Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 53 страниц)

существо возле тебя – это лучшее, что может быть в жизни».

Сегодня утром Пуше увел меня в отдаленную аллею сада и

посвятил в подробности кончины Флобера: «Он умер не от апоп

лексического удара, у него был припадок эпилепсии... Вы, ве

роятно, знаете, что в молодости он был подвержен таким при

падкам... Путешествие на Восток как будто излечило его... Це

лых шестнадцать лет он не болел. Но вот, из-за неприятностей,

связанных с делами племянницы, припадки возобновились...

В субботу он скончался от припадка эпилепсии... Да, все симп

томы, пена на губах... Подумайте только, его племянница хотела

заказать слепок с руки, но это оказалось неосуществимым:

руку нельзя было разжать, так сильно свело мышцы... Если бы

я был тут и сделал ему искусственное дыхание, может быть, его

удалось бы спасти...

До чего же тягостное чувство охватило меня при входе в ка

бинет покойного... На столе возле рукописи лежал его носовой

платок, на камине – табачная трубка с пеплом, на полке – из

книжного ряда выступал небрежно поставленный томик Кор¬

неля, очевидно, накануне Флобер читал его».

Погребальное шествие пускается в путь; пыльной дорогой,

по склону холма мы поднимаемся к церкви, – к той церкви,

куда весной ходила исповедоваться госпожа Бовари и где на

низенькой ограде старого кладбища шалили – вот как и се

годня – сорванцы, которым попадало от аббата Бурнисьена.

Как раздражают на похоронах эти неизменно возникающие

многочисленные репортеры, которые, зажимая в левой руке

277

блокнот, наспех заносят туда, безбожно все путая, назва

ния местностей и имена присутствующих. Но еще того больше

раздражает меня присутствующий здесь Лаффит, директор га

зеты «Вольтер» *, который только что положил себе в карман

сорок тысяч франков, – он сопровождает усопшего в последний

путь, уж конечно, с какой-то корыстной целью. Среди журна

листов, приехавших сегодня утром, я замечаю и Бюрти, кото

рый счел нужным примазаться к этим похоронам, – как он счи

тает нужным примазываться ко всему, что сулит хоть какую-

нибудь выгоду. Ему удалось даже, пробравшись в первый ряд,

подержать в течение нескольких минут кисть похоронных

дрог, – при этом рука его была обтянута черной перчаткой,

только что заимообразно взятой у меня.

Выйдя из церкви, мы направляемся под палящим солнцем

по нескончаемой дороге к величественному кладбищу Руана.

Беспечная толпа, которой успела наскучить длительная церемо

ния, уже помышляет о пирушке после погребения. Слышны раз

говоры о камбале по-нормандски, о молодых утках с померан

цевой корочкой – блюдах заведения Меннеше, а Бюрти бро

сает: «К девочкам», – игриво жмуря глаза, как похотливый кот.

Вот и кладбище в благоухании боярышника, расположенное

высоко над городом, который в лиловатых тенях низины выгля

дит аспидно-серым.

После того как гроб окропили святой водой, вся эта жажду

щая развлечений публика, со смехом и вольными шутками,

устремляется вниз – к городу. Мы трое – Доде, Золя и я – от

казываемся от участия в кутеже и возвращаемся обратно, бла

гоговейно разговаривая о покойном. <...>

Пятница, 14 мая.

Горько и тяжело было на душе во вторник – день похорон

Флобера, а что еще пошло потом... Муж племянницы покойного,

виновник его разорения, не то что человек, как говорится непо

рядочный в делах, но попросту мошенник (ибо иначе не назо

вешь человека, который присваивает себе двадцать франков,

предназначенные для слесаря) и карточный шулер. Что касается

племянницы, – этой зеницы ока нашего Флобера, то о ней Мо

пассан затрудняется что-либо сказать: она была, есть и будет

послушной игрушкой в руках своего шельмы-мужа, который

полностью подчинил ее себе, что обычно и случается при браке

подлеца с порядочной женщиной.

Словом, вот что происходит в доме после смерти Флобера:

Комманвиль без конца говорит о деньгах, которые можно выру-

278

чить за издания тех или иных произведений покойного, позво

ляет себе двусмысленные намеки по поводу любовной переписки

нашего бедного друга – и все это наводит на мысль, что он соби

рается шантажировать его бывших возлюбленных, еще остав

шихся в живых; он всячески заигрывает с Мопассаном и в то

же время не спускает с него глаз, следит за каждым его шагом,

не хуже полицейского агента. Так оно было до понедельника,

когда ему понадобилось отправиться в Руан, якобы по неотлож

ным делам, и он исчез, предоставив Мопассану и Пуше уложить

в гроб тело покойного, уже тронутое тлением. В день похорон,

под вечер, сразу после обеда, на котором, к немалому удивлению

присутствовавших там Эредиа и Мопассана, Комманвиль упле

тал за пятерых, последний уводит Мопассана в глубь сада, к бе

седке, и тут, в порыве притворной нежности, сжимая его руки,

долго не отпускает от себя, хотя Мопассан, человек сообрази

тельный, порывается уйти, понимая, что за этим что-то кроется.

А тем временем госпожа Комманвиль уделяет особое внимание

Эредиа, – присев с ним в саду, на уединенной скамье, она изли

вается в жалобах, что Максим Дюкан не счел нужным хотя бы

послать ей телеграмму, что д'Осмуа ненадежен, что Золя и Доде

относятся к ней с неприязнью, что меня, правда, она считает

человеком благородным, однако мало еще знает, и в заключение

заявляет ему, что сейчас, в трудную минуту своей жизни, она

так нуждается в преданном друге, человеке из хорошего обще

ства, который оберегал бы ее интересы и защищал от родствен

ников. И вдруг эта женщина, которую Мопассан ни разу в жизни

не видел плачущей, залилась слезами и, словно перестав под

влиянием нахлынувших чувств владеть собой, неожиданно скло

нила голову к груди Эредиа, – так что у него, как он сам рас

сказывал, мелькнула мысль, что он должен застыть как истукан,

а не то она тут же бросится ему на шею; дальше продолжалось

в том же духе: госпожа Комманвиль, сняв перчатку, положила

руку на спинку скамьи, у самого лица Эредиа, как бы вызывая

его на поцелуй. Спрашиваешь себя: что это, настоящая любовь

с первого взгляда, которой в минуту слабости и смятения не

могла противиться женщина, вспышка искреннего чувства,

быть может уже назревавшего с некоторых пор в ее душе? Или

же – что, пожалуй, ближе к истине – это всего лишь притвор

ная страсть, разыгранная с ведома супруга, ради того, чтобы

приобрести власть над чистым душою молодым человеком, со

блазнив его возможностью обладания, и незаметно впутывать в

мошенничества всякого рода, затеваемые супругами против дру

гой ветви наследников?

279

Ах, бедный мой друг Флобер! Вокруг твоего безгласного тела

собрались лишенные души двуногие механизмы, разыгрываются

мелкие страстишки, которые могли бы послужить тебе ценными

человеческими документами для романа о провинциальных

нравах!

Воскресенье, 23 мая.

Поразительно, что как только где-нибудь всплывет фальши

вое дарование, объявится фальшиво-благородная личность или

пустят с торгов фальшивые ценности, как «Фигаро» * тут же

принимается трубить об этом даровании, об этой личности, об

этих ценностях, и притом даже не за деньги, а чуть ли не с ис

кренней благоговейной верой.

Вторник, 8 июня.

До чего же мне одиноко на обедах у Бребана; я готов думать,

что мое презрение к духовному миру политиканов, сидящих во

круг меня, мое презрение к личностям такого рода, как Ренан

и Сен-Виктор, угадывается моими сотрапезниками, вызывая с

их стороны ледяное равнодушие. И мне становится грустно,

когда я вспоминаю о светлых умах прошлого, на смену которым

пришли теперь мелкие умишки, пришли люди вроде братьев

Лиувиль, этих, на мой взгляд, характернейших представителей

провинциальной медиократии, которая в данный момент управ

ляет Францией.

Пятница, 11 июня.

Сегодня, после двадцатипятилетней разлуки, я снова пови

дался со своим кузеном, маркизом де Вильдей, с тем самым ку

зеном, который вместе со мной и Жюлем начинал свою литера

турную деятельность, с тем кузеном, который когда-то, промо

тав за два года восемьсот тысяч франков наследства, вынужден

был некоторое время зарабатывать себе на хлеб продажей газет

на улицах Мадрида.

Да, это он самый, чернявый, теперь уже, правда, чуть тро

нутый сединой, приземистый человечек, любитель ходить на

охоту в Венсенский лес. И смех у него прежний, смех насмеш

ливого мальчугана, скрывающий нерешительность или сму

щение.

Он исколесил земной шар вдоль и поперек, перепробовав,

после издания «Молнии» и «Парижа», множество своеобразных

профессий. Он строил сахарный завод возле Эскуриала, прокла

дывал в Марокко железную дорогу, проводил в Южной Америке

280

телеграфные линии. Он представляется мне каким-то дельцом-

авантюристом; в его речах глубоко правдивые суждения чело

века большого жизненного опыта чередуются с хвастливым

враньем школьника: по его словам, он был под Седаном, нанялся

в митральезный батальон во время осады Парижа, принимал

участие в манифестации на улице Мира * и т. п. и т. п.

В сущности, мне было приятно повидаться с ним, однако

хорошее впечатление портило то, что он отказывался пролить

свет на некоторые неясные стороны своей жизни и при этом

загадочно посмеивался. Так, например, он называет себя теперь

Карлосом де Вильдей. Спрашивается – почему не маркизом

Шарлем де Вильдей?

Среда, 3 августа.

Образ моего брата, исчезнувший было из моих сновидений,

снова является мне.

Четверг, 16 августа.

<...> Сколь многие народолюбцы извлекали из этой своей

«любви» двадцать пять, пятьдесят, семьдесят пять, триста, а то

и все пятьсот процентов выгоды! В сущности, мне известен в

данный момент только один человек, который любил народ ис

кренне и бескорыстно: это Барбес.

Пятница, 27 августа.

Сегодня во время приступа мигрени «Актриса Фостен» во

рвалась в мое сознание, и лихорадка творчества тотчас овладела

мной.

Четверг, 2 декабря.

«Человеческая комедия» – название, подходящее в такой же

мере комедии, созданной карандашом Гаварни, как и комедии,

созданной пером Бальзака. < . . . >

Современная жизнь с ее сложностью сделала юношу серьез

ным, озабоченным, даже невеселым. Но почему же современная

девушка – такая насмешница, такая зубоскалка? <...>

Среда, 14 декабря.

Сегодня меня навещает Золя. Он входит в комнату, по сво

ему обыкновению, с растерянным, даже несколько мрачным

281

выражением лица; право, этот сорокалетний мужчина пу

гает вас своим видом, – он выглядит чуть ли не старше меня.

Он опускается в кресло, охая и жалуясь, как ребенок, на

боли в пояснице, на песок в моче, на сердцебиения, затем заго

варивает о кончине матери, о том, как пусто стало теперь в

доме, и в словах его, хотя он, конечно, поглощен своей скорбью,

проступает страх за себя самого. А когда он заговаривает о ли

тературе, о новых своих замыслах, он уже совсем не может

скрыть боязни, что не успеет их осуществить.

По-видимому, жизнь так и устроена, чтобы никто не мог

быть счастлив: передо мной человек, чье имя гремит по всему

миру, чьи книги расходятся сотней тысяч экземпляров, человек,

который, быть может, больше других авторов вкусил при жизни

шумную славу, – и, однако, его недомогания, ипохондрический

склад характера делают его несчастнее, угрюмее и сумрачнее

самого что ни на есть обойденного судьбой неудачника! < . . . >

ГОД 1881

Суббота, 1 января.

В моем возрасте просыпаешься в день Нового года с тревож

ной мыслью: «Проживу ли я этот год до конца?»

Долго был в гостях у Ниттисов и обедал у Беэна.

Воскресенье, 2 января.

<...> Все эти дни я счастлив, – счастлив, как слегка опья

невший ребенок. Мое тело – невесомо, а в голове необыкновен

ная легкость и ясность. Я унесся в мир «Актрисы Фостен», и это

радует меня, доказывая, что механизм моего воображения еще

работает.

Вторник, 4 января.

< . . . > Временами стиль произведений Готье и Флобера ка

жется мне пышным и тяжелым погребальным покровом.

Суббота, 29 января.

Сегодня премьера «Нана». Обедаю у Ниттиса, пригласившего

меня в свою ложу. Во время десерта появляется, также пригла

шенный к обеду, Дега с торжественно-похоронным выраже

нием лица; он только что присутствовал на распродаже вещей

своего усопшего друга Дюранти и, весьма довольный, как душе

приказчик покойного, тем, что вещи шли по очень высоким це

нам, сообщает Ниттису тоном соболезнования, но бросив на него

исподтишка злорадный взгляд:

– Твой эскиз продан только за двести франков.

– Почему же так?

283

– Видишь ли, он был куплен в самом конце распродажи,

все уже устали, всем уже надоело, на вещи уже не было спроса.

Меня, правда, поддержали присутствующие друзья, а не то...

Любопытно было наблюдать за поведением этого Тартюфа,

который, обедая у своих друзей, в то же время не упускал слу

чая с соболезнующим и участливым видом вонзить ядовитую

шпильку в сердце того, кто радушно пригласил его к себе в дом.

Но вот мы и в зале Амбигю. В пьесе сильно чувствуется

рука Бузнаха *, хотя и сам Золя немало над ней поработал. Что

касается натурализма в постановке этой пьесы, то натуралисти

ческий театр пока не нашел ничего лучшего, как дать на сцене

настоящую воду, которая течет по цинковому желобу, и вос

произвести при помощи музыкальной шкатулки стоимостью в

четыреста франков соловьиное пение.

Публика, в общем, настроена беззлобно, хотя и несколько

игриво. После третьего действия захожу к г-же Золя, которая

сидит вся в слезах – я не сразу замечаю это в полумраке ложи

бенуара, – и на мои слова, что я не вижу у публики недобрых

намерений, бросает мне шипящим тоном: «Как, Гонкур, вы на

ходите эту публику дружелюбной? Вы, однако, нетребователь

ны!» – после чего я покидаю ее ложу.

Спектакль продолжается то под аплодисменты, то среди

смешков и иронических замечаний. После одной картины, очень

хорошо принятой, я снова захожу к госпоже Золя, и она, сразу

повеселевшая, трогательно просит у меня прощения. Любо

пытно было бы написать этюд о переживаниях писательского

семейства в день премьеры!

В последнем действии есть одна сцена, потрясающая зрите

лей: пустая комната в «Гранд-отеле», в которую проникают

снаружи звуки легкомысленной бальной музыки; в глубине тем

неет одинокая кровать, и оттуда доносится крик невидимой зри

телю умирающей женщины: «Пить! Дайте пить!»

Занавес падает под громкие аплодисменты *. Мы выходим на

лестницу, где за минуту перед тем Массен кричала Деллесару:

«Ставь же мне на лицо волдырь!» Мы заходим в кабинет дирек

тора, где сидит у стола Бузнах с видом нахохлившегося кор

шуна. Все поздравляют друг друга, целуются, но среди всеоб

щего оживления слышно, как г-жа Золя упрекает своего супруга,

не позаботившегося заказать ужин. Золя, весь какой-то обмяк

ший, оправдывается: «Ты же знаешь, я суеверный, закажи я

ужин заранее, пьеса наверняка провалилась бы!»

И вот мы, натуралисты, мужчины и дамы, всей компанией

выйдя из театра, направляемся к Бребану и сидим там до четы-

284

рех часов утра за одним из тех ужинов, завершающих театраль

ные премьеры, которые обычно из-за накопившейся усталости,

волнений пережитого дня и нависающих над каждым из нас

забот дня завтрашнего, проходят на удивление серо и бесцветно,

без подъема и без истинного веселья.

Во время ужина мы услышали типичное словцо Золя. Когда

к нашему столу подошел Шабрийя, ужинавший с актерами,

Золя встретил его фразой: «Ну как, спасли мы кассу?»

Суббота, 12 февраля.

Сегодня вечером возобновляем традицию обедов *, участни

ками которых были Флобер, Золя, Доде и я.

Золя, заведя речь о возможном разорении четы Шарпантье,

говорит, что уже мысленно видит супругу издателя в квартире

на четвертом этаже одного из домов на улице Мартир, где она

принимает каких-нибудь заурядных людишек, потчуя их сиро

пом из крыжовника, в то время как муж ее в ближайшем кабаке

дует пиво целыми кружками.

Заведя речь о писателях, он говорит, что Сеар – это голый

разум, а Гюисманс всего лишь аппарат, регистрирующий ощу

щения *. <...>

Воскресенье, 13 февраля.

Любопытное совпадение: я вывожу в моем романе бирже

вика, наделив его фамилией Жакмен, взятой из какого-то ката

лога торгов XVIII века и принадлежавшей ювелиру короля Лю

довика XV. И вот сегодня г-н Пуассон, биржевой маклер, лю

безно согласившийся прослушать написанный мною отрывок и

указать на ляпсусы, которые я, как человек мало знакомый с

делами Биржи, мог допустить, замечает мне:

– И вы выводите его под настоящим именем?

– Как так?

– Да здесь не только имя... Он дан весь целиком. Его гру

бость... его напористость в делах и азартный темперамент повы

шателя...

Оказывается, сам того не ведая, я дал живой портрет бирже

вика, скончавшегося полтора года тому назад, притом под его

настоящей фамилией. < . . . >

Пятница, 18 февраля.

<...> В будущие времена, в века, когда искусство станет

достоянием всего народа, обнаружится один страшный изъян в

285

творчестве Золя и Доде – они полностью лишены понимания

искусства, великого и малого, пластического и прикладного.

Вторник, 1 марта.

< . . . > Валлес нянчится со своей озлобленностью, лелеет и

холит ее, разжигает ее, никогда не расстается с ней, поддер

живает ее кипение, понимая, что без нее он уподобится тенору,

утратившему свое нижнее до.

Да, скажем прямо, когда вы пристраиваетесь к чистому ли

сту бумаги с мыслью еще неясной, зыбкой, расплывчатой, а вам

предстоит покрыть этот чистый лист черными закорючками, ко

торые дадут кристаллизацию – точную, логичную, незыбле

мую – той туманности, что клубится в вашей голове, эти пер

вые часы работы поистине тягостны, поистине мучительны.

Суббота, 12 марта.

<...> Вольтер очень остроумен, но это остроумие старухи

XVIII века; никогда не блеснет у него мысль, в какой-то мере

родственная мысли Паскаля, мысли Бэкона или другого вели

кого философа.

Вторник, 16 марта.

<...> «Бувар и Пекюше» – странный замысел! В течение

пяти-шести лет усердно собирать все глупости, какие попа

даются в книгах, чтобы создать из них свою книгу.

Среда, 6 апреля.

У Ниттиса я читаю начало моей «Актрисы Фостен» в присут

ствии супругов Золя, Доде, Эредиа, Шарпантье и молодых писа-

телей-реалистов. Я сильно удивлен: зарисовки с натуры, главы

документированные, построенные на пристальном изучении

жизни, почему-то не доходят. Зато страницы голого вымысла, на

мой взгляд не особенно удавшиеся, захватывают маленькое

общество. Золя решил даже, что грек Анастазиадис взят мной

из жизни. <...>

Вторник, 12 апреля.

Сегодня я, плача, как ребенок, сочинял для «Актрисы Фо

стен» письмо Бланшерона перед самоубийством; но ударит ли

оно по нервам читателя так, как ударило по моим? <...>

286

Воскресенье, 15 мая.

Хотя я сам писатель совсем иного склада, однако наиболее

любимые мною современные авторы – это Генрих Гейне и Эд

гар По. В сравнении с их мощным воображением, у нас у

всех воображение коммивояжеров. <...>

Любопытные акварели у Гюстава Моро, – акварели юве-

лира-поэта, тускло поблескивающие краской, словно патиной

сокровищ «Тысячи и одной ночи».

Воскресенье, 22 мая.

Сегодня вечером в загородных садах царит веселье, и мне не

вольно вспоминаются былые воскресенья, когда брат был еще

жив.

Вторник, 31 мая.

<...> О, как трудно дается мне теперь композиция романа!

На двенадцать рабочих часов у меня приходится лишь три часа

полноценных. Ленивое утро, занятое курением, отправкой сроч

ных писем, корректурой, – только затем я берусь за свой план,

переворачиваю его, то так, то этак, раскладывая листки по столу.

После второго завтрака и долгого курения бумага покрывается

нескладными фразами, все как-то не клеится, злишься на самого

себя, появляется малодушное желание бросить все это.

Наконец, часам к четырем, втягиваешься в работу, картины

и мысли теснятся в сознании, образы персонажей вырисовы

ваются, фразы без усилия льются из-под пера до самого обеда,

до семи часов вечера. Но так оно получается при условии, что

мне не надо никуда идти и работе не будут мешать мысли о

переодевании, о приведении себя в порядок. Затем часов до

одиннадцати я пересматриваю сделанный отрывок – черкаю,

подчищаю, подправляю, редактирую и обкуриваю его бесчислен

ным множеством сигарет.

Среда, 8 июня.

Улицы Парижа с их беспорядочным, суетливым кишением

напоминают растревоженный муравейник, на который насту

пили ногой. Мое воображение пугают эти толпы, снующие взад

и вперед. Париж наших дней представляется мне одним из Ва

вилонов древности в последние дни их существования.

287

Суббота, 11 июня.

Право, субботние обеды у Ниттиса очаровательны.

Как только вы входите, в приотворенную дверь вестибюля

заглядывает хозяин дома и сообщает вам: «Я сам готовлю одно

блюдо!» – щелкнув при этом языком, подобно Пьерро-поваренку

из пантомимы, и помахав вам рукой, вместо того чтобы протя

нуть ее.

Мы снова видим его в столовой, где, стоя у большого блюда,

он перемешивает макароны или что-то добавляет в рыбный суп.

Мы садимся за стол в приподнятом настроении, чувствуя себя

среди друзей, понимающих друг друга с полуслова. Веселье вы

ливается в безобидное дурачество, шалости, сумасбродные вы

ходки, вольные, но изящные остроты. В доме царит благодушие.

Пообедав, переходим в мастерскую и, любуясь японскими

гравюрами, развешанными по стенам, покуривая сигареты, нас

лаждаемся прекрасными звуками классической музыки, какой-

нибудь сонатой Бетховена, переворачивающей все духовное

нутро. < . . . >

Среда, 15 июня.

Иду во Французский театр, чтобы рассмотреть уборные

актрис, прежде чем описывать уборную Фостен.

Эти любопытные уборные – яркое свидетельство вкусов пуб

лики, пристрастия к стилю рококо в обстановке нашего вре

мени и, я уверен, совсем не похожи на уборную мадемуазель

Марс.

Вот уборная мадемуазель Ллойд, выдержанная в стиле бу

дуара кокотки: камин с золоченой решеткой, украшенный тер

ракотовой статуэткой, потолок с порхающими амурами, кисти

Вуаймо, китайские тарелки, прикрепленные к обивке стен, —

и небольшая комнатка специально для переодевания, с зеркаль

ными стенами и потолком.

Вот уборная крошки Самари, говорящая о том, что ее хо

зяйка – женщина богемного склада: потолок весь из японских

вееров, прикрепленных к белой раме, эскизы Форена, неряшли

вый, заваленный всякой всячиной туалетный столик.

Уборная Мадлены Броан, похожая на комнатку скромной

женщины буржуазного круга сороковых годов, – старомодное

изящество, ситцевая обивка, фотографии в рамках.

Вот уборная Круазет – в ней царит строгая роскошь: изящ¬

ный туалетный столик и стулья с инкрустацией из золоченой

бронзы, на стенах и на портьерах шелк необычных оттенков,

только что введенных в моду знаменитыми драпировщиками.

288

Из уборных мужского состава труппы заслуживает внима

ния уборная Коклена-старшего, напоминающая мастерскую ху

дожника, – диваны обиты цветастой тканью, стены сплошь за

вешаны эскизами. А уборная Коклена-младшего, с разбросан

ными где попало открытыми баночками кольдкрема, – это ком

ната убогой гостиницы в небольшом провинциальном городке.

Занятна и уборная Делонне, где он с детской наивностью выста

вил напоказ все свои трофеи: вышитые подушечки, венки из

искусственных цветов, мраморный бюст, обвитый гирляндой, —

на концах ее пыльных лент начертаны золотыми буквами роли,

исполнявшиеся им в разных провинциальных городках. <...>

Понедельник, 20 июня.

Сегодня супруги Доде, супруги Шарпантье и я сам отправ

ляемся на денек к Золя, в Медан.

Золя встречает нас на станции в Пуасси. У него очень до

вольный, даже несколько лукавый вид, и, как только мы расса

живаемся в экипаже, он восклицает: «Я написал двенадцать

страниц нового романа... * Двенадцать страниц – это не

шутка!.. Это будет одно из самых сложных произведений, сде

ланных мною до сих пор... там семьдесят персонажей». Разго

варивая, он помахивает невзрачной на вид книжкой, – оказы

вается, это «Поль и Виржиния» в дешевом стереотипном изда

нии, он захватил ее для чтения в дороге.

Его дом – это безрассудное, нелепое приобретение; сейчас

Золя уже вложил в него свыше двухсот тысяч франков, а он все

еще выглядит на семь тысяч франков – его покупную цену.

Мы поднимаемся по лестнице, крутой, как стремянка, а чтобы

проникнуть в ватерклозет через низенькую, как у буфета,

дверцу, приходится впрыгивать туда чуть ли не на корточках,

как в пантомимах Дебюро.

Рабочий кабинет хорош, ничего не скажешь, – он просторен,

с высоким потолком; однако впечатление портит нелепое убран

ство: много всяческой романтической дребедени, фигур в доспе

хах; на камине, посреди комнаты, начертан девиз Бальзака:

«Nulla dies sine linea» 1, a в углу стоит орган-мелодиум нежней

шего тембра, на котором автор «Западни» любит поиграть вече

рами.

Сад – всего лишь две маленькие, узенькие полоски земли,

одна из которых возвышается над другой футов на десять, они

1 Ни дня без строчки ( лат. ) .

19 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

289

уходят к полю, туда, где пролегает железная дорога; за путями

еще несколько клочков земли, тоже, если не ошибаюсь, принад

лежащие Золя, так же как и островок площадью в пятьдесят ар-

панов, расположенный на реке, замыкающей горизонт.

Завтракаем весело и отправляемся на этот островок, где над

только что отстроенным шале еще работают художники; входим

в просторную, изящную в своей простоте, неоштукатуренную

комнату с монументальной, сделанной с большим вкусом израз

цовой печью.

Возвращаясь к обеду, мы с Доде чувствуем, что в предзакат

ный час этот пустой сад, без деревьев, этот пустой дом, без де

тей, навевают на нас грусть.

За обедом разговор заходит о книге Валлеса «Бакалавр»,

о которой Золя недавно писал в «Фигаро» *. С большой горяч

ностью он оправдывается перед нами за эту статью; заявляет,

что в книге Валлеса все сплошная выдумка и ложь, нет изуче

ния человека, и повторяет два-три раза с каким-то забавным

возмущением: «Для меня Валлес – конопляное семя... да, да,

именно конопляное семя!»

Кстати, о ночевке Валлеса у Золя: он отказался надеть ноч

ную сорочку и спал голым. В этой комической подробности он

сказался целиком: таков он и в литературе, – любитель ого

ляться.

На письменном столе Золя я замечаю чистенький, явно еще

никем не читанный экземпляр «Рене Мопрен». «Да, да, – под

тверждает Золя, перехватив мой взгляд, – прежде чем сесть за

свою книгу *, мне захотелось перечесть все, что написано дру

гими на ту же тему».

Понедельник, 27 июня.

Обед у Шарпантье. Альфонс Доде, этот очаровательный рас

сказчик, с таким мастерством изображает в лицах разные коми

ческие истории, что я забыл о времени; когда же я наконец под

нялся и спросил, пробило ли одиннадцать, то услыхал, что уже

час ночи.

Четверг, 30 июня.

Истинные знатоки искусства – это люди, которые заставили

вас принять как прекрасное то, что всеми прежде считалось не

красивым, заново открыв или воскресив красоту какого-либо яв

ления или предмета. Только они истинные знатоки искусства,

остальные – всего лишь слуги или слепые последователи гос

подствующих вкусов и моды. <...>

290

Воскресенье, 10 июля.

Сегодня кто-то мне сказал, что прочел извещение о кончине

Сен-Виктора. В последнее время наши отношения были испор

чены, и у меня имелись основания не слишком его уважать... Но

долгие годы он был моим литературным собратом, его ум и об

разование пленяли меня. Я мысленно уношусь от текущих дел

в прошлое, в наше общее прошлое, и так ясно представляются

мне и мой друг и его дочь – я снова вижу ее младенцем, в день

ее появления на свет, – голый детеныш на руках у матери, осве

щенный пламенем камина.

Вторник, 20 июля.

< . . . > Как прекрасны павлины, когда они клюют струйки

воды, вытекающие из шланга для поливки. < . . . >

Пятница, 12 августа.

Каждый день, присаживаясь к письменному столу, я вну

шаю себе: «А ну-ка, вытяни из своего мозга еще одну главу!» —

но при этом самочувствие мое всегда бывает отвратительным —

словно у человека, которого каждый день заставляли бы по

немногу отдавать свою кровь для переливания.

Воскресенье,14 августа.

Я не ем, не сплю, только без конца работаю и курю – образ

жизни, благоприятствующий литературному творчеству, но от

нюдь не здоровью. < . . . >

Среда, 17 августа.

< . . . > Трогательная деталь из жизни Парижа. На одной

улице, где живут бедняки, собирают деньги, чтобы дать возмож

ность старику-соседу, которого все здесь знают и любят, обра

титься за консультацией к Шарко; и когда собрано сто франков,

один из обитателей этой улицы, одетый поприличнее других, от

правляется вручить их знаменитому врачу.

В сущности, и Расин и Корнель всего лишь переложили в

стихи произведения других народов – греков, римлян, испан

цев. Сами же они ничего не нашли, не выдумали, не создали.

Кажется, мне первому принадлежит это открытие.

19*

291

Воскресенье, 21 августа.

Иногда, бросая перо, – а сейчас я бросаю его, кончив главу,

в которой старался передать свою полную сломленность после

смерти брата *, – я невольно говорю вслух: « Не бойся, мой

родной, я еще держусь... А нам вместе удалось подорвать

столько устарелых верований, – да еще во времена, когда для

этого требовалась смелость, – что не может не наступить в два

дцатом веке день, когда кто-нибудь скажет: «Ведь все это сде

лали они!»

Сегодня вечером состоятся выборы Собрания *, которое воз

главит похороны старой Франции, и я направлюсь на Бульвары

посмотреть, что там происходит. Толпа ротозеев, ничуть не оза

боченных исходом сражения; ловлю обрывки фраз: «О, я, я не

голосую»; или: «Говорят, он обошел его на две головы». Скопле

ние народа перед фасадом редакции «Голуа», на котором выве

шен список кандидатов, залитый ярким светом. Шумные воз

гласы «Да здравствует» у здания «Бьен Пюблик», где на бал

коне вывешен светящийся транспарант: Гамбетта избран.

Вторник, 30 августа.

Гамбетта – точно птица с подшибленным крылом; увы! утра

ченную популярность, как и утраченную девственность, не вос

становишь.

Четверг, 8 сентября.

Позавчера я купил гобелен квадратной формы с вытканными

на бледно-голубом фоне лангустами, очень красивый, но упрятал

его подальше и превозмогаю искушение полюбоваться на него,

чтобы не отвлечься от романа, от отрывка, над которым рабо

таю.

Пятница, 16 сентября.

Доде, бесспорно, очень талантлив, но его наблюдатель

ность – это поверхностная наблюдательность, пригодная лишь

для сочинителя комедий.

Понедельник, 10 октября.

Я ни разу не заканчивал романа, – вот он, подводный ка

мень, грозящий каждому, кто избрал ужасное ремесло писа-

теля-реалиста, – ни разу не заканчивал романа без такой мысли:

292

«Может быть, мне грозит суд, а может быть, дуэль...» Смею ска

зать, что презираю успех, какого добиваются иные писатели, —

успех, достигнутый разоблачением интимной жизни современ

ников; но все же персонажи моих книг – это живые люди, с ко

торыми мне приходилось близко соприкасаться, и как бы ис