Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 53 страниц)

без него была поставлена «Рене Мопрен».

В шесть часов вечера Париж кажется мне неким амери

канским Вавилоном, в котором за лихорадочной спешкой пе

шеходов, жаждущих развлечений, и безжалостной гонкой из

возчиков, не несущих даже ответственности за раздавленных

стариков, уже нельзя увидеть ничего от мягкой, любезной и

приветливой человечности былого Парижа. <...>

Вторник, 2 ноября.

Я глубоко убежден, что человек, у которого нет в душе ка

кой-либо страстной привязанности, будь то к женщине, к ло

шади, к вину, к безделушкам или к цветам – словом, не важно

к чему, – человек, который хоть в чем-нибудь не проявляет без

рассудства и всегда буржуазно уравновешен, – такой человек

никогда ничего не создаст в литературе. В нем нет горючего,

чтобы переработать частицу его мозга в гениальную или хотя

бы талантливую рукопись.

Суббота, 6 ноября.

<...> В сущности, описания Теофиля Готье сделаны рукой

живописца, но только живописца-декоратора: в них чувствуется

этакий бесшабашный художник.

407

Вторник, 9 ноября.

Сегодня вновь репетировали сцену между братом и сестрой

из второго акта; и с половины второго до пяти Порель заставил

Серни раз тридцать становиться на колени, добиваясь, чтобы

она нашла естественное движение, когда бросается на колени

перед братом * и, схватив его за отвороты сюртука, поворачи

вает к себе.

Во время репетиций Порель пользуется приемом, который

было бы чудесно воспроизвести в романе из театральной жизни:

стараясь примениться к умственному уровню актеров и актрис,

он в самых простых выражениях растолковывает им, в каком

душевном состоянии находятся персонажи и как должны себя

вести. Например, объясняя, как передать внутреннее движение

человека, который отказывается от предложенной ему сделки,

Порель говорит: «Представьте себе, что вы сидите в облаке та

бачного дыма и отворачиваетесь, чтобы глотнуть свежего воз

духа».

Прелесть хризантемы, самого типичного японского цветка,

заключается в том, что, обладая формой астрагала, она окра

шена в такие тона, какие, вообще, несвойственны цветам: тут

и переливы старого золота, и розовые тона поблекшей ткани,

и болезненно-лиловые оттенки, словом, целая гамма бессиль

ных, умирающих красок.

Вторник, 16 ноября.

Уметь ходить, уметь дышать на сцене – вот навыки, для

приобретения которых нужны долгие годы обучения.

Среда, 17 ноября.

Письмо от Маньяра, который не может обеспечить мне ре

гулярный выход последних глав «Дневника» и предлагает либо

печатать его с перерывами, либо приостановить издание. Я вы

брал приостановку *. <...>

Четверг, 18 ноября.

< . . . > И вот, наконец, я сижу с супругами Доде в ложе

Пореля, на премьере пьесы, сделанной Сеаром из «Рене Моп-

рен». Публика вначале холодна, но с выходом Серни и Дюмени

сразу оживляется, слышен непринужденный смех, зрители как

будто оценили замысел пьесы. Аплодисменты, вызовы – все

внушает надежды на большой успех.

Супруги Доде считаются крестными отцом и матерью моей

408

пьесы, и мы ужинаем у них в доме, где четыре стола расстав

лены в столовой, а один в передней – для молодежи.

Мы с Порелем горячо и сердечно поздравляем друг друга;

я счастлив, что принес ему успех, а он любезно говорит мне:

«Теперь в Одеоне – вы у себя дома!» < . . . >

Пятница, 19 ноября.

Сегодня утром убийственные отзывы прессы. В сущности,

пьеса тут ни при чем. Театральные дельцы не желают пускать

и театр писателей, и связанные с театром газетчики приходят

в бешенство, когда видят, что романисты проникают в Одеон...

Бедная «Рене», теперь, я думаю, она окончательно погибла.

Вечером я застал Пореля в его кабинете; он сидел один, сов

сем один, в своем величественном кресле, бессильно опустив

руки, и встретил меня словами: «Нечего сказать, хороша

пресса! И «Жиль Блас», и «Пти журналь»... Это просто бесче

стно! Они нарочно замалчивают вчерашний успех... Это сорвет

нам сборы!» Я ушел в его ложу, куда он обещал зайти за мной,

но так и не пришел.

Очень интересно наблюдать в зале за публикой. Люди не

смеют ни смеяться, ни аплодировать; в антрактах не слышно

ни движения, ни говора, ни даже шепота; зал похож на класс

школьников, оставленный в наказание после уроков: публика

сидит застыв, не решаясь проявить ни малейшего признака

жизни, как будто все время ожидает выговора. Просто порази

тельно это полное отсутствие собственных суждений у обра

зованного парижанина, привыкшего рабски придерживаться

мнения газеты, которую он читает.

И все же, какая ужасная штука этот ледяной душ на дру

гой день после пылких восторгов, после громкого успеха, почти

триумфа! И директор, вчера готовый отдать в ваше распоряже

ние свой театр и самого себя, сегодня холоден, смущен и думает

лишь о спектакле, который должен завтра сменить вашу пьесу.

Это вполне понятно, черт возьми, и я ему все же очень благо

дарен! Однако, какая цепь срывов, неудач, провалов и неприят

ностей вот уже почти сорок лет! Да, да, я снова повторяю, над

нами тяготеет какое-то проклятие!

Золя – хитрец! Он поостерегся взять себе в соавторы кого-

нибудь из своих славных меданских молодых друзей; он отко

пал Бузнаха, который ничего не делает в его пьесах, но, как

профессиональный драматург, служит громоотводом и притяги

вает на себя все громы и молнии прессы.

409

Самое забавное, что хоть Золя от природы и хитер, однако

он совсем не изобретателен, и идею взять себе в соавторы Буз-

наха ему подсказало сотрудничество Бэло с Доде. На премьере

«Рислера и Фромона» * Золя спросил у Доде: «Почему вы ра

ботаете с таким бездарным человеком?» Доде ответил: «Видите

ли, критики скажут, что я не имею отношения к театру, не

умею писать для сцены, но зато вместе с Бэло...» Золя сразу

оценил мысль Доде, и с тех пор Бузнах стал навеки Бэло для

Золя!

Суббота, 20 ноября.

День моего рождения. Вечером пошел в Одеон с супругами

Доде. Зал почти пуст. Доде отправился за Порелем и привел

его ко мне. Порель чрезвычайно любезен и мил, он говорит

о своем намерении возобновить в этом сезоне постановку «Ан-

риетты Марешаль». Нельзя же в самом деле требовать, чтобы

он продолжал ставить пьесу, которая вчера дала лишь семьсот

франков сбора, сегодня тысячу и на которую не продано ни

одного билета вперед.

И несмотря ни на что, не много было пьес, премьеры кото

рых имели бы такой успех, как «Анриетта Марешаль» и «Рене

Мопрен», и которые делали бы такие сборы на втором и третьем

представлении.

Вторник, 23 ноября.

< . . . > Сарсе, как говорят, получил немало писем, где его

осуждают за то, что он разнес «Рене Мопрен» и чрезмерно рас

хвалил «Отца Шассл я» *. Он оправдывается тем, что пьеса Се-

ара и мой роман претендуют на литературные достоинства.

Что ж, если автор в своем искусстве стремится к высокому иде

алу и старается создавать новые типы, хотя бы даже ему это

и не всегда удавалось, неужели из этого следует, что нужно

громить его произведения? И подумать только, что подобные

идиотские теории читатели «Франции» принимают, словно

евангельские изречения. Кто-то сказал, что Сарсе – выразитель

французского здравого смысла. Нет, это сгусток самой непро

ходимой буржуазной тупости! Вот чему он обязан своим успе

хом.

Среда, 24 ноября.

Сегодня, едва я вошел в гостиную принцессы, как она, даже

не поздоровавшись со мной, закричала мне из-за стола: «Гон

кур, я возмущена вашим «Дневником»!»

410

– Почему?

– Вы позволяете себе такие выражения!.. Как можно назы

вать сущим ослом такого музыканта, как Гуно!

Охваченный бешенством, которое с некоторых пор копилось

во мне из-за растущей холодности, с какой меня встречали в

этой гостиной, я подошел вплотную к принцессе и, глядя ей

прямо в глаза, ответил негодующим голосом среди молчания

пораженных гостей:

«Вот как? Вам хотелось бы, чтобы я преподносил вам персо

нажей, живущих на Луне?.. Черт возьми! Я знаю, здесь до

смерти боятся правды... Но будьте спокойны, если бы Готье

вдруг воскрес, он счел бы себя униженным не тем, что я на

писал, а другими отзывами, которые мне хорошо известны...

Да, я стараюсь показать человечество без прикрас, в домашнем

халате. Да, я стараюсь, чтобы люди у меня говорили так, как

они говорят в обычной жизни.... А ведь все своеобразие, вся

прелесть разговора Готье именно в крайней парадоксально

сти... и люди, имеющие хоть каплю ума, должны понять, что

выражение сущий осел ни в коей мере не звучит осуждением

музыканта в устах этого критика».

И так как я слегка задохнулся, да и возмущение мое по

утихло, я замолчал, глядя на принцессу и ожидая от нее гнев

ных слов, после которых мне осталось бы только откланяться.

Каково же было мое удивление, когда, потупившись и опустив

руки, она сказала мне с самым мягким упреком в голосе, что

ее слова были вызваны лишь дружескими чувствами ко мне

и боязнью, что я наделаю себе много врагов!

Этой взбалмошной женщине невольно прощаешь ее резко

сти за такие милые и неожиданные порывы сердца и даже на

чинаешь снова ее любить.

Четверг, 25 ноября.

Сегодня, высказав удивление фразой из моего «Дневника»,

где я говорю, что картины природы для меня всегда лишь напо

минание о произведениях искусства, Доде воскликнул, что он,

как видно, нисколько, ну нисколько не художник, а самый обык

новенный человек, как и все!

В ответ на эти слова его жена призналась, что прежде цирк,

клоуны, акробаты не представляли для нее никакого интереса,

и только прочтя «Братьев Земганно», она искренне полюбила

эти зрелища, ибо книга одухотворила грубую действительность;

и она добавила, что способна воспринимать некоторые вещи

лишь через призму искусства. < . . . >

411

Суббота, 27 ноября.

Мы постоянно даем повод для недовольства, когда пишем

о родных при их жизни! Сегодня я получил письмо от своей

кузины де Курмон *, в котором она упрекает меня за неуваже

ние к ее умершим родственникам, которых я должен был бы

считать и своими; она имеет в виду случайную фразу, в кото

рой я назвал покойного дядюшку закоренелым буржуа – опре

деление, весьма точно характеризующее нашего дражайшего

родича... Я думаю, что на моих похоронах за гробом не

пойдет даже кошка из дома моих родственников, и эта мысль

не лишена приятности: они никогда не были мне родственными

душами!

Воскресенье, 28 ноября.

Сегодня прочел в газетах, что «Рене Мопрен» не пойдет в

театре до премьеры пьесы Бека * и что ее заменят классиче

ские спектакли с участием Дюпеи. Право, порой во мне разли

вается желчь при виде этой вереницы неудач, которая, я чув

ствую, будет тянуться до моего последнего вздоха... И все же я

не буду огорчен, когда с афиш исчезнет эта пьеса: тогда я окон

чательно выброшу ее из головы.

Понедельник, 6 декабря.

Приводя в порядок мой «Дневник», чтобы издать его от

дельной книгой, я подумал, что он представляет собой одновре

менно историю жизни и историю интеллекта.

Вторник, 7 декабря.

С некоторых пор мой вкус заметно меняется. Мне все мень

ше нравится изящество и законченность японских изделий; те

перь меня пленяет примитивность некоторых предметов при

кладного искусства, в частности простота и грубость гончарных

изделий, наивная, бьющая в глаза яркость их раскраски. <...>

Пятница, 10 декабря.

Казалось бы, Университет должен формировать умы, нахо

дящие наслаждение в философии Марка Аврелия? ничуть не

бывало, он фабрикует умы, подобные Сарсе, которые считают

вершиной искусства песни Полюса!

412

Сегодня «Рене Мопрен» снята с афиш; сегодня же начали

появляться объявления о выходе в свет «Женщины в

XVIII веке». < . . . >

Суббота, 11 декабря.

«В самый раз!» – такую вывеску я прочитал сегодня над

дверью кабачка какого-то булонца. По-моему, это подлинные

слова пьяницы, вывешенные над кабаком.

Если бы я снова стал молодым, я спал бы с незнакомыми

женщинами, желая лишь проникнуть в тайну домов, где они

живут. Эта мысль пришла мне в голову во время долгой про

гулки по пригородам Парижа.

Если кто-нибудь со временем вздумает написать мою био

графию, то пусть он учтет, что было бы весьма полезно для

истории литературы и для утешения жертв критики грядущих

веков привести в ней самые резкие, самые яростные, самые

уничтожающие отзывы критиков о каждой из наших книг, от

первой и до последней. Мне очень жаль, что никто не написал

подобной книги о нападках, которым подверглись все талант

ливые люди нашего века, начиная с преследований Шатобриана

и кончая травлей Бальзака, Гюго, Флобера и т. д.

Писатель, вышедший из Университета, рассматривает ли

тературу прежде всего как деятельность, приносящую доход;

вот почему он, как правило, бесталанен. На литературу следует

смотреть как на профессию, которая вас не кормит, не поит,

не греет, не дает крова и от которой нечего ждать вознаграж

дения за труды. И только если вы относитесь к литературе так,

а не иначе и вступаете на это поприще лишь потому, что вас

толкает на жертвы, на мученичество неистребимая любовь к

прекрасному, – только тогда у вас может быть талант. А в наши

дни, когда литература перестала быть ремеслом голодранцев,

когда родители больше не проклинают детей, идущих в лите

ратуру, уже почти не существует истинного призвания, и мо

жет статься, что скоро не останется и талантов.

Воскресенье, 12 декабря.

Мы говорили о заглавиях книг и о притягательной силе

глупо-сентиментальных заглавий для женщин из низов.

По этому поводу Доде рассказал, как он однажды привел к

себе подвыпившую девицу из Латинского квартала, которая,

увидев у него на комоде книгу, озаглавленную «Тереза», воск-

413

ликнула, умильно скривив свою пьяную рожу: «Если б она

называлась «Бедная Тереза», я читала бы ее всю ночь!»

Языком профессионала, способным привести в восторг зна

тока, языком точным, скупым, красочным, Жибер говорит об

искусственном голосе с носовым или горловым звучанием,

который вырабатывают у себя некоторые актеры и певицы,—

этот металлический голос чрезвычайно стоек, тогда как естест

венный голос людей, поющих на глубоком дыхании, гораздо

скорей изнашивается.

Затем разговор зашел о прошлогоднем бунте челяди во

время бала у княгини де Саган, о восстании лакеев, которые,

собравшись внизу на площадке парадной лестницы, осыпали

руганью своих хозяев и хозяек и поносили гостей, требовавших

свои кареты, отвечая им площадной бранью и унизительными

издевательствами; мы вспоминали этот гнусный бунт привиле

гированных слуг, для прекращения которого пришлось вы

звать отряд полицейских. Вот характерный признак упадка об

щества, и этот эпизод мог бы послужить хорошей концовкой

современного романа о высшем свете.

Среда, 15 декабря.

Первое представление «Мишеля Поп ера». Из ложи Пореля

я замечаю в ложе напротив мадемуазель Шарко, которая по

сматривает в нашу сторону, привлеченная, должно быть, сидя

щим рядом с нами Леоном Доде; порой же, когда на сцене

разыгрываются страсти, она смущенно прячет лицо.

Наконец-то мы видим премьеру этого новоявленного мес

сии современного театра! Его пьеса – попросту чудовищная

бульварная мелодрама, «Антони», нашпигованный современ

ными грубостями. О, боже, какой стиль, какие перлы языка!

Если ободрать всю эту шелуху, обнаружатся поистине смехо

творные вещи! Тут и обители избранных, и бедра амазонки,

и девушки, признающиеся в постыдных наклонностях. Словом,

даже у Деннери более приемлемый язык.

А каково нахальство автора!.. А новизна выведенных им ти

пов, которых он перекроил из героев «Опасных связей» или

персонажей Бальзака, – причем так по-детски беспомощно, не

последовательно и бессвязно, что пьеса просто распадается.

И это выдается за оригинальность!

В наше время, когда принято сваливать в одну кучу все

драматические эффекты, какие только можно придумать, право,

надо быть совершенно бездарным, чтобы не сделать ни одной

сильной сцены... И это – новый театр? И в этом находят ка-

414

кое-то новаторство? Я не знаю ничего более зараженного духом

Бульвара Преступления *, более отсталого, более старомодного, как будто специально созданного для привратниц. Черт возьми,

и подумать только, что у господина Бека есть горячие поклон

ники!

Пятница, 24 декабря.

Прочитал у Лоредана Ларше, что имя Гонкуров, по-види

мому, происходит от Gundicurtis, старого германского имени,

означающего боец, воин. Пожалуй, я в самом деле имею неко

торое право носить это имя в литературе.

Пятница, 31 декабря.

Получил новогодний подарок в виде напечатанной в «Жиль

Бласе» статьи за подписью Сантильяно; злопыхательство

этого Сантильяно и всех прочих по поводу сбора средств на

памятник Флоберу * кажутся мне согласованными. В житей

ских делах у меня нет никакого такта, – говорит он, – я не об

ладаю ни малейшим талантом, Академия, которую я хочу осно

вать после смерти, – недостойная самореклама, и, наконец, я

буду худшим из друзей, если не выложу из своего кармана три

тысячи франков, которых не хватает на памятник Флоберу; все

эти выпады приправлены мелкими гадостями, цель которых —

выставить меня перед читателем как весьма изворотливого и ко

рыстного человека.

Получив этот новогодний подарок, я невольно думаю – не

то чтобы с завистью, но с естественной человеческой горечью —

о том, чт о принес уходящий год Доде: о его театральных и ли

тературных успехах, как прошлых так и будущих, о благо

склонных отзывах газет, о грудах поздравительных писем...

Конечно, можно ко всему относиться философски, но если на

падения непрерывно следуют одно за другим, наступает минута,

когда хочется прекратить борьбу, отказаться печатать что

бы то ни было и забиться куда-нибудь в угол, ибо я чувствую,

что у меня нет больше ни сил, ни энергии, ни мужества бо

роться с этим бешеным потоком клеветы и всевозможных гнус

ностей, который на меня обрушивают журналисты.

Да! Я повторяю здесь просьбу, которую уже высказал не

сколько дней назад. Если кому-нибудь после моей смерти будет

дорога память обо мне, пусть он сопоставит мою жизнь, кото

рая будет тогда известна до конца, и мои произведения, которые

будут оценены по достоинству, пусть он сопоставит их со всей

ложью и измышлениями журналистов, моих современников.

ГОД 1887

Среда, 5 января.

< . . . > Обед у Шарпантье, на котором Доде заявил, что мо

жно было бы написать хорошую книгу под заглавием «Век Оф-

фенбаха», и утверждал, что в наше время все связано с ним и

идет под знаком его юмора, его музыки, которая, по существу,

насмехается над серьезными вещами и пародирует серьезную

музыку. И Сеар довольно остроумно назвал Оффенбаха Скар-

роном в музыке.

Воскресенье, 9 января.

Есть только одна вещь, способная заглушить во мне отвра

щение к жизни и пробудить некоторый интерес: это первые

гранки новой книги.

Поль Маргерит рассказал мне сегодня, что он недавно ходил

в сенат, повидаться с другом отца, и там его познакомили с

Анатолем Франсом. Бывший служащий книгоиздательств Ле-

мерра * и Леви подразнил Маргерита довольно неопределенным

обещанием поместить его статью в «Обозрении литературы и

искусства» и, между прочим, сказал: «Да, да, несомненно, Фло

бер выше всякой критики, и я не раз это заявлял... Но уверяю

вас, очень жаль, что ему не приходилось писать статьи на за

каз... Это научило бы его гибкости, которой ему не хватает».

Среда, 12 января.

Дюваль, этот вор, который возвел воровство в политический

принцип, прямо утверждал на суде, что воровство есть закон

ное изъятие излишков у людей имущих в пользу неимущих; его

речь была поддержана толпой друзей и единомышленников, ко-

416

Сара Бернар. Фотография

Актриса Режан в роли Жермини Ласерте.

Фотография

торые в какой-то момент чуть не разнесли весь суд, – а ведь

по существу Дюваль лишь преувеличил политические и со

циальные доктрины тех, кто стоит сейчас у власти *.

Четверг, 13 января.

Вечером Доде говорил об Эрмане – выхоленном, напомажен

ном, вылощенном человечке, похожем на румяного мальчика, но

с весьма решительным личиком, который в своей литературной

карьере * всегда идет прямо к цели, никогда не сворачивая с

пути, и добивается рекомендательных писем твердо, настой

чиво, без всяких сентиментальных и дружеских излияний, без

тени признательности; и Доде сравнивал его с крошечным

изящным револьвером, инкрустированным перламутром, – чу

дом техники, прелестной игрушкой, но убивающей наповал.

Воскресенье, 16 января.

Сегодня зашел Стефан Малларме. Он тонок, изыскан, остро

умен, в его речах нет и тени головоломности, свойственной его

стихам. Но, право, наблюдательности у этих поэтов – ни на

грош! Они нисколько не замечают изменений и метаморфоз, про

исходящих с людьми, возле которых они живут, и Малларме

оценивает в наши дни Катюля Мендеса совершенно так же, как

он оценивал его в былые времена; то же самое происходит и с

Роллина.

Доде отзывается о пьесе Онэ * как о вещи забавной, комич

ной, но до крайности пустой, и говорит, что если Аден будет

и впредь играть в подобных пьесах, – пьесах, где она ни в од

ной реплике не может опереться на жизненную правду, то от

ее таланта скоро ничего не останется.

Вторник, 18 января.

Несчастье пьес, подобных «Франсийоне» * и прочих выму

ченных драматургических поделок, состоит в том, что вместо

характеров, взятых из жизни, они выводят на сцену марионеток,

которые на протяжении пяти актов доказывают прописную

истину.

Сегодня утром ко мне заходил поговорить Бурд из редакции

«Тан», – он собирается написать статью о моей будущей пьесе

«Жермини Ласерте», о ее построении по образцу шекспиров

ских драм и о моих взглядах на классическое деление по актам,

которое, по-моему, замыкает театр в устаревшие рамки и ме

шает ему приблизиться к роману *. <...>

27

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

417

Наверно, это свойственно каждому: получив неприятное

письмо, нам всегда хочется забросить его в угол не дочитав,

чтобы внимательно прочесть когда-нибудь потом, в другой раз.

Держать в столе готовую пьесу «Отечество в опасности» —

первую подлинно историческую пьесу, первое действие которой

мастерски воспроизводит события конца XVIII века, а пятое,

посвященное трагической жизни тюрем той эпохи, по своему

драматизму превосходит самые драматичные сцены Шекс

пира, – держать в столе такую пьесу, о чем знают театральные

директора, которые сбиваются с ног в поисках пьесы к столе

тию Революции, и тем не менее даже не помышляют попросить

ее у меня... Поистине мне не везет!

Понедельник, 24 января.

Вот хороший анекдот о хорошенькой госпоже Арманго.

У нее умерла мать. Через два месяца был бал-маскарад у ее

подруги. Она пошла на бал... нарядившись крестьянкой в глу

боком трауре.

Сегодня на репетиции «Нюма Руместана» меня потрясло

одно наблюдение: мысли актеров и актрис, как видно, ни

сколько не заняты пьесой, в которой они играют; они работают

совершенно так же, как служащие министерства за своими кон

торками, ничуть не более вдумчиво, и, выходя или, вернее, вы

рываясь из театра, как школьники после уроков, сдают по пути

привратнику свои роли, а заодно и все помыслы о них. Не

ужели так было всегда?

Среда, 1 февраля.

<...> Сегодня за обедом у Бребана все разговоры верте

лись вокруг статьи в газете «Пост» * о генерале Буланже, кото

рый был виновником падения курса на бирже... Говорят, что

Курсель покинул берлинское посольство, так как его положение

стало совершенно невыносимым; что кайзер Вильгельм и Бис

марк, которые даже после войны 1870 года продолжали смот

реть на разгромленную Францию как на великую державу, те

перь, после бесконечной смены министерств, не пользующихся

никаким авторитетом, относятся к нам с полным пренебреже

нием. Сам Фрейсине признался во всеуслышание, что иностран

ные посланники говорили ему: «Все это очень хорошо... и мы

были бы рады заключить с вами соглашение, но кто может по

ручиться, что завтра вы еще будете на месте?»

418

Суббота, 5 февраля.

Мне попался в руки каталог автографов, где приводится

письмо моего брата; он фигурирует там как «видный эрудит».

А историк? А романист, позвольте спросить?

Воскресенье, 13 февраля.

Обед у Шарпантье.

Масе, бывший начальник сыскной полиции, человек с ус

кользающим и в то же время вопросительным взглядом из-под

очков, как у Тэна, очень забавно рассказывает о ворах, – о

ворах из общества, которых, по его словам, так много на па

рижских улицах, что ему приходится жить за городом, чтобы

с ними не встречаться. Говорит он и о крупных финанси

стах, попавших в тюрьму, в частности об одном из них, – не

называя имени, – которого он сам отправил в Мазас, а затем

через некоторое время встретил на обеде в министерстве, – тот

сидел по правую руку от министра и приветливо кивнул ему

с покровительственной улыбкой; и о другом, который побывал

в двух-трех тюрьмах, а потом наградил иностранными орде

нами всех их начальников и высших служащих. <...>

Среда, 23 февраля.

Все эти дни глубокая печаль. Благодушные отзывы прессы

о мерзости, которая называется «Чрево Парижа» *, и одновре

менно почти всеобщее признание достоинств «Нюма Руме-

стана» невольно заставляют меня думать о кровожадности жур

налистов по отношению ко мне, об их беспощадных нападках

на «Рене Мопрен» и на «Анриетту Марешаль», после ее возоб

новления; и я чувствую, что, пока я жив, все, что бы я ни на

писал, будет встречено газетчиками всех мастей с той же не

истребимой и непонятной враждебностью.

Четверг, 3 марта.

Сдал в издательство нашу книгу «Дневник Гонкуров».

Суббота, 12 марта.

Ну и трус, ну и подлец, ну и жалкий человек этот Тэн!

Узнав из газет, что во втором томе «Дневника» я собираюсь

опубликовать наши беседы у Маньи, он прислал мне письмо, где

напоминает, что он еще жив, просит не сообщать ни его мнений,

27*

419

ни высказываний о чем бы то ни было, и вообще настоятельно

требует полного молчания о себе, ибо боится, как бы его не

скомпрометировало какое-либо неосторожное суждение, выска

занное в откровенном разговоре...

Ох, уж эти мне академики! Они терпеть не могут предста

вать перед публикой в облике простых смертных! То Галеви

кричит, чтоб их не смели описывать; то Тэн запрещает их сте

нографировать *. Они разыгрывают из себя этаких комнатных

божков – но черт меня побери, если эта роль им удастся. <...>

Воскресенье, 20 марта.

Я едва раскланивался с Анатолем Франсом, встречая его у

принцессы, и уже давно не посылал ему ни свой «Дневник», ни

романы, выходившие в последние годы, ибо был глубоко оскорб

лен его статьей о нашем творчестве, написанной после смерти

брата. Каково же было мое удивление, когда я увидел очень

любезную статью в «Тан» о моем «Дневнике»! * Его, конечно, не

назовешь человеком твердых убеждений, но меня это не ка

сается, и я послал ему благодарственную записку. < . . . >

Четверг, 24 марта.

< . . . > Доде рассказывал сегодня об одном литературном по

денщике, которому он иногда оказывает денежную помощь:

этот юноша живет тем, что придумывает словечки детского

языка, словечки для младенцев; как-то он сказал Доде: «Сегодня

я насюсюкал на три франка».

Воскресенье, 27 марта.

Я упрекал Рони за химическую точность, с которой он опи

сывает небеса, и говорил ему, что впечатление, производимое

небом на человека, неопределенно, поэтически расплывчато,

как бы нематериально; это можно передать лишь в таких же не

вполне точных, несколько туманных выражениях, а он, своими

конкретными определениями, техническими терминами и мине

ралогическими эпитетами, отяжеляет и как бы материализи-

рует небеса, лишая их легкой поэтической дымки... На это он

ответил мне с убежденностью пророка, что через пятьдесят лет

во Франции не останется людей, воспитанных на латинских

классиках, что образование будет строго научным и что техни

ческий язык, который он употребляет в своих описаниях, ста

нет общеупотребительным языком.

420

Просто удивительно, что, несмотря на мою затворническую

жизнь, мою репутацию работяги, несмотря, наконец, на выпу

щенные мною в свет сорок томов, – частица «де», стоящая пе

ред моим именем, а быть может, и некоторая изысканность

внешнего облика все еще служат причиной того, что эти идиоты

журналисты, работающие в сто раз меньше моего, до сих пор

принимают меня за дилетанта. Бауэр в очень доброжелательной

статье о моем «Дневнике» как будто удивляется, что подобное

произведение могло быть написано человеком, которого он счи

тает просто джентльменом. Почему в глазах некоторых людей

Эдмон де Гонкур только джентльмен, дилетант, аристократ,

играющий в литературу, а Ги де Мопассан, например, – на

стоящий писатель? Почему, мне очень хотелось бы знать?

Вторник, 29 марта.

Боже, что за литературный вкус у политических деятелей!

Сегодня на обеде у Бребана Спюллер кричал на весь стол:

«Вот, например, «Племянник Рамо»: покажите мне хоть одного

человека, который его понимает и может мне его объяснить!»

Среда, 30 марта.

Сегодня утром пришел Доде и сказал, что Порель, кото

рому он вчера любезно прочитал у себя дома «Отечество в опас

ности», считает, что пьеса провалится из-за четвертого акта.

После обеда получил записку от Маньяра, который счаст

лив, что я даю ему возможность отказаться от своих обяза

тельств и не печатать продолжение моих воспоминаний.

Тяжелый день! «Отечество в опасности» отвергнуто дирек

тором театра, который с восторгом поставил «Иахиль»! * А га

зета, гордящаяся сотрудничеством Бовуара-сына, отказывается

печатать наш «Дневник», живые портреты современников, сте

нографические записи разговоров, картины нравов и, нако

нец, – я убежден, что потомки будут судить так же, как и я, —

самые правдивые, самые живые изображения людей и событий

нашего времени...

Суббота, 2 апреля.

Как образчик высказываний критики о моем «Дневнике»

привожу этот отрывок из статьи, опубликованной в «Франсэ» *.

Подобные статьи теряются, забываются, а если кто-нибудь ци

тирует их по памяти, ему не хотят верить. Полезно сохранить

421

хотя бы отрывки подлинного текста, чтобы дать возможность в

будущем судить об уровне современной консервативной католи

ческой прессы – прессы, пишущей о нас с братом.

«...Шедевр (графомании) такого рода – «Дневник» Гонку

ров. Уже появился первый том, в котором не менее четырехсот

страниц, а за сим последует еще восемьсот. Здесь невозможно

найти ни одной интересной главы, ни одной строчки, из кото

рой мы узнали бы хоть что-нибудь новое...

Хотите стать писателем?.. Хотите увидеть через несколько

лет ваше имя на обложке цвета сливочного масла, с указанием

тиража? Начинайте сегодня же и смело принимайтесь за днев

ник: «27-го марта. – Сегодня позавтракал в 8 часов утра. Про

смотрел газеты... Дождь, солнце, град... Обед у X... За столом

нас сидело двенадцать человек, у всех шестерых мужчин были

острые бородки, у шестерых дам – рыжие волосы».

Назовите это: «Дневник моей жизни», или «Документы о

Париже» или вообще как вам вздумается. Добавьте пометку: