Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 53 страниц)

бы слишком долго ждать!»

В этой комнате, так же как и в другой, в обеих оконных ни

шах устроены маленькие выставки, все залитые светом.

Одна из них состоит из акварелей моего брата, написанных

в 1849, 1850, 1851 годах, в годы нашего бродяжничества.

Вот акварель, сделанная в Маконе, – любопытный домик с

деревянной резьбой, вот вид на ворота Баб-Азум в Алжире,

с лазоревым небом; вот утро на берегу моря в Сент-Адрессе;

вот вид Брюгге, очень похожий на акварель Бонингтона; вот,

наконец, вид грязной и гнилой улицы Вией-Лантерн, который

брат набросал назавтра после того, как на третьей перекладине

этой ограды, идущей вдоль какой-то сточной канавы, повесился

Жерар де Нерваль *.

В нише второго окна – панно с тремя японскими эстам

пами.

Первый, работы Утамаро, изображает Яма Уб а, эту своего

рода первобытную Женевьеву Брабантскую *, кормящую грудью

в лесу своего младенца, лицо которого по цвету похоже на крас

ное дерево, – в один прекрасный день он станет грозным воином

Саката-но Кинтоки.

Второй, несколько фантастический эстамп, работы Харюнобу,

изображает молодого влюбленного, играющего на флейте возле

своей возлюбленной в ночи, среди летящих крупных хлопьев

снега.

Третий эстамп, работы Хокусаи, – очень изящное суримоно,

изображающее высокую тоненькую женщину, которая несет под

мышкой шкатулку с подарками в день тамошнего Нового года;

она идет задумчиво, в платье нежных тонов, как бы размытых

водой; суримоно вставлено в рамку из материи, где на золотом

фоне сверкают белые цветочки, выглядывающие из бирюзовой

листвы. Наверху напечатаны такие стихи: «Ее волосы похожи на

веточки ивы, благоухающие от весеннего ветра, пролетевшего

над цветами сливового дерева».

На другом панно три рисунка – Габриеля де Сент-Обена,

Ватто и Шардена.

Габриель де Сент-Обен – рисунок-виньетка «Личная вы

года», гравированный его братом Огюстеном; это виньетка, ко-

596

торую, несомненно, можно поместить рядом с рисунком Мейс-

сонье.

Ватто, мастеру, прекрасно изображавшему руки, восхити

тельно передававшему их нервную жизнь, – принадлежит лист

с пятью рисунками женских рук в различных движениях; только

с помощью свинцового карандаша и пурпурной сангины, кото

рую применял он один, художник создал на бумаге живую

плоть.

Шарден – набросок старушки с кошкой на коленях, сделан

ный итальянским карандашом, подчеркнутый мелом, смелыми

штрихами на замшевой бумаге. Этот рисунок интересен не

только тем, что подлинные рисунки Шардена представляют ве

личайшую редкость, но и тем, что это первый набросок боль

шого портрета во весь рост, который я видел лет тридцать тому

назад у баронессы Конантр, – единственного портрета маслом

из всех, приписываемых Шардену, который я признаю подлин

ным; он написан в той же теплой манере, что и «Кормление вы

здоравливающего» из Венского музея.

В большой комнате однотонный цвет стен и потолка преры

вается кое-где китайскими и японскими вышивками. Над про

емом в стене между комнатами натянута полоса белого сукна,

на котором вышиты голубым и лиловым шелком, создающими

рельеф, хризантемы среди ирисов и цветов айвы. Напротив ви

сит другая китайская вышивка и на белом фоне этажерка из

самшита и полочки пекинского лака с цветами и гранатами.

Между окнами – вышивка театральной декорации, большой ку

сок красной материи, сплошь покрытой массивным золотым

шитьем, – широкие листья водяных лилий и стебли тростника,

а среди этого пурпура и золота сияет белая хризантема и голу

боватая гроздь глицинии.

Освещение потолка скрыто под большой розовой фукузой

цвета заходящего солнца, каким оно бывает в Токио, на ней

устремляются ввысь стебли бамбука, того нежно-зеленого цвета,

какой бывает у молодых побегов в мае; их пересекает облако с

летящими белыми цаплями.

Но самое интересное в обеих комнатах – это собранные в

витрине портреты друзей-литераторов, завсегдатаев моего Чер

дака, написанные или нарисованные на той из их книг, которая

нравится мне больше всего; почти все книги в этой витрине на

печатаны на роскошной бумаге и содержат страницу, исписан

ную рукой автора.

Альфонс Доде – масло, работы Каррьера (1890), на экземп

ляре «Сафо».

597

Золя – масло, работы Рафаэлли (1891), на экземпляре «За

падни»: немного материализованный, натурализованный

Золя.

Банвиль – масло, работы Рошгросса (1890), на экземпляре

«Моих воспоминании», портрет поразительный по сходству с

оригиналом.

Коппе – масло, работы Рафаэля Коллена (1894), на экземп

ляре «Всей молодости»; портрет элегический, по лицу поэта со

всем не видно, что это приятный собеседник и веселый шутник.

Гюисманс – мягкий цветной карандаш работы Рафаэлли

(1890), на экземпляре романа «Наоборот»; портрет прекрасный

по колориту, выполненный в рельефной манере и передающий

болезненную напряженность тела этого нервного писателя.

Мирбо – рисунок пером, работы Родена (1894), на экземп

ляре «Себастьена Роша»: два профиля и один анфас, в которых

чувствуется мощная хватка скульптора.

Рони-старший – портрет работы Миттиса (1894), написан

ный расплывающейся китайской тушью на экземпляре «Двусто

роннего».

Маргерит – масло, работы Бушора (1891), на экземпляре

«Всех четверых».

Роденбах – масло, работы Стевенса (1891), на экземпляре

«Царства безмолвия»; портрет, передающий живую одухотво

ренность лица поэта.

Гюстав Жеффруа – масло, работы Каррьера (1890), на эк

земпляре «Заметок журналиста»; этот портрет – шедевр.

Энник – масло, работы Жаннио (1890), на экземпляре «Че

ловеческого типа»; портрет очаровательно схожий и ловко на

писанный.

Декав – масло, работы Курбуана (1890), на экземпляре «Ун-

тер-офицеров».

Эрвье – акварель, работы Жака Бланша (1890), на экземп

ляре книги «О самих себе»; портрет, передающий мягкое и ме

ланхолическое выражение его глаз.

Эрман – карандашный набросок, слегка подкрашенный аква

релью, работы Форена, на экземпляре «Кавалера Мизере»; за

бавный набросок, на котором молодой писатель со своими торча

щими усами и взлохмаченными волосами похож на рассержен

ного котенка.

Ажальбер – масло, работы Каррьера (1894), на экземпляре

книги «В любви».

Франц Журден – портрет, написанный расплывающейся ки

тайской тушью, работы Бенара (1890), на экземпляре «На бе-

598

регу»,– набросок, смелость которого свидетельствует о руке

большого мастера.

Род – масло, работы Рейнера, швейцарского художника

(1892), на экземпляре «Бега к смерти».

Жан Лоррен – масло, работы Ла Гандар а (1894), на экземп

ляре «Тех, кто пьют души».

Тудуз – масло, работы его брата Эдуарда Тудуза (1890), на

экземпляре «Погибшего в море».

Бюрти – масло, работы Шере, на экземпляре «Без буду

щего»; портрет весьма блестящего колорита.

Клодиюс Поплен – акварель работы его сына (1889), на эк

земпляре «Книги сонетов»; акварель, выполненная с большим

мастерством.

Бракмон – автопортрет, написанный акварелью (1890), на

экземпляре книги «О рисунке и цвете»; портрет, на котором этот

обитатель Севра изобразил себя немного похожим на крестья

нина.

Монтескью-Фезансак – масло, работы Ла Гандара (1893),

на экземпляре прекрасной книги «Летучие мыши»; портрет,

передающий силуэт и посадку головы этого поэта.

Госпожа Доде – масло, работы Тиссо (1890), на экземпляре

книги «Дети и матери»; портрет, исполненный в мягкой, неж

ной манере.

Принцесса Матильда – акварель работы Дусе (1890), на эк

земпляре редкой брошюры «История одной собаки»; эта прелест

ная акварель верно передает добрую улыбку полных губ прин

цессы.

Эдмон де Гонкур – масло, работы Каррьера (1892), на эк

земпляре «Жермини Ласерте» (издание in-quarto, выпущенное

в трех экземплярах на средства библиофила Галлимара) ; восхи

тительный портрет, на котором Каррьер чудесно передал лихора

дочную живость глаз писателя; на заднем плане виден бронзо

вый медальон с портретом Жюля.

Среда, 19 декабря.

<...> Сегодня вечером у принцессы застаю Анатоля Франса.

Он очень словоохотлив и разглагольствует с видом академика, —

хотя таковым еще не стал, – любимого в обществе, однако с яв

ным удовольствием позволяет себе парадоксальные, антибуржу

азные суждения немного под Ренана, что придает его разговору

известную остроту.

Он уже не выглядит тем простачком, каким казался в ранней

юности: у него мужественная голова с коротко остриженными

599

седыми волосами и твердыми чертами лица, утратившего свое

прежнее легкомысленно-простодушное выражение. Кстати ска

зать, он очень любезен со мной, многое для меня делает и отзы

вается с похвалой о моем описании Флоренции, в «Италии вче

рашнего дня».

Среди беседы он очень остроумно, вдаваясь в забавные под

робности, принялся рассказывать, что наши политические дея

тели выискивают в армии самого что ни на есть тупицу, чтобы

назначить именно его на пост военного министра, ибо они пред

видят, что в один прекрасный день у военного министра обяза

тельно возникнет искушение перетрясти штафирок – своих быв

ших однокашников, – искушение, которому рано или поздно

поддавались все военные министры, хотя и делали это куда бо

лее осторожно, чем генерал Буланже, ибо не обладали ни его

внушительной внешностью, ни его популярностью, ни его воро

ным конем.

Суббота, 29 декабря.

Вместе с Октавом Мирбо и его женой обедаю у Энника.

Супруги только что вернулись от Робена, с карманами, пол

ными порошков и бутылочек, и пускаются превозносить целеб

ные свойства новейших лекарств от желудочных заболеваний, —

несчастная чета, жизнь которой всецело зависит от фармацевтов.

Что за изумительная, что за невероятная память у этого

Мирбо: ни минуты не задумываясь, он вспоминает, перечисляет

названия всех цветов, какие только существуют на свете, опи

сывает их вид, и при этом в его голосе звучат умильные нотки,

а движения рук становятся ласкающими, – так в кажется, будто

он бережно, боясь смять их, трогает цветы.

– А знаете ли вы, – переходя на другую тему, говорит он, —

что Роден начал как-то лепить мой бюст, но работа не клеилась,

и он решил взяться за него в другой раз... Но вдруг, в один пре

красный день, он берет железную проволоку, разрезает бюст по

полам, словно какой-нибудь брусок масла, делает из него

маску – вешает ее на стену... Но, как бы там ни было, слепок

этот, по мнению Жуо, – самое прекрасное из всего созданного

Роденом. < . . . >

ГОД 1 8 9 5

Воскресенье, 6 января.

Каррьер, затерявшись в толпе, присутствовал на военной це

ремонии разжалования Дрейфуса; * говоря об «Отечестве в

опасности», он заметил, что мне, так хорошо передавшему бур

ное волнение на улице во время Революции, следовало бы быть

там, и, конечно, я бы извлек что-нибудь из неистовства этой

черни.

Он не мог видеть того, что происходило во дворе Военной

школы, а только слышал, как мальчишки, взобравшиеся на де

рево, словно эхо, повторяли возгласы взволнованной толпы:

когда Дрейфус, идя во двор, шагал выпрямившись, они кричали

«Подлец!», а через несколько минут, когда он опустил голову, —

«Трус!»

Тут я заявил по поводу этого несчастного, в измене которого

я, впрочем, не убежден, что суждения журналистов – это сужде

ния мальчишек, взобравшихся на деревья, и что в подобных об

стоятельствах, действительно, очень трудно определить, судя

только по поведению обвиняемого, виновен он или невино

вен. < . . . >

Среда, 16 января.

Отставка президента... Недолго же продолжается прези

дентство... Парламентаризм – в самом деле, погибший режим;

парламентарии похожи на больших детей, у которых время от

времени появляется желание ломать свои игрушки! <...>

Суббота, 19 января.

Право же, пьеса Коппе «Во имя короны», – эта нашумевшая,

стяжавшая огромный успех пьеса, – в сущности, возврат к ста-

601

рому, возрождение трагедии, с ее самым ребяческим драматиз

мом, с ее дурацкой ходульностью.

Воскресенье, 20 января.

В два часа на Чердак приходит Баррес; он долго говорит

об отставке Казимира-Перье, сообщает нам, что выборы пре

зидента республики стоят очень дорого, не меньше ста два

дцати тысяч франков, что выборы оплачивались, главным обра

зом, деньгами компаний и что Государственный совет своим

постановлением относительно компаний, а также требованием

иска против Рейналя поставил себя в очень затруднительное

положение *.

Если отвлечься немного от философской неясности речей

Барреса, можно понять, что он мечтает о государстве с пре

зидентом, избираемым на десять лет, с министерствами, состав

ленными из людей, не входящих в палату, а следовательно, из

таких, которых труднее сместить *. В сущности, мне кажется,

что ему хотелось бы чего-то вроде императора Наполеона, на

значаемого на десять лет. <...>

Сегодня вечером Доде рассказывает, что он получил письмо

из Барселоны от одного финансиста-эксцентрика, своего рода

Озириса, который уже прежде предлагал свезти его на своей

яхте в Чикаго, письмо, в котором он не больше не меньше, как

обещает Доде, если тот посвятит ему одну из своих книг, сто

пятьдесят тысяч франков, чтобы покрыть расходы по выборам

Доде в депутаты *.

Пятница, 25 января.

Золя не подозревает, что в основе произведений, написанных

им в течение нескольких последних лет, и в основе тех вещей,

которые он будет писать в дальнейшем: «Война», «Лурд»,

«Рим», «Париж», – лежат темы исторических книг, а совсем не

темы для романов, если же темы, пригодные для исторических

сочинений, использовать для романов, то могут получиться

только плохие романы.

Суббота, 26 января.

Сегодня на заглавном листе «Фигаро», под названием «Бан

кет в честь Гонкура», появилась свирепая статья против меня.

Теперь уже нападают не на мои произведения, а на меня самого.

Меня обвиняют в том, что я использовал свою любовь к брату

в литературных целях, и подвергают сомнению эту любовь,

602

утверждая, что я ее быстро и радостно похоронил; и, бог меня

прости, ставят мне в вину то, что я будто бы умолчал о моем

сотрудничестве с братом.

И эта статья, подписанная Морисом Тальмейром, заканчи

вается намеком на Похоронный комитет, который считает нуж

ным созвать ради меня сочинитель статьи: вероятно, этот

Тальмейр и есть автор многочисленных заметок в «Ла Плюм»,

где он заявляет, что когда видит проезжающие по улице похо

ронные дроги, то каждый раз жалеет, что в них везут не Аль

фонса Доде. Что вы хотите? Это тон современной критики, уби

вающей людей, пожирающей их, критики дикарской.

В тот же вечер толстяк Фромантен, стремясь угнаться за

«Фигаро», возмущается тем, что я употребляю личное место

имение Я, когда говорю о себе в своих мемуарах, – знаете ли

вы какое-нибудь средство, с помощью которого автор мог бы

писать мемуары, не употребляя этого местоимения? – и удив

ляется моей известности, «учитывая, что я так немного напи

сал». Черт побери! Чего он хочет, этот господин? Сорок томов,

и на темы, совершенно неисследованные, – неужели этого ему

мало?

Суббота, 2 февраля.

На письмо Юре, который предлагает мне прямо или кос¬

венно ответить Тальмейру в «Фигаро», я отвечаю такой

запиской:

«Милостивый государь!

Благодарю Вас за Ваше предложение. Я принципиально ни

когда не отвечаю. Если бы даже меня обвинили в том, что я

убил моего брата, – может быть, мне и это когда-нибудь при

пишут, – я тоже буду молчать. Пусть время свершит правосу

дие * и покажет, что справедливо и что несправедливо в напад

ках на мои произведения и на меня лично».

Вторник, 5 февраля.

Читаю «Маленький приход». Превосходная сцена – эта

ночь, когда муж простил, но между супругами уже не может

быть физической близости, а потом дневник маленького хищ

ника * и еще тысяча очаровательнейших мест.

Но книга была бы еще значительней, если бы она закончи

лась на этой ночи и оставила бы сомнения относительно того,

что произойдет дальше! Зачем этот конец с перипетиями, как

в романе-фельетоне? Нет, Доде не прав, считая, что в романе

603

должно быть четыреста пятьдесят страниц... Я, например, ду¬

маю, что для романа вроде этого, где имеется шесть действую

щих лиц первого плана, было бы достаточно и трехсот пяти

десяти страниц, – книга тогда выиграла бы в силе. Но при всех

превосходных качествах Доде, вот, быть может, в чем состоит

маленький недостаток его произведений: он не умеет ничем

пожертвовать, ничего не может решиться выбросить из того,

что видел, чувствовал, испытал в жизни. Он хочет использо

вать все, даже если это с трудом укладывается в его рукопись.

Так, например, я нахожу там Киберон * – на том месте, где он

действительно расположен, молоденькую родственницу, ту, что

отдалась Доде, и, целуя ее, он вдыхал запах фенола, и вызов

на дуэль, посланный им Дрюмону, корзины фруктов и овощей,

наворованных в Шанрозе, и т. д. и т. д.

Пятница, 8 февраля.

Обед у Фаскеля.

Коллекция женских голов одна другой уродливее, и среди

них появляется голова г-жи Жинести, похожая на голову дога;

и коллекция еврейских голов, между которыми виднеется высо

комерная и угрюмая голова некоего Самюэля.

Мы беседуем с Золя о его романе «Рим»; он признается, что

запутался в огромном количестве заметок к роману, и говорит,

что, приступая к этой книге, не чувствует той смелости, с кото

рой начинал писать другие. К тому же этот человек, всегда ра

ботавший по утрам, теперь встает в одиннадцать часов из-за

невралгических болей, переходящих около часа ночи в ужас

ную зубную боль. И в довершение всего, он втянут сейчас сразу

в три судебных процесса: процесс по обвинению его в клевете

в связи с «Лурдом» *, тяжбу с Бразилией по поводу какого-то

незаконного издания его книг и тяжбу с «Жиль Бласом» – он

не получил еще ни одного су из тех пятидесяти тысяч фран

ков, которые газета должна ему за «Лурд».

Он снова начинает говорить о Риме и признается, что когда

он был там, то все время мысленно призывал смерть папы *, что

бы увидеть воочию конклав, который он как раз сейчас опи

сывает, используя очень впечатляющую, очень драматическую

документацию.

Воскресенье, 10 февраля.

Наш век заканчивается годами, полными злобы, когда по

литика делается при помощи взрывов динамита, когда убийцы,

прежде чем прикончить свою жертву, забавляются ее страхом,

604

когда молодые критики, чтобы разнести в статье какого-нибудь

автора, говорят о его похоронных дрогах, когда даже иллюст

рации книг жестоки, как рисунки Форена. <...>

Понедельник, 11 февраля.

Франц Журден передает мне рекомендательное письмо Роп-

, адресованное в комитет по организации банкета, и вот что

я читаю в этом письме, проникнутом горячей симпатией к моей

особе:

«Несколько дней тому назад, просматривая старые записные

книжки, заметки, сделанные для самого себя, я прочел следую

щее: «Когда в работе вы по малодушию готовы поддаться соб

лазну создать что-то бьющее на эффект и уже скатываетесь к

дешевой и поверхностной банальности, вспомните о Гонкурах,

о том, как они были искренни, честны, смелы и добросовестны

в своем творчестве». Вот почему я признаю его своим учите

лем и стараюсь по мере сил подражать ему».

Четверг, 14 февраля.

Обед вдвоем с Доде. <...>

Сегодня вечером кто-то из министерства иностранных дел

сказал, что все политические деятели скомпрометированы в де

нежных вопросах; не только те сто человек, о которых шла речь,

а вся палата и сенат, и если случайно кто-нибудь вначале был

честен и не замешан в этих делах, то он все-таки становится

сообщником воров, потому что, как намекнул говоривший, кроме

Панамы и двух-трех других громких дел, ради денег совер

шается множество бесчестных поступков.

Так, например, Измаил-паша, который любил Францию,

предложил Деказу купить за сто миллионов акции на пользо

вание Суэцким каналом; эта покупка сделала бы Францию хо

зяйкой компании; но Деказ, человек совсем не глупый, отка

зался, и эти акции были переданы Англии; тем самым он по

ставил себя под подозрение.

Пятница, 15 февраля.

Ренье очень приятный человек и остроумный собеседник, но

поэт, располагающий, как мне кажется, весьма бедным набором

лирических средств: розы и флейты, флейты и розы, а иногда —

фонтан.

605

Среда, 20 февраля.

Итак, я буду произведен в офицеры Почетного легиона!

Я спрашиваю себя, доставит ли это мне в самом деле на

стоящее удовольствие, и, право, не могу ответить на этот во

прос. Когда я думаю об этой награде, моя мысль не останавли

вается на ней, – как останавливается на тех событиях жизни,

которые приносят искреннюю радость, – и сейчас же перехо

дит к чему-нибудь другому.

Да, признаюсь, я почувствовал бы гораздо более глубокое

удовольствие, если бы талантливые актеры сыграли одну из

двух моих пьес.

Когда я перечитывал «Голуа», который только просмотрел

сегодня утром, мне попалась заметка о том, что банкет, может

быть, отложат из-за болезни Вакери, участвующего в комитете.

Надеюсь, что это не подтвердится. Такая жизнь, когда меня

ежедневно то ругают, то превозносят, приводит меня в нервное

состояние, от которого я хотел бы поскорее избавиться, чтобы

иметь возможность спокойно приняться за исправление вось

мого тома моего «Дневника» и за книгу о Хокусаи. <...>

Среда, 27 февраля.

Сегодня утром явился Роденбах и сообщил мне, что пред

ложил редакции «Фигаро» написать о банкете передовую, но

Роде ответил отказом; тогда он предложил другую статью —

о нашем с братом творчестве, но Роде отклонил и это, и в беседе,

длившейся почти три четверти часа, среди прочих мотивов

своего отказа редактор «Фигаро» привел тот довод, что я, мол,

писатель-антипатриот... что я преклоняюсь перед японцами...

что я своей деятельностью принижаю французское искусство,

искусство такой чистоты и ясности...

Этот Роде – один из самых ограниченных людей на свете,

облекающий в высокопарные фразы глупейшие мысли. Это он,

хваля Форена за рисунки, бросил ему: «Хорошо, очень хорошо,

но в ваших композициях слишком много пустых мест». Он же

сказал о Муне: «Во всем прочем, кроме роли Гамлета, он про

сто провинциальный актер!» <...>

Пятница, 1 марта.

Очаровательный знак внимания со стороны госпожи Ро

денбах. Утром она прислала мне огромный букет роз, который

мне вручила ее белокурая малютка, сидя на руках у няни;

606

в букете – милая записка от отца: «Константен Роденбах

выражает господину де Гонкуру уважение и восхищение от

имени будущего века, в котором им обоим суждено жить».

Когда ребенка унесли, я открыл «Либр пароль» и был при

ятно поражен, обнаружив там статью Дрюмона, похожую на

его статьи времен нашего душевного согласия, где он присоеди

няет свой голос к тем, кто собирается меня чествовать. Я бла

годарю его за статью запиской, напоминаю, что Доде помнит

о нем, что он тоже должен помнить о Доде после стольких

лет дружбы и жизни бок о бок и что не могут же они так

и умереть в этой стариковской озлобленности, недостойной двух

благородных душ.

Итак, идут часы бесконечно длинного дня, в конце кото

рого предстоит столь волнующее событие, и невозможно по

этому оставаться дома, и хочется выйти и прогуляться, а глаза

ничего не видят и ноги не знают, куда идти.

Нескончаемая очередь и так плохо организованный прием,

что, прождав на лестнице сорок минут, Шолль теряет терпение

и уходит совсем. Наконец, несмотря на все усилия официанта,

который отказывается впустить меня, я смог проскользнуть на

верх, в гостиную, а Доде сразу же отправился вниз, чтобы сесть

за банкетный стол.

Меня встречают горячими, пылкими рукопожатиями, среди

множества рук – рука Лафонтена, он протягивает мне букетик

фиалок, обернутый визитной карточкой его жены, на которой

написано: Анриетта Марешаль, – роль, сыгранная ею в 1865

году *.

Идем к обеду; спускаясь одним из последних, на первом по

вороте лестницы я остановился, пораженный красотой и вели

чественным видом этого высоченного, в два этажа, великолепно

освещенного зала с искусно расставленными столами на три

ста десять кувертов, заполненного веселым шумом рассажи

вающихся гостей.

Слева от меня – Доде, справа – еще не оправившийся от

гриппа министр *, который любезно сообщает, что вчера отка

зался от обеда у президента Республики, желая поберечь себя

для моего банкета.

Переходят к десерту, Франц Журден поднимается и читает

телеграммы из Бельгии, Голландии, от «гонкуровцев» Ита

лии – Камерони и Витторио Пика – и Германии; в числе дру

гих приветствий – две строчки Георга Брандеса: «Сегодня все

скандинавские писатели присоединяются ко мне, когда я вос

клицаю: «Слава писателю-родоначальнику!»

607

И среди этих телеграмм – поздравление от одного цветовода

из Гарлема, который просит разрешения дать мое имя новому

гиацинту.

Еще и еще письма и телеграммы от друзей – французских

писателей, которые не смогли присутствовать на банкете: пись

ма и телеграммы от Сюлли Прюдома, Кларети, Филиппа Жил-