом деле, а я и не заметил... Но не в этом

суть...

Четверг, 29 октября.

Сегодня ночью мне не давала спать статья этого маньяка

Эннекена о Флобере: мой бессонный мозг находил все новые

возражения, оговорки, ограничения безудержным восторгам

критика... Ибо Флобер в полной мере обладает тем талантом, ко

торый дается бешеным прилежанием, но никогда не бывает

озарен свыше, никогда не поражает нас неожиданностью,

вспышками гениального воображения; в сущности, он лишь

первый ученик, величайший первый ученик, что и говорить, но

не более того... И я убежден, что через пятьдесят лет о нем бу

дут судить именно так, как я сужу сейчас. Изучая его без бла

гоговения, мы увидим, что свои готовые изделия он обрабаты

вал более тщательно, с большим упорством, чем другие, весь

обливаясь потом, но он всегда брался только за старое и ничего,

абсолютно ничего не внес нового в литературу своего

века. <...>

Воскресенье, 1 ноября.

< . . . > Японская хризантема – цветок, нисколько не похо

жий на обычную мещанскую хризантему с ее жесткими, геомет

рически правильными, как у астры, лепестками. Вот белая, не-

380

обычайно тонкая, словно из мятого шелка, вот розовая, совер

шенно очаровательная, с болезненным бледно-фиолетовым от

ливом, а вот пунцовая, с сердцевиной цвета старого золота.

Эти цветы на длинных стеблях, с венчиками, похожими на

хохолки болотных птиц, в своих томных изгибах таят особое

очарование, некий соблазн, присущий оригинальным, необык

новенным и экзотическим творениям природы. К тому же их

окраска не похожа на окраску обыкновенных цветов – скром

ных цветочков, созданных господом богом; это усталые, болез