Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 53 страниц)

Розовый плакат предлагает гражданам стать хозяевами со

рока миллиардов, принадлежащих империалистам. И, как бы

считая эту сумму слишком малой для того, чтобы удовлетво

рить аппетиты населения, человек, подписавший плакат, объ

являет, что 7,5 миллиона семей владеют всего десятью мил

лиардами, в то время как 450 тысяч семей финансистов и

крупных промышленников имеют четыреста миллиардов, приоб

ретенных, конечно же, мошенническим путем. Плакат этот —

сокровенная суть секретной программы Коммуны! Разве я не

вижу уже теперь, как эти люди сидят со своими женами у нас

на бульваре и, глядя на наши особняки, громко говорят: «Когда

будет основана Коммуна, мы неплохо устроимся в этих особня

ках!»

Трагический эпизод этих дней. Несколько дней назад, вече

ром, кто-то позвонил к Шарлю Эдмону. Он открыл и увидел

женщину с совершенно седыми волосами, которую он в первую

минуту не узнал. Это была Жюли, его жена! За несколько дней

до восстания она уехала в Бельвю и увезла туда свою умира

ющую мать и служанку. В Нижнем Медоне шли бои. Четверо

жандармов сражены возле ее сада. Это раненые, которых надо

подобрать и выходить! Подвал дома превращается в лазарет,

где старушка умирает. Мэрии не существует, и невозможно

получить разрешение на похороны. Наконец, через два дня,

в Медон посылают девочку, которая возвращается с разреше

нием, с гробом и священником. Но ни носильщиков, ни могиль

щиков нет. Ночью они пускаются в путь – священник и две

женщины несут гроб. Невдалеке падает и рвется снаряд. Гроб

брошен, и все трое плашмя ложатся на землю. Второй снаряд,

третий, и каждый раз все повторяется снова. На кладбище они

рассчитывали воспользоваться киркой могильщика. Кирки нет.

Женщинам пришлось поставить гроб в какой-то угол, и они ру

ками и ножницами наскребли земли, чтобы хоть немного засы

пать гроб. Все это происходило под звуки ужасающей ружейной

и пушечной пальбы, не прекращающейся в последние дни.

128

Выходя от Шарля Эдмона, я услышал откуда-то снизу го

лос, показавшийся мне голосом проповедника. Заметив узкую

лестницу, я спустился на несколько ступенек и очутился в ча

совне Люксембургского дворца, где со звуками органа слива

лись голоса маленьких девочек – дочерей служащих, и двух

сот или трехсот раненых в серых халатах; при виде их уны

лого и медлительного шествия у меня сжалось сердце.

Во всем квартале, во всех мастерских, во всех читальнях,

прежде переполненных, нет ни души, и я вижу сегодня одно-

единственное юношеское чело, склоненное над книгой.

Снаряды уже красуются в витринах лавок, торгующих ред

костями, и я слышу, как мальчишка, разложивший на тротуаре

свой носовой платок со всякими железками, выкрикивает:

«Осколки снарядов по десять сантимов за штуку». Лавки закры

ваются, и это бедствие приняло такие размеры, что сегодня

закрылась даже кондитерская Герра, у ворот Тюильри.

Вокруг Вандомской площади толкутся на месте выведенные

на марш батальоны, тут и вестовые, готовые вскочить на коня,

и среди всего этого скопища движется огромный экипаж, в ко

тором поблескивают штыки.

Все эти дни живешь в каком-то странном состоянии духов

ной пустоты и физического изнеможения.

Пятница, 21 апреля.

В начале Елисейских полей – группа рабочих, они бесе

дуют, невзирая на канонаду. Разговор идет о нынешней дорого

визне; оратор в центре группы рассказывает, что его отец вер

тел жернова на мельнице. «Он зарабатывал всего пятьдесят су

в день и тем не менее был в состоянии кормить троих детей,

в то время как я, зарабатывая при Империи по пять франков,

едва мог прокормить двоих». Повышение заработной платы не

поспевает за вздорожанием жизни – вот, в сущности, главная

претензия рабочего к современному обществу. Тут я вспомнил,

как мы с братом где-то писали, что диспропорция между зара

ботной платой и дороговизной жизни погубит Империю. «Что

мне с того, что здесь есть памятники, Опера, кафешантаны,

ведь я туда еще ни разу не заглядывал, это мне не по средст

вам». И он радуется тому, что в Париже больше не будет бога

чей; он убежден, что скопление в одном месте множества бо

гатых людей ведет к вздорожанию жизни. Этот рабочий в одно

и то же время глуп и полон здравого смысла.

«Веритэ» сообщает, что завтра или послезавтра, в «Офись-

ель» будет опубликован закон, по которому все мужчины от

9 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

129

девятнадцати до пятидесяти пяти лет, как женатые так и не

женатые, будут призваны *, чтобы выступить против вер-

сальцев. И я попадаю под действие этого закона! Через не

сколько дней мне придется скрываться, как во времена тер

рора! Пока еще, на крайний случай, есть возможность уехать,

но у меня нет на это никакого желания.

Сколь пристрастны люди, принадлежащие к какой-то пар

тии! Я слышал заявление Бюрти о том, что он предпочитает

прусскую оккупацию – версальской! Где же справедливость?

Ведь это говорит человек, который возмущался поведением

эмигрантов. А у последних, когда они призывали на помощь

иностранные державы, были смягчающие обстоятельства – кон

фискация их владений и убийство близких.

Похоронные дроги, подбирающие мертвых, проезжают но

бульвару, восемь черных полотнищ, свисающих с балдахина,

полощутся на ветру, драпируя мрачными складками злове

щую фигуру кучера. У могилы моего брата, на кладбище Мон

мартр, ружейная пальба и канонада кажутся совсем близкими,

словно грохочут в самом Париже. На холме, в той части клад

бища, где похоронены русские и поляки, на могильных плитах

лежат женщины; они прислушиваются к стрельбе и время от

времени привстают, чтобы что-нибудь разглядеть.

Канонада снова настигает меня – сегодня она ужасна – на

террасе Тюильри, у самой реки. Время от времени, потревожен

ный шумом, сюда поднимается какой-нибудь гревшийся на сол

нышке рантье в фуражке, но пьяный национальный гвардеец

потоком грубого красноречия тотчас же сгоняет его вниз, на

Птит-Прованс *.

Впрочем, уехать невозможно, ибо время от времени кажется,

будто наши друзья-враги уже так близко, что даже спраши

ваешь себя, не вступили ли они в город, и ждешь, что среди

паники, охватившей гвардейцев, в трескотне ружейных выстре

лов под Триумфальной аркой вот-вот покажется головная ко

лонна версальцев. Но весь этот ужасный шум стихает, а никто

не показывается, и ты бредешь домой, говоря себе: «Ну что ж,

значит, завтра!» А это завтра все не приходит...

Понедельник, 24 апреля.

<...> Сегодня вечером перечитывал «Исповедь сына ве

ка», – мне удалось отыскать ее первое издание. У меня есть уже

первое издание «Сладострастия», и хотелось бы заполучить

также «Мадемуазель де Мопен» и «Лелию». Эти книги пред-

130

ставляются мне особенно любопытными; в них содержится ана

лиз Неутолимости – болезни, которою в наше время страдает

разум.

Воскресенье, 30 апреля.

Отвергая соглашение *, Тьер и Дюфор вполне последова

тельны. Что сказать о журналистах, если они в одном столбце

предлагают вступить в соглашение с людьми, к которым в

другом столбце требуют применить ту или иную статью уголов

ного кодекса?

Сегодня, в редакции «Тан» я снова встретил Клемансо.

Я уже не вижу в нем ничего сатанинского. Это просто желу

дочный больной, который говорит умно, даже одухотворенно,

с несколько нервным юмором, в духе Пале-Рояля *. Рядом с

ним – Флоке, похожий на болтливого аптекаря. Это заурядный

и вульгарный торговец изречениями Пале-Рояля – многослов

ный пустозвон.

Сегодня воскресный Париж, лишенный своих пригородов и

кафешантанов на открытом воздухе, проводит вечер на Ели

сейских полях, – все стекаются сюда, привлеченные канона

дой, словно фейерверком.

Впрочем, гражданская война придает всему широкий раз

мах. Сегодня вечером пушки и митральезы не смолкают ни на

минуту. По небу, покрытому тучами, над еще не успевшими

одеться зеленью скелетами вязов на Елисейских полях, в сто

рону Терна плывет красное облако, окрашенное разгорающимся

пламенем пожаров, которые уничтожают дома. Женщины, сто

ящие темными группами, проклинают под впечатлением этой

зловещей картины пруссаков из Версаля! Ораторы со слезой

в голосе и с ошибками в речи разглагольствуют об эксплуата

ции рабочих. И пьяницы кричат «Долой воров!» прямо в лицо

встречным буржуа.

Понедельник, 1 мая.

Войска возвращаются из Исси и проходят по бульвару, пред

варяемые веселой музыкой и радостной сутолокой, которая

резко контрастирует с жалким и подавленным видом этих

людей. В их рядах шагает женщина с ружьем на плече. Сзади

едут два воза, доверху заваленные ружьями. В толпе говорят,

что это оружие раненых и убитых.

Воскресенье, 7 мая.

В это жестокое время я мысленно оглядываю свою печаль

ную жизнь и все ее скорбные дни.

9*

131

Я вспоминаю годы, проведенные в коллеже, более суровые

для меня, чем для других, из-за того чувства независимости,

что всегда заставляло меня драться с мальчиками, более силь

ными, чем я, или обрекало на своего рода карантин, на кото

рый желторотые тираны подбивали трусливых подростков.

Я думаю о своем призвании художника, о призвании уче

ника Архивно-палеографической школы, от которого мне потом

пришлось отказаться под нажимом матери. Я снова вижу себя

студентом, клерком адвоката без гроша в кармане, вынужден

ным довольствоваться низменной любовью, живущим особня

ком среди друзей и товарищей, заурядных, пошлых мещан, ко¬

торые решительно не понимали мучивших меня артистических

и литературных устремлений и утешали меня зрелой отеческой

мудростью.

И, наконец, я, никогда не знавший толком, сколько будет

дважды два, всегда так робевший перед цифрами, вдруг ока

зываюсь в казначействе и вынужден с утра до вечера склады

вать и вычитать – за эти два года мысль о самоубийстве не раз

искушала меня.

Наконец я, казалось, достиг независимости, зажил свободной

жизнью и занялся любимым делом. Наконец для меня началось

счастливое существование бок о бок с моим братом. И что же?

Не прошло и шести месяцев после моего возвращения из Аф

рики, как меня свалила дизентерия, два года продержавшая

меня между жизнью и смертью и оставившая в таком состоя

нии, что я не знал с тех пор ни одного вполне благополучного

дня. Мне выпала великая радость – возможность отдавать себя

работе, для которой я рожден. Но я живу среди таких нападок,

такой бешеной ненависти, какой – могу сказать с уверенно

стью – не вызывал к себе ни один писатель нашей эпохи. Мно

гие годы прошли в борьбе, и в итоге у моего брата начались

серьезные приступы печени, а у меня появилась опасная бо

лезнь глаз. Затем мой брат заболел, очень тяжко заболел, про

мучился целый год, пораженный ужаснейшей болезнью, хуже

которой ничего не может быть для ума и сердца человека, свя

занного тесными узами с умом и сердцем больного. Он умер.

И сразу же после его смерти я, подавленный и обессиленный

утратой, должен пережить войну, нашествие, бомбардировку,

гражданскую войну, которые отозвались на Отейле тяжелее,

чем на каком-либо другом месте в Париже.

Поистине я еще никогда не был счастлив! Сегодня я спра

шиваю себя, предел ли это? Я спрашиваю себя, долго ли еще я

132

смогу видеть, не суждено ли мне вскоре ослепнуть, лишиться

того из моих пяти чувств, которое приносило и продолжает

приносить мне единственную радость в моей жизни.

Парижане, по-моему, просто взбесились. Сегодня я видел

женщину – не из простонародья, – женщину почтенного воз

раста, одним словом, вполне солидную особу из буржуазного

круга; она без всякого повода дала пощечину человеку, ко

торый имел дерзость сказать ей: «Оставьте версальцев в

покое!»

Газетчики кричат, размахивая новой газетой – газетой гос

подина де Жирардена «Реюньон либералы): «Соглашение без

уступок!» Французы – народ простаков, если они смогли взле

леять этого «мыслителя» без мыслей в голове, этого фокусника,

жонглирующего антитезами!

Сегодня вечером я пробрался в церковь св. Евстафия, где

открыли клуб *. На скамье для причта, за столом с двумя

лампами и стаканом подслащенной воды вырисовываются силу

эты четырех или пяти адвокатов. В боковых приделах стоят или

сидят на скамьях любопытные, привлеченные новизной зре

лища. В поведении публики нет ничего кощунственного, мно

гие, входя, инстинктивно берутся за фуражки и опускают

руку, лишь увидев, что здесь сидят в шапках. Это не похоже на

осквернение собора Парижской богоматери в 93 году, здесь пока

еще не жарят селедки на дискосе; * единственно, что под свя

щенными сводами разносится сильный запах чеснока.

Серебристый звон колокольчика – колокольчика служки —

возвещает, что заседание открыто.

В ту же минуту на кафедру поднимается какой-то белоборо

дый; прополоскав себе горло несколькими пуританскими фра

зами, он требует, чтобы собрание приняло следующее предло

жение: «Все члены Национального собрания – Луи Блан,

Шельхер, в той же степени, что и другие депутаты, – равно как

и все остальные должностные лица отвечают своим личным

имуществом за каждого павшего как на стороне Версаля, так и

на стороне Парижа». Таким образом, – сказал он, пускаясь в

объяснения, – какой-нибудь депутат из провинции будет весьма

неприятно удивлен, если крестьянин, которому принесут тело

сына, явится требовать с него причитающуюся ему пенсию.

Предложение это, поставленное на голосование, не было при

нято, по какой причине – не знаю.

Затем поднялся некто в светло-серых панталонах и неистово

заорал, что есть только один путь к победе – террор. Он тре

бовал создания третьего органа власти – Революционного

133

трибунала *, который бы сразу на площади рубил головы

предателям. Это предложение было встречено бурными апло

дисментами клаки, сидевшей вокруг кафедры.

Третий гражданский проповедник, усвоивший фразеологию

Девяносто третьего года, сообщил, что у попов семинарии

св. Сульпидия нашли 10 060 бутылок вина, и потребовал, чтобы

был сделан обыск в домах богачей, где спрятаны большие за

пасы продовольствия. Он закончил свою речь критикой декрета

о ломбарде *, который он нашел недостаточно революцион

ным.

Тут – я хочу быть беспристрастным – на трибуну поднялся

представитель Коммуны в мундире Национальной гвардии и

стал говорить беззлобно и искренне. Прежде всего, он выра

зил свое презрение к «громким фразам, которыми кое-кто пы

тается снискать дешевую популярность», и заявил, что декрет

о ломбарде распространяется лишь на заклады не дороже

двадцати франков, ибо нельзя допускать, чтобы люди брали

ссуды, не зная, как потом их вернуть.

Он добавил, что ломбард – частное владение, и, унося от

туда ту или иную сумму, надо быть уверенным, что сможешь ее

возместить, ибо Коммуна – не грабительское правитель

ство, и люди должны это знать, а вот такие незадачливые ора

торы, как предыдущий, распространяют в народе мысль, будто

Коммуна стоит за раздел имущества и что, мол, всякий, у кого

есть четыре су, обязан два из них отдать.

Затем, перейдя к людям Девяносто третьего года, которыми,

по его выражению, им все время колют глаза, он заявил не без

гордости, что у этих людей была лишь одна забота – военные

действия, а вот если бы им пришлось решать огромные и слож

ные проблемы нашего времени, эти знаменитые люди Девяносто

третьего года оказались бы наверняка не более изобретатель

ны, чем люди 1871 года. И под конец он произнес вполне до

стойные и честные слова: «Какой толк от того, что мы одолеем

Версаль, если мы не сумеем решить социальную проблему, если

рабочий останется в том же положении, что и прежде?»

Потом, очень сурово заклеймив незадачливых ораторов, он

категорически заявил всей этой толпе, которая только что апло

дировала предложению об организации Революционного трибу

нала, что при создании Комитета общественной безопасности

совершенно не имелся в виду террор, ибо Комитет этот был вы

зван к жизни единственно потребностью сосредоточения и

упрощения руководства.

И ей-богу, если бы он не кончил словами, что оружие, кото-

134

рым воюет Версаль, это трусость и предательство, речь его

могла бы произвести впечатление на любого беспристрастного

слушателя. Возле меня кто-то сказал, что этого оратора зовут

Жак Дюран.

Вторник, 9 мая.

Национальные гвардейцы, национальные гвардейцы, нацио

нальные гвардейцы! Новехонькие красные знамена, марки

тантки в нарядных платьях, санитарки, несущие на спине оде

яло, на боку – сумку с перевязочными материалами. Масса

вооруженных людей, толпящаяся на площади Людовика XV.

Я было подумал, что вся эта солдатня выступает, чтобы за

нять укрепления. Но это только смотр, и, видя среди солдат во

оруженных мальчишек, испытываешь чувство возмущения,

чувство протеста.

Воскресенье, 14 мая.

Если я когда-нибудь напишу роман из театральной жизни,

который мы задумали вместе с братом *, если я когда-нибудь

воссоздам психологию актрисы, то главной, доминирующей

идеей этой книги должна стать борьба вульгарных инстинктов,

низменных вкусов, определяемых рождением, натурой, воспита

нием, – со стремлением к изяществу, изысканности, благород

ству – качествами, органически присущими большому таланту,

гению.

У этой книги, возможно, будет оригинальная форма.

Часть первая. – Вот примерно ее канва. Как-то вечером у

меня был разговор об этой женщине, – я видел ее только мель

ком, но она вызвала во мне какое-то влюбленное любопытство.

Быть может, история поцелуя, которым Рашель, одеваясь в

своей уборной, через ширму наградила Сен-Виктора. Разговор

этот я вел на берегу моря, с ее бывшим любовником, практич

ным человеком, политиканом, не чуждым темных махинаций, —

вроде Монгиона. Излияния этого сильного человека, растроган

ного красотой и величием ночи.

Рассказ очень эмоциональный, очень чувственный, очень

плотский, без прикрас. Долгое молчание. Потом, неожиданно,

он берет меня под руку, поднимается ко мне, закуривает си

гару, снимает пальто и нервно шагает по комнате, продолжая

говорить о ней. Он рассказывает, как его внезапно обуял ужас

перед этой женщиной, ему довелось наблюдать, как она кощун

ственно изучала сардонический смех во время агонии своей ма

тери. И под конец он стал развивать идею, что молодой человек

135

способен полюбить женщину, которая производит впечатление

последней негодяйки, но позднее, к старости, он стремится

найти в женщине образ доброты.

Итак, первая часть – рассказ этого человека.

Часть вторая. – В гостях у родственника, второго секретаря

посольства в столице одного из германских княжеств, наподо

бие Гессена-Дармштадта. Холостяцкий завтрак (обрисовать

французских и иностранных дипломатов), – за которым только

и говорят что о Париже и называют имя этой актрисы. Когда

гости уходят, мой родственник дает мне прочесть целую пачку

писем, в которых речь идет о ней, – эти письма написаны

в то время, когда она была его любовницей, и адресованы

умершему другу. Письма исполнены чисто юношеского энту

зиазма, сквозь который иногда дерзко прорываются первобыт

ные инстинкты. Включить туда блаженные воспоминания

о ночах любви, проведенных в брюссельской гостинице «Фланд

рия», когда любовников словно убаюкивали звуки органа сосед

ней церкви.

Итак, вторая часть – в письмах.

Часть третья. – Зимний день; в пять часов, от безделья.

поднимаюсь к продавцу автографов, – у него в окне горит свет.

Субъект, вроде Лаверде, бывший сен-симонист, больной, по

улицам он ходит, держа шляпу в руке. Наверное, занимается

своими исследованиями, пользуясь новым магниевым аппара

том, который придает его зоркому взгляду еще большую

остроту. Он просматривает какие-то записки – тонкие тетради,

дневник, – проданные ему распутной сестрой этой актрисы,

особой типа Лажье, – которая эксплуатирует ее и торгует ее

письмами. Это полная любовная исповедь актрисы за время

ее романов с этими двумя людьми, с оценкой обоих ее любов

ников и описанием – с ее точки зрения – происходивших

между ними сцен и слов, сказанных тем или другим.

Итак, третья часть – автобиография.

Понедельник, 22 мая.

Я не в состоянии усидеть дома, я должен видеть, должен

знать.

На улице я вижу, что люди толпами стоят в подворотнях *,

возбужденные, ропщущие, полные надежды, они уже настолько

осмелели, что провожают вестовых улюлюканьем.

Вдруг на площади Мадлен рвется снаряд, и все жильцы

немедленно расходятся по домам. Возле новой Оперы я встре-

136

чаю процессию – несут национального гвардейца с перебитым

бедром.

Люди, рассеянные по площади редкими группами, говорят,

что версальцы уже заняли Дворец промышленности. Нацио

нальные гвардейцы, явно деморализованные и павшие духом,

возвращаются небольшими отрядами; вид у них измученный и

пристыженный.

Я поднимаюсь к Бюрти, и мы сразу же выходим, чтобы вы

яснить, что делается в Париже.

Толпа на площади Биржи, перед витриной пирожника, ко

торую только что разнесло снарядом. На Бульваре перед новой

Оперой высится баррикада, сооруженная из бочек с землей,

баррикада, которую защищают несколько человек, с виду не

слишком энергичных. В эту минуту прибегает какой-то моло

дой человек и сообщает нам, что версальцы заняли казарму

Пепиньер. Увидев, как рядом с ним падают люди, он укрылся

на вокзале Сен-Лазар.

Мы возвращаемся на Бульвар. Перед старой Оперой, у во

рот Сен-Мартен начали строить баррикады, и какая-то женщина

в красном поясе перетаскивает камни мостовой. Повсюду про

исходят стычки между буржуа и национальными гвардейцами.

По улице шагает, еще не остыв от боя, отряд национальных

гвардейцев, и среди них мальчик с красивыми глазами, на штык

его ружья насажена какая-то ветошь – это шапка жандарма.

Группа за группой печальной процессией тянутся хмурые

национальные гвардейцы, переставшие сражаться. Неразбериха

полная. Ни одного старшего офицера, отдающего приказания.

По всей цепи бульваров – ни одного члена Коммуны, опоясан

ного шарфом. Артиллерист с растерянным видом катит, на свой

страх и риск, большую медную пушку, не зная толком, куда

с ней податься. Время от времени поднимается столб белого

дыма – это стреляет пушка где-то слева от Монмартра.

Вдруг среди всей этой сумятицы, всей этой растерянности,

среди враждебно настроенной толпы показывается верхом на

коне какой-то толстый субъект, в расстегнутом сюртуке и раз

вевающейся рубашке, с апоплексически-гневным лицом; он ко

лотит кулаком по загривку своей лошади, великолепный в своей

героической растерзанности.

Мы поворачиваем обратно. С Бульвара до нас ежеминутно

доносятся громкие крики спорящих и дерущихся буржуа, на

чинающих бунтовать против национальных гвардейцев, которые

в конце концов арестовывают их, под громкие вопли окружа

ющих.

137

Мы поднимаемся в стеклянный бельведер, венчающий дом.

Все небо со стороны Лувра заволокло облаками белого дыма.

Есть что-то ужасающее и мистическое в этой битве вокруг нас,

в этой оккупации, которая происходит без шума и словно без

боя. Я пришел в гости к Бюрти, а оказался здесь пленником —

доколе? Не знаю. Выйти уже невозможно. Зачисляют в полки,

заставляют строить баррикады всех, кто попадает в руки На

циональной гвардии. Бюрти принимается переписывать отрывки

из «Писем, найденных в Тюильри», а я под вой близящихся

снарядов погружаюсь в чтение его книги «Творчество Дела

круа».

Вскоре взрывы гремят уже со всех сторон и совсем близко.

Возле дома напротив, на улице Вивьен разбита беседка. Сле

дующий снаряд разносит вдребезги уличный фонарь прямо

перед нашими окнами. И, наконец, последний рвется у основа

ния нашего дома, когда мы сидим за обедом, и нас, вместе со

стульями, подкидывает вверх.

Мне устраивают постель, и я бросаюсь на нее, не разде

ваясь. Под окнами – шум и голоса пьяных национальных гвар

дейцев, которые ежеминутно хрипло кричат «Кто идет?» на

встречу каждому прохожему. На рассвете я забываюсь тяже

лым сном, прерываемым кошмарами и взрывами.

Пятница, 26 мая.

Я шел вдоль линии железной дороги и находился недалеко

от вокзала Пасси, как вдруг увидел толпу мужчин и женщин,

окруженных солдатами. Пройдя сквозь сломанную ограду, я

очутился на обочине аллеи, где стояли пленные, готовые к от

правке в Версаль *. Пленных много – я слышу, как офицер, пе

редавая полковнику какую-то бумагу, вполголоса произносит:

«Четыреста семь, из них шестьдесят шесть женщин».

Мужчины построены по восемь человек в ряд и привязаны

друг к другу веревкой, стягивающей им запястье. Одеты они

кто во что горазд, – их застали врасплох: большинство без

шапок, без фуражек, ко лбу и щекам прилипли волосы, мокрые

от мелкого дождя, – он сыплет сегодня с самого утра. Среди

них есть простолюдины, сделавшие себе головной убор из но

сового платка в синюю клетку. Другие, насквозь промокнув,

запахивают на груди плохонькое пальто, из-под которого гор

бом торчит краюха хлеба. Здесь люди всех сословий и рангов —

блузники с суровыми лицами, ремесленники в куртках, буржуа

в шапках социалистов, национальные гвардейцы, не успевшие

138

переодеть форменные штаны, два смертельно бледных солдата-

пехотинца,– тупые, свирепые, равнодушные, немые лица. Среди

женщин – та же пестрота. Рядом с женщиной в косынке —

женщина в шелковом платье. Здесь мещанки, работницы, де

вицы, одна из которых одета в мундир национального гвар

дейца. И среди всех этих лиц бросается в глаза зверская фи¬

зиономия какого-то существа, – пол-лица у него занимает ог

ромный кровоподтек. Ни у одной женщины не заметно той вя

лой покорности, в какой пребывают мужчины. На их лицах

гнев, насмешка. У многих безумный взгляд.

В числе женщин есть одна удивительная красавица, своею

суровой красотой напоминающая юную Парку. Это брюнетка

с густыми вьющимися волосами, с глазами стального цвета,

щеки ее горят от невыплаканных слез. Она стоит в вызывающей

позе, готовая броситься на врага, излить на офицеров и сол

дат поток брани, который не может вырваться из ее искажен

ных яростью уст, так и оставаясь нечленораздельными звуками.

Ее рот, гневный и безмолвный, словно жует ругательства, не

в силах их произнести. «Она похожа на ту женщину, что зако

лола кинжалом Барбье!» – говорит один молодой офицер сво

ему товарищу.

Менее храбрые почти ничем не обнаруживают свою сла

бость – они только слегка свесили голову набок, словно долго

простояли на молитве. Одна или две закрыли лицо вуалью, но

какой-то унтер-офицер, совершая грубую жестокость, плетью

откидывает у одной из них вуаль со словами: «Долой вуали!

Пусть все видят ваши гнусные рожи!»

Дождь усиливается. Кое-кто из женщин прикрывает голову

юбкой. Рядом с пехотинцами появляются кавалеристы в белых

плащах. Полковник – смуглое лицо типа Ферри-Пизани —

командует «Смирно!», и африканские стрелки заряжают свои

мушкетоны. Женщинам кажется, что их сейчас же расстре

ляют, и одна из них падает в обморок. Но ужас длится всего

мгновенье, и вот они снова становятся насмешливыми, а неко

торые опять принимаются кокетничать с солдатами. Стрелки

вскинули свои заряженные карабины на плечо, вытащили из

ножен сабли.

Полковник, отъехав на фланг колонны, выкрикивает гром

ким голосом и, по-моему, нарочито грубо, чтобы нагнать страху:

«Всякому, кто отвяжет свою руку от руки соседа, – смерть на

месте!» И это жуткое «смерть на месте!» четыре или пять раз

повторяется в его коротком спиче, который сопровождается су

хим, щелкающим звуком: пеший конвой заряжает ружья.

139

Все уже готово к отправке, но в эту минуту несколько сол

дат из конвоя, побуждаемые жалостью, которая никогда окон

чательно не оставляет человека, пускают свои манерки по ря

дам женщин, которые благодарно тянутся к ним пересохшими

губами, искоса поглядывая на мерзкую физиономию пожилого

жандарма, не предвещающую им ничего доброго. Дан сигнал

к отправлению, и под слезящимся небом мрачная колонна тро

гается в путь, в Версаль.

Рухнувший дом министерства финансов запрудил обломками

улицу Риволи, и среди развалин снуют целые легионы смешных

пожарников из провинции, – воплощенный тип Клодоша *.

Возвращаясь в Пасси, я встречаю группу отвратительных

подростков, бродяг и поджигателей, – их гонят на вокзал, пре

вращенный в тюрьму и уже битком набитый пленными, кото

рые сидят прямо на путях.

Вечером, когда смотришь на Париж из Отейля, кажется,

что весь он во власти пожара, – ежеминутно взметываются

вверх языки пламени, словно раздуваемого мехами в добела

раскаленной печи.

Воскресенье, 28 мая.

< . . . > В Шатле я возвращался по набережной *. Вдруг вижу,

толпа бросается врассыпную, словно мятежники, преследуемые

солдатами. Показались грозного вида всадники с саблями на

голо, на танцующих, бьющих копытами конях, которые за

гнали гуляющих с мостовой обратно на тротуар. Зажатая между

всадниками, движется толпа людей во главе с каким-то черно

бородым мужчиной – лоб у него перевязан носовым платком.

Я замечаю в этой группе и другого раненого, соседи поддержи

вают его под руки, – видимо, он не в силах идти.

Люди эти необычайно бледны, взгляд их затуманен – он

так и стоит у меня перед глазами. Я услышал, как вскрикнула,

убегая, какая-то женщина: «Глаза бы мои не глядели на это!»

Рядом со мной мирного вида мещанин считает: «Один, два,

три...» Их двадцать шесть.

Конвой гонит этих людей почти бегом до казармы Лобо, и

за ними с непонятной поспешностью, гремя, захлопываются

ворота.

Я все еще не понимал, в чем дело, но во мне нарастала

какая-то глухая тревога. Мой мещанин, закончив свои под

счеты, сказал человеку, стоявшему с ним рядом:

– Это дело недолгое, скоро вы услышите первый залп.

140

– Какой залп?

– Господи, да ведь их же расстреляют!

Почти в ту же минуту грянули выстрелы, многократно уси

ленные эхом стен и ворот; стрельба была какой-то механиче

ски четкой, словно звук митральезы. Первый, второй, третий,

четвертый, пятый залп – человекоубийственное трра-та-та-та;

потом большая пауза – затем шестой, и еще два торопливых

залпа – один за другим.

Кажется, этот треск никогда не кончится. Наконец все

смолкает. Все вздыхают с облегчением, как вдруг раздается

такой оглушительный выстрел, что с грохотом сотрясаются

ворота казармы, – потом еще один, и, наконец, – последний.

Это полицейский пристреливает тех, что еще живы.

В эту минуту, похожий на кучку пьяных, из ворот выходит

карательный отряд, на штыках у некоторых – кровь. А пока во

двор въезжают два крытых фургона, оттуда выскальзывает

священник, и мы еще долго видим, как движется вдоль длинной

казарменной стены его узкая спина, его зонтик, его плохо слу

шающиеся ноги.

Понедельник, 29 мая.

Читаю расклеенную на всех стенах прокламацию Мак-Ма-

гона – она извещает, что вчера в четыре часа все было кон

чено *.

Сегодня вечером можно снова услышать живой Париж – он

возрождается, это словно рокот отдаленного прибоя; время

больше не роняет час за часом в молчание пустыни.

Вторник, 30 мая.

Иногда раздаются пугающие звуки: рушатся дома, расстре

ливают пленных.