Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 53 страниц)

жает Дюма. – Госпожа Санд обещала оставить мне по завеща

нию картину Делакруа и не сдержала своего слова!»

Понедельник, 12 февраля.

Вечером был у Гюго.

Он, между прочим, уверял меня, будто никогда ничем не бо

лел, не знал никаких недомоганий, никакой боли, кроме как

от антракса – язвы, которая открылась у него на спине и за

ставила его просидеть дома свыше двух недель. Это, по его вы

ражению, послужило для него как бы прижиганием, и с тех

пор все ему нипочем: жарко ли, холодно ли, промокнет ли он

до костей под проливным дождем. Ему кажется, что теперь он

неуязвим...

Злоупотребляя паузами, нарочитым растягиванием или под

черкиванием слов, оракульским тоном, даже в разговоре о по

вседневных мелочах, великий человек вскоре наводит на вас

скуку, утомляет и просто перестает восприниматься.

Вторник, 14 февраля.

Вот что сказала однажды Флоберу супруга провинциального

председателя суда: «Нам так повезло, у мужа не было ни одного

оправдательного приговора за все время сессии».

Призадумайтесь, люди, о сколь многом говорит эта фраза!

Суббота, 18 февраля.

Любопытно наблюдать, какой переворот во вкусах произвело

японское искусство среди народа, который долгое время рабски

подражал греческой симметрии, а теперь вдруг стал приходить

в восторг от тарелки с цветком, нарисованным не в самой ее

середине, или от ткани, расцвеченной не переходящими один в

другой тонами, по смело и искусно сопряженными чистыми

красками.

Лет двадцать тому назад – кто отважился бы написать жен

щину в ярко-желтом платье? Ничто в таком духе не было воз

можно до появления японской «Саломеи» * Реньо. А теперь

императорский цвет Дальнего Востока властно вторгся в зри

мый мир Европы, совершив подлинный переворот в тонально

сти картин и в моде.

245

У Поплена сегодня вечером Флобер читает свою новеллу

«Иродиада». Я слушаю, и мне становится грустно. Конечно,

я искренне желаю Флоберу успеха, необходимого ему и для ду

шевной бодрости, и для хорошего физического самочувствия.

Многое в новелле, бесспорно, очень удачно, есть и красочные

картины, и свежие эпитеты, но сколько в ней по-водевильному

надуманного, какое обилие мелких современных чувств, кое-как

втиснутых в эту сверкающую архаическую мозаику. И, несмотря

на могучее завывание чтеца, все это представляется мне детской

забавой, игрой в археологию и романтизм.

Понедельник, 19 февраля.

< . . . > Флобер пускается критиковать – правда, отвешивая

почтительные поклоны таланту автора, – предисловия, док

трины, декларации о натурализме, – словом, всю эту дешевую

шумиху в духе Манжена *, которая помогает Золя привлекать

внимание к его произведениям.

Золя отвечает ему на это:

– У вас есть небольшое состояние, и оно позволило вам

многого избежать. А мне приходилось зарабатывать себе на

хлеб своим пером, приходилось заниматься самой постыдной

писаниной, в частности и журналистикой; и вот я привык

к приемам... как бы это определить? – к приемам зазывалы...

Поверьте, что мне, так же как и вам, кажется смешным это

словцо натурализм, однако я буду повторять его, потому что

публика верит в новизну явления, только если оно как-нибудь

окрещено... Видите ли, в моей работе все делится на две части:

есть произведения, по которым обо мне будут судить и д олжно

судить, и есть фельетоны в «Бьен Пюблик», статьи для России,

корреспонденции для Марселя, – и все это для меня болтовня,

чепуха, о которой я сразу же забываю, создающая попу

лярность моим книгам, – и только... Сначала я приставляю

гвоздь, затем ударом молотка вгоняю его на сантиметр в созна

ние публики; затем повторным ударом вгоняю еще на два сан

тиметра... да, моя работа журналиста – это и есть тот молоток,

что помогает мне продвигать мои произведения *. <...>

Четверг, 8 марта.

< . . . > Человеку, который увлечен, поглощен своим литера

турным творчеством, не нужно, чтобы кто-то был к нему ду

шевно привязан, женщины или дети – все равно. У него нет

240

больше сердца, нет ничего, кроме мозга. Но, быть может, я го

ворю так от сознания, что, кто бы ни потянулся душою ко мне

в будущем, мне уже не суждено, как некогда, быть предметом

любви, способной постигать мое духовное существо. < . . . >

Вторник, 13 марта.

< . . . > Замечание Золя обо мне, оброненное на днях: «Гон

куру нельзя отказать в таланте... но он какой-то слишком изо

щренный!» Это высказывание вполне соответствует тем разру

шительным теориям, которые полюбились нашему даровитому

автору, позволяющему себе в последнее время свысока попле

вывать на стиль.

Среда, 21 марта.

Сегодня выходит в свет «Девка Элиза». Я у Шарпантье, за

нят отправкой книг знакомым среди беспрерывно снующих при

казчиков, то и дело заглядывающих в дверь с вопросами: «Икс

заказывал пятьдесят экземпляров, а теперь просит сотню...

Можно дать пятнадцать книг Игреку? Марпон просит еще эк

земпляры сверх заказанной им тысячи». Этот господин хочет

припрятать несколько штук, на тот случай, если книга будет

изъята из продажи. Пока идет лихорадочная возня с рассылкой,

я, среди оживления, шума и суматохи, пишу посвящения, вол

нуясь, как игрок, поставивший на карту все свое состояние, с

одной мыслью в голове – как бы этот нежданно-негаданно при

валивший успех не был загублен запретом министерства, как

бы злосчастье, всю жизнь преследовавшее меня с братом, не

отняло у меня и теперь, уже на склоне моих дней, этого наме

чающегося бурного признания моего таланта. И стоит кому-

нибудь войти или передать мне письмо, я так и слышу грозную

весть: «Велено изъять из обращения!»

Возвращаясь в Отейль, по дороге на вокзал я переживаю

радость ребенка, радость удовлетворенного авторского тщесла

вия, при виде господина, который не утерпел до дома и посреди

улицы под накрапывающим дождем остановился читать мою

книгу.

Пятница, 23 марта.

Томительный день. Меня одолевают суеверные страхи, кото

рым так подвержен мой приятель Готье... Сегодня ли ждать

удара? Как это испортило бы обед, даваемый Шарпантье.

Бенедетти заходит проведать меня и с прюдомовской щепе-

247

тильностью по части целомудрия, обнаруживающей под его

обличьем посла заурядного буржуа, бросает мне многозначи

тельным тоном: «Опасное заглавие!», как бы предупреждая

о грозящем мне в ближайшие дни судебном преследовании.

По уходе посла я ложусь в постель – сломленный, вымотан

ный. Пелажи куда-то вышла. Звонит дверной колокольчик,—

звонит, звонит, но я не встаю. Когда же колокольчик умолкает,

страх снова охватывает меня. Мне начинает казаться, что это

Шарпантье приходил сообщить мне о запрещении книги. Бес

покойство так и не покидает меня до самого обеда, на котором

я застаю все семейство Шарпантье в самом безмятежном рас

положении духа.

Понедельник, 26 марта.

Напрасно я надеялся, что моя старость, потеря брата смяг

чат по отношению ко мне свирепую критику. Ничуть не бы

вало, и я теперь уверен, что последняя горсть, которую бросят

на мой гроб, будет горстью оскорблений.

Сегодня вместо присяжного критика со статьей в газете вы

ступает г-н де Пен, этот знаменитый банкрот, и заявляет, что

находит у меня только грязь, грязь и грязь!

Вторник, 27 марта.

Сегодня передовица в «Голуа» *, применяя коварный метод

оборванных цитат, изображает меня неким маркизом де Садом

и привлекает к моей особе внимание генерального прокурора

Республики. И кто же подписывает эту обвинительную речь?

Тарбе, это ядовитое сало, по выражению Сен-Виктора, тот са

мый, который таскает с собой по всем премьерам омерзи

тельную шлюху, столь хорошо известную всему Парижу. О, це

ломудрие журналистов, подобных Тарбе и де Пену, сколько в

нем скрыто злобы против честных людей!

Можно только удивляться, что ни один из этих святош не

утверждает, что я сам содержу дом под крупным номером на

авеню Сюше или же состою в нем пайщиком, и следовательно,

книга только для того и написана, чтобы способствовать про

цветанию этого заведения.

Суббота, 31 марта.

Весь день в каком-то мучительном томлении – каждую ми

нуту, при каждом звонке ждешь известия о катастрофе и во

рту ощущаешь горечь; минутами готов узнать самое худшее,

лишь бы с этим было покончено.

248

Как видно, такова уж моя судьба – иметь только сомни

тельный успех, подобный успеху «Анриетты Марешаль» или

«Девки Элизы», когда законная радость от выполненной работы,

от появления в свет твоего произведения, от шума вокруг него

отравлена свистками или угрозой судебного преследования.

И все же как возбуждает и пьянит такой грубый успех, са

мый вид твоей нагло выставленной напоказ книги, которая, как

тебе шепчет внутренний голос, затмевает все другие. Сегодня

на одном из новых бульваров я видел большую книжную лавку,

во всех витринах которой, бросаясь в глаза, красовалась од¬

на лишь книга, моя «Девка Элиза», и перед взором останав

ливающихся прохожих представало только одно имя – мое

имя.

Довольно, пора уже преодолеть всякие мещанские опасения,

дурацкие страхи! Я создал замечательную книгу, и будь что

будет. Что бы ни говорили, я верю, что мое дарование окрепло

в перенесенном горе, в несчастии... Да, мы с братом возглавили

литературное направление, которое возьмет верх над другими,

станет не менее значительным, чем романтизм. И если мне суж

дено прожить еще несколько лет и подняться от низменных

сюжетов и вульгарной среды к изящной реальности, приложив

и здесь мой метод беспристрастного анализа, тогда старой

моде – могила! – с условностью, с глупой условностью будет

покончено раз и навсегда.

Воскресенье, 1 апреля.

Кто поверит впоследствии, что «Девка Элиза» вызвала це¬

ломудренное негодование даже такой газеты, как «Тентамар»? *

Среда, 4 апреля.

В своей записке Бюрти сообщает, что хотя мою книгу осно

вательно щипали в министерстве, однако судебного преследо

вания не будет. Это мало успокаивает меня: достаточно слу

чайного каприза кого-либо из властей предержащих, достаточно

статьи Вольфа в «Фигаро», чтобы изменить решение. < . . . >

Понедельник, 16 апреля.

Сегодня вечером на веселом дружеском обеде, даваемом в

честь Флобера, Золя и меня *, молодые писатели-реалисты,

натуралисты: Гюисманс, Сеар, Энник, Поль Алексис, Октав

Мирбо и Ги де Мопассан, – провозгласили нас во всеуслышание,

249

провозгласили нас троих крупнейшими мастерами и учителями

нашего времени. Итак, нам на смену уже выходит новый отряд

писателей.

Понедельник, 23 апреля.

Я уже было успокоился, считал, что гроза миновала, и

вдруг Гранье де Кассаньяк подал жалобу с вопросом, почему

не возбуждено судебное преследование против «Тентамара» за

статью «Девка Элизабет». Вслед за этим генеральный прокурор

Республики предъявил «Тентамару» формальное обвинение *.

«Тентамар», насколько мне известно, для своей защиты тотчас

потребовал приобщить к делу экземпляр моего романа вместе

с заключением юриста, и вот моя книга снова в министерстве, и

по ее страницам гуляет красный карандаш. Что ж, может

статься, что правительство, вынужденное возбудить преследо

вание против республиканской газеты, из желания выказать

свое беспристрастие, малодушно позволит посадить на скамью

подсудимых человека, которого «Марсельеза» * в сегодняшнем

номере изображает завсегдатаем Компьена, хотя он туда и но

гой не ступал.

Так вот каким глумлениям подвергаются при нашем тупом

республиканском режиме люди, посвятившие всю свою жизнь

труду и творческим поискам: по клеветническому доносу «Тен-

тамара» или «Марсельезы» к ним могут быть применены позор

ные – в глазах буржуазии – меры за оскорбление обществен

ной морали.

Среда, 25 апреля.

Деннери, дав злобный отзыв о моей книге, очень кстати на

помнил мне о себе; он пригодится мне как литературный пер

сонаж для моего нового романа «Актрисы» *.

Упрямая вещь факты. Что, собственно, создал Золя до опуб

ликования «Жермини Ласерте»? Всего только «Сказки Ни

нон»! * Но вот выходит в свет «Жермини Ласерте». Для Золя

эта книга – откровение, о чем он прямо говорит в своем отзыве

о ней, впоследствии включенном в его сборник «Моя нена

висть», – и сразу же вслед за тем он сочиняет свою «Терезу

Ракен».

Суббота, 28 апреля.

В сегодняшнем номере «Фигаро» Вольф, поупражнявшись в

рассуждениях на тему о талантливости Золя, заявляет, что я,

напротив того, совершенно бездарен * и что книга моя мерзкая

250

пачкотня, не заслуживающая даже сожаления со стороны по

рядочных людей. Этот человек в свое время способствовал про

валу «Анриетты Марешаль». На его совести, в известной мере,

смерть моего брата, а теперь, может статься, благодаря ему же

я буду привлечен к суду.

Воскресенье, 29 апреля.

Право же, сколько ни раздумывай, трудно понять, почему

мы с братом навлекли на себя с разных сторон такую свирепую

ненависть.

Говоря обо мне, журналисты, не довольствуясь ролью кри

тиков, всегда превращались в некое подобие королевских или

республиканских прокуроров, – но мне ли не знать, каковы их

подлинные нравы, скрывающиеся за этим внешним чистоплюй

ством!

Суббота, 5 мая.

Вчера во время дружеского обеда, устроенного по случаю

отъезда Тургенева в Россию, разговор зашел о любви, об изобра

жении любви в литературе.

Я утверждаю, что любовь вплоть до наших дней не иссле¬

довалась в романе научным методом, нам показывали только

ее поэтическую сторону. Золя, который завел этот разговор с

целью выкачать из нас кое-что для своей новой книги *, утверж

дает, что любовь – это не какое-то особенное чувство, что она

вовсе не захватывает человека настолько, как об этом принято

думать, что все проявления любви встречаются и в дружбе и в

патриотизме и так далее... и что б ольшую напряженность этому

чувству придает только надежда на плотскую близость.

Тургенев с этим не соглашается... Он уверяет, что любовь —

чувство совершенно особой окраски, что Золя пойдет по лож

ному пути, если не признает эту особую окраску, отличающую

любовь от всех других чувств. Он уверяет, что любовь оказы

вает на человека влияние, несравнимое с влиянием любого

иного чувства, что всякий, кто по-настоящему влюблен, полно

стью отрекается от себя. Тургенев говорит о совершенно не

обыкновенном ощущении наполненности сердца. Он говорит

о глазах первой любимой им женщины, как о чем-то совершенно

неземном...

Все это хорошо, но вот горе: ни Флоберу с его пышными

выражениями при описании этого чувства, ни Золя, ни мне са

мому – никогда не случалось влюбляться очень сильно, и по

этому мы не способны живописать любовь. Тургенев мог бы это

251

сделать, обладай он той склонностью к самоанализу, которая

есть у нас и помогала бы нам, если бы мы, со своей стороны,

были когда-нибудь столь же сильно влюблены, как был он.

Воскресенье, 13 мая.

< . . . > Нигде нет такого почитания природы и всех ее созда

ний, хотя бы самых ничтожных, как в Японии. Нигде нет та

кого взгляда, благоговейно-внимательного к крохотной бу

кашке, как у японца, когда он, рисуя, тщательно воссоздает ее

во всей микроскопической малости.

Просто поразительно, как сильно во мне бездумное влечение

к миру искусства, влечение, постоянно заводящее меня в лавки,

где торгуют безделушками и картинами, и заставляющее про

падать в них целыми часами. Когда я сижу там в полной празд

ности и взгляд мой, наслаждаясь, рассеянно перебегает с од

ного предмета на другой, внутренний голос тщетно шепчет

мне, что в других местах могут происходить интересные,

увлекательные для писателя сценки и зрелища, – я не в

силах подняться, я словно пригвожден к стулу... Так не

когда просиживал я часами у Пейрелонга; а теперь – у Си-

шеля. < . . . >

Среда, 18 июля.

< . . . > После долгого перерыва я побывал сегодня вечером в

гуще парижской толпы, – в цирке. Меня неприятно поразило вы

ражение лиц французской молодежи – хмурое, сосредоточен

ное, надменное. Нет у них, как у юношей прежнего поколения,

той живости, задора, даже некоторого озорства, которое, однако,

искупалось добродушием и как бы озарявшим их отблеском ве

селого шаловливого детства.

2 августа, четверг.

Сегодня, складывая в стопку все газеты, где говорилось о

«Девке Элизе», я еще раз заглядываю в них только одним глаз

ком. Просто диву даешься, читая все, что написано о моей

книге всеми этими ревнителями чистоты из журналистского со

словия. Упомянули даже о г-не Жермини *, якобы менее заслу

живающем наказания, чем я, а в «Насьон» даже имеется требо

вание водворить автора «Девки Элизы» в дом умалишенных, по

добно тому как это было сделано по приказу Наполеона с

автором «Жюстины» *.

252

Среда, 8 августа.

Крестьянки, неся детей на широких спинах, идут вдоль реки;

они медленно проходят под навесом густых ветвей, четко выри

совываясь на залитом солнцем овсяном поле, и мнится, что это

какие-то могучие кариатиды, окрашенные в серые тона, на зо

лотом фоне.

Среда, 15 августа.

Страшные обитатели поселка Робер-Эспань бросают на го

рожанина взгляды, полные ненависти, – такие глаза смотрят на

вас в парижских трущобах в те дни, когда вот-вот готово вспых

нуть восстание.

Мы заходим к торговке раками, по прозвищу Попрошайка;

это старая женщина, простоволосая, пробор на ее лысеющей го

лове напоминает ленту проселочной дороги в стране пустошей.

Дочери ее, которую все зовут Уланшей, нет дома. Пятилетний

мальчуган, внук старухи, провожает нас берегом реки, скверно

словит и стегает хлыстом кур на нашем пути. Когда я делаю

вид, что хочу отнять у него хлыст, он пытается укусить меня

за руку и, засунув мне хлыст между ногами, требует дать ему

папиросу. И вот противный малыш – по словам его бабушки,

он уже пьет водку, как взрослый, – начинает курить, покашли

вая и хныча, а из дырки в его штанах вылезает грязный подол

рубахи.

Этот ребенок – символ: я вижу в нем будущее нашей де

ревни.

Пятница, 31 августа.

Есть что-то грустное в достижении той меры известности, ка

кую писателю дано изведать при жизни. Карьера уже не увле

кает его. Он чувствует, что при каждой новой книге остается на

прежнем месте, она не продвигает его дальше. Однако в силу

известной гордости художника, в силу своей любви к прекрас

ному, он продолжает творить, отдавая все силы, но успех уже

не подстегивает его. Он подобен военному, который, удостоив

шись высшего чина в специальном роде оружия, по-прежнему

совершает подвиги, но без воодушевления, а просто из прису

щей ему храбрости.

Понедельник, 8 октября.

Целый день провожу вместе с Шарпантье в Шанрозе, у четы

Доде.

253

За веселым завтраком все мило шутят над г-жой Доде, возы

мевшей доброе намерение женить меня на одной очарователь

ной особе из числа ее приятельниц.

У Доде – желудочное заболевание. Он совершенно вымо

тан. Ежедневно в продолжение целых пяти месяцев он работает

с четырех часов утра до восьми, затем с девяти до полудня,

с двух до шести и, наконец, с восьми до полуночи: в общем он

двадцать часов прикован к своей тачке, и надо еще прибавить

три часа работы г-жи Доде.

Сегодня рабочая лихорадка уже покинула его, ему осталось

только просмотреть три фельетона. Последний отрывок, с опи

санием театральной премьеры, из которого должен был выйти

шедевр, получился слабоватым, и впредь, – говорит Доде, —

он намерен следовать моему методу: писать последнюю гла

ву задолго до конца, как только почувствуешь, что оседлал

тему.

После завтрака – партия крокета во дворе. Затем отправ

ляемся на прогулку и по дороге заходим за одним приятелем,

живущим в доме Делакруа.

Домик обедневшего деревенского нотариуса, садик, словно

у кюре, ателье, выкрашенное в грязно-гороховый цвет, – вот

как выглядит бывшая загородная резиденция живописца.

Но с этим унылым жильем связана занятная история: на

участке у соседа Делакруа – бывшего владельца кабачка стояла

стена, загораживая художнику вид. За снос этой стены Дела

круа предложил соседу крупную сумму, но тот отказался; тогда

Делакруа предложил написать портреты его самого и супруги, —

тот опять не согласился. Но вот уже после кончины Делакруа

кабатчик узнает, что картины этого художника стоят больших

денег, и с того самого дня супруги, – кстати сказать, вполне

обеспеченные, – потеряли покой и без конца твердят всем, кому

не лень их слушать: «Эх! Что бы ему сказать, что за одну его

картину платят сто тысяч франков?»

Мы бродим по захиревшему, чахлому лесочку Сенар, подняв

воротники из-за дующего прямо в лица холодного пронизываю

щего ветра. Беседуем о Мейлаке, о злободневности его пьес,

о женщинах буржуазного круга, отбивающих друг у друга Гам-

бетту, о бедоносном Кладеле, считающем как бы своей офици

альной миссией сообщать друзьям, которые его об этом не

просят, свое мнение, что их книги никуда не годятся, о «Ме

муарах» Филарета Шаля, особенно восхищающих Доде живо

стью своего изложения. Мы беседуем о герцоге Деказе, и Доде,

назвав его великим прощелыгой, рассказывает, как тот, рас-

254

ставаясь с ним однажды в два часа ночи, бросил такую нелепую

фразу: «Ну, теперь берегись, Бисмарк!»

Зайдя в деревенский трактирчик, мы согреваемся вином, по

догретым в миске, наблюдая за игрой неуклюжих крестьян на

бильярде. Выйдя оттуда, снова углубляемся в лес и, продолжая

оживленно беседовать, доходим до Эрмитажа, где притулился

грубо сколоченный домик с дырявой крышей и одичавшим са

дом – владение Надара.

По возвращении домой мы застаем там Арена, южанина, при

ехавшего в Париж, чтобы урвать себе клочок славы, – этот хва

стун быстро надоедает своим резким акцентом и плохонькими

стишками, которые он бубнит без устали.

За обедом нас угощают сладким вином и блюдами до того

вкусными, что язык проглотишь. И политика, только пописки

вавшая утром, принимается горланить. После событий 16 мая *,

сорвавших продажу наших книг, Доде превратился в ярого рес

публиканца, это он-то, бывший белый, это он-то, который имеет

брата, прилагающего немало усилий, чтобы сварганить выборы

герцога Деказа... Политика действительно невыносима! В наши

дни она завладевает и теми, кто до сих пор упорно уклонялся

от нее, и сеет раздор между самыми близкими людьми.

Выборы состоятся в будущее воскресенье, и г-же Шарпантье

в обществе еще нескольких женщин предстоит провести целую

ночь на Шоссе-д'Антен рядом с редакцией «Репюблик Франсез»,

откуда каждые четверть часа к ним будут поступать сведения о

результатах подсчета голосов.

Вторник, 9 октября.

В последнее время я буквально ужален моей книгой «Акт

рисы». Прежде чем я начал обдумывать ее, книга ворвалась в

мою жизнь, вызвав учащенное биение пульса и лихорадочную

деятельность мозга. < . . . >

Четверг, 11 октября.

У меня такое отвращение к политике, что даже сейчас, когда

в самом деле необходимо принимать участие в голосовании,

я воздерживаюсь... Я был бы согласен прожить всю жизнь, так

и не проголосовав ни разу!

Четверг, 22 ноября.

«Набоб» – новая книга Доде: слишком заметное стремление

угодить вкусу широкой публики, слишком много разглагольство

ваний в духе добродетели, рассчитанных на то, чтобы читатель

255

принял описание уродств действительности, слишком большая

робость... Впоследствии самого Доде будет раздражать то, что

сегодня помогло ему добиться успеха.

Вторник, 18 декабря.

На обедах, продолжающих традицию «обедов у Маньи», те

перь полно новоиспеченных министров и героев дня, которых

распирает веселость и ликование от своего политического три

умфа, и я чувствую себя здесь побежденным, чувствую сыном

старой Франции, которая безвозвратно ушла, умерла.

Известный хулитель Эбрар, говоря о ходульной сентимен

тальности Доде в «Набобе», обозвал ее слюнтяйством.

Среда, 19 декабря.

Пелажи слегла в постель с обострением ревматизма. А я на

деялся, что она-то и закроет мне глаза. Неужели мне суждено

потерять и ее – эту бедную женщину, последнюю из тех, кто

был мне предан, и остаться одиноким, совсем одиноким на свете,

без друзей, без привязанностей? В эти беспросветно мрачные

дни я с тревогой спрашиваю по утрам у дочери Пелажи, как

провела больная ночь, а возвращаясь вечером домой, тотчас под

нимаюсь наверх, чтобы узнать, как провела она день. < . . . >

ГОД 1 8 7 8

ПРЕДИСЛОВИЕ

Вот уже сорок лет я стараюсь говорить одну только правду

в романах, в исторических и других произведениях. Эта злопо

лучная страсть возбудила против моей особы столько ненависти

и гнева и послужила поводом к такому искаженному истолко

ванию моих записей, что в данное время, когда я уже стар,

болен, жажду одного лишь душевного покоя, я отступаю и пре

доставляю молодым высказывать впредь эту правду – молодым,

у которых горячая кровь и гибкие суставы.

В Дневнике, подобно моему, полная правда о людях, встре

ченных в жизни, складывается из приятной правды, которую

все охотно принимают, и правды неприятной, которую все реши

тельным образом отвергают. Так вот, в этом заключительном

томе я постараюсь, насколько мне удастся, преподносить лю

дям, схваченным на лету в моих зарисовках, только прият

ную правду, а иного рода правда – та, которую я называю пол

ной правдой, – будет обнародована лишь двадцать лет спустя

после моей смерти.

Эдмон де Гонкур.

Отейль, декабрь 1891 года *.

Этот том «Дневника Гонкуров» – последний, выпускаемый

мною при жизни.

Вторник, 22 января.

На нашем конце стола идет обсуждение – чем можно будет

заменить впоследствии тот поэтический, идеальный, чудесный

мир, ту крупинку фантастики, что дарит детству легенда о свя-

17

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

257

том или волшебная сказка. И вдруг Робен своим грубым тоном

закоренелого материалиста восклицает:

– А мы им дадим Гомера!

О нет, высокочтимый микрограф, песнь «Илиады» не скажет

так много детскому воображению, как простодушно-поэтическое

повествование старой женщины, кормилицы.

Среда, 23 января.

Флобер уверяет, что у всех духовных наследников Руссо,

у всех романтиков, нет четкого разграничения между добром

и злом, и, назвав Шатобриана, Жорж Санд, Сент-Бева, он, после

минутного раздумья, роняет: «Да и Ренан, в сущности, равно

душен к справедливому и несправедливому».

Понедельник,18 февраля.

История – поистине учебник разочарования: в ней дейст

вуют или плуты, или честные дураки.

Пятница, 5 апреля.

Сейчас всех обуяла страсть иметь свой салон, но не ради

удовольствия принимать общество, а ради выгоды, которую

можно из этого извлечь.

Суббота, 6 апреля.

< . . . > Предвижу, что в исторических науках скоро выйдет

словно из-под земли целое поколение, подобное поколению, под

нявшемуся в литературе, и начнет воссоздавать историю по мо

ему примеру. Да, несмотря на то что молодые ученые все еще

привержены к старине и к старым методам, я предвижу, что в

ближайшие годы даже выученики Палеографической школы

предадут забвению древние века, перейдут к новым временам и

с помощью сохранившихся документов примутся воскрешать ве

ликих людей недавнего прошлого, которое, в отличие от древ

ности, еще можно заставить ожить в историческом повество

вании.

Четверг, 11 апреля.

В вагоне железной дороги я подслушал обрывки любопыт

ного разговора между безногим калекой, девушкой на костылях

и старой женщиной в наглазниках с синими стеклами.

Старая женщина, рассказывая о своем больном муже, жало

валась, что ей вот уже три месяца приходится спать на соломен-

258

ной плетенке, а муж упорно не желает показаться врачам, ут

верждая, что они не в силах выгнать болезнь, которая у него

засела внутри. При этом она вся скрючилась и, изобразив душе

раздирающий кашель, добавила: «Так-то всю ночь... А когда не

сможет больше отхаркивать, тут ему и конец...»

Говорилось о каком-то приюте, наподобие лепрозория, в од

ном из предместий, где они жили вместе с другими калеками и

куда один старик, дедушка Ромен, за вознаграждение в одно су

ходит стелить постель тем, кто уже не в силах вставать. Речь

шла также, как ни странно, о каких-то работах, которые выпол

няют эти люди, уже почти не владеющие руками и ногами.

И у этих-то калек, одетых в полинялые, перехваченные ве

ревками тряпки, у этих представителей какой-то огромной об

щины отщепенцев, отверженных, оборванцев, – не только не на

блюдалось печали или отчаяния, но, напротив, среди них царило

шутливое настроение, и они даже подтрунивали друг над

другом.

Все в наше время огорчает меня: мало того что сейчас в моей

стране республиканский режим, вдобавок еще стал власти

телем дум Вольтер, это историк, подхватывающий приказы го

сударственных канцелярий, низкий льстец придворных куртиза

нок, мастер играть на чувствительности читающей публики, лов

кий подделыватель событий своего времени, бездарный автор

шаблонных трагедий, сочинитель «Девственницы» – этого об

разца поэзии для коммивояжеров, этот ученый, которого я не

навижу так же сильно, как люблю Дидро.

Воскресенье, 14 апреля.

Мы говорим о том как много радости доставляет вера в

себя – слепая, безрассудная, ребяческая. И тут Золя вспоми

нает о Курбе – зайдя к нему однажды, он увидел, что тот стоит,

замерев на месте перед своей картиной, громко смеется и,

поглаживая бороду, повторяет: «До чего ж забавная картина!»

А выражение забавная в устах этого Йорданса наших дней озна

чало блистательная.

Вторник, 23 апреля.

Пусть критики превозносят Золя сколько им угодно, а все

же предтечами нового, утонченно-нервного мироощущения оста

немся мы с братом.

17*

259

Вторник, 30 апреля.

На рисунках Домье буржуазная действительность приобре

тает такое сгущенное выражение, что порой граничит с фанта

стикой.

В ресторане Бребана, превращенном ныне как бы в мини

стерскую переднюю, я слышу ползущий повсюду шепоток: одни

просят о теплых местечках для себя и близких, другие их обна

деживают. Да, в наши дни литература, искусство, наука – все

умолкает перед грубым голосом политики, а ее самые прослав

ленные глашатаи – братья Лиувиль; в них с предельной пол

нотой воплотился тип современного мелкотравчатого политиче

ского деятеля.

Вторник, 7 мая.

Меня всегда поражало следующее: люди, наделенные вооб

ражением, творцы, лишены острого художественного чутья в

искусстве, взгляда, подмечающего пластическую красоту; у тех

же, кто этим обладает, нет ни выдумки, ни творческого дара.

Они – всего только критики.

Четверг, 9 мая.

Сегодня вечером мы трое – Флобер, Золя и я – даем обед

в честь молодых писателей, реалистов, натуристов, натурали

стов, которые в прошлом году устраивали для нас торжествен

ный пир.

В одиннадцать часов Золя покидает нашу компанию и от

правляется в Пале-Рояль узнавать, каков сбор за «Бутон

розы» *. Вот он уже и превращается в Деннери.

Пятница, 17 мая.

Обедаем у Шарпантье, своей Пятеркой, как нас называют.

Госпожа Золя сегодня, пожалуй, слишком раздражена и по

хожа на тощую женщину из простонародья. Золя, пожалуй,

слишком много говорит о своей пьесе и, по его словам, даже

доволен, что она провалилась: «Я чувствую себя помолодев