Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 53 страниц)

около тридцати, владелец наклоняется ко мне и говорит: «Как

странно, каждая человеческая фигура там, наверху, означает

для меня монету в сто су к концу рабочего дня».

Понедельник, 17 сентября.

Как заметно возрастает с каждым днем отвращение женщин

к деревне, к сельскому труду. Здесь есть одна девушка, которая

выходит замуж; она отказалась выйти за крестьянина, очень

красивого малого, и предпочла ему резчика по камню, она гово

рит: «Это все-таки резчик, а не пахарь!» В наши дни крестьянки

582

хотят выйти замуж только за конторских служащих, бумагома

рателей, или за ремесленников, претендующих на звание худож

ника. То, что я говорил о грубом сельскохозяйственном труде,

с каждым днем становится все вернее. <...>

Вторник, 2 октября.

Читал в «Кокарде» * статью, требующую уничтожения му

зеев, потому что они якобы мешают современным художникам

сохранить свою оригинальность. Автор статьи, очевидно, не

знает, что в живописи именно те художники, которые учатся

своему искусству на античных образцах, легче всего избегают

подражания: он, очевидно, не знает, что в литературе именно

те писатели, которые изучали латынь и греческий язык, ста

новятся революционерами, искателями новых форм, и что тот,

кто совсем не знает древней литературы, пишет ли он прозу или

стихи, даже если у него есть талант, всегда останется шаблон

ным писателем.

Воскресенье, 21 октября.

На пароходике– мушке, вечером, в половине седьмого.

По темному, лиловато-синему небу бегут тучи, похожие на

фабричный дым. Высоко в небе электрический свет Эйфелевой

башни, сияющей, как лучистое распятие. Справа и слева время

от времени проплывают скелеты деревьев, сохранившие лишь

на верхушке потемневшие пучки листьев, и черные строения,

как будто написанные китайской тушью. Внезапно по арке мо

ста галопом проносится коляска, оставляя за собою словно

светящийся след падучей звезды. Вода в реке вся движется,

колышется и, отражая изумрудные и рубиновые огни лодок,

играет, словно красновато-лиловая ткань в пятнистых перели

вах. < . . . >

Вторник, 24 октября.

Сегодня утром Маркс пришел сообщить мне, что в Нанси

одна улица названа не улицей Эдмона Гонкура, а улицей Гон

куров, как я и просил. Потом он очень мило объявил, что

друзья хотят устроить в мою честь банкет, где каждый из уча

ствующих получит медаль с моим профилем, которую этим ле

том выбил скульптор Шарпантье.

С некоторым удивлением я слышу внизу голос Золя. Он

пришел за рекомендательным письмом к де Беэну. Он говорит,

что хочет посоветоваться с ним, просить ли ему, наконец, ауди

енции у папы *. Он добавляет, что его, как старого либерала,

583

раздражает церемония аудиенции, и в душе он предпочел бы

получить отказ, но он считает себя связанным тем, что объявил

о своем намерении. Потом, с присущей ему непоследовательно

стью, он признается, что ему очень любопытно увидеть лицо

святого отца и посмотреть анфиладу папских покоев.

Затем он меняет тему разговора. Говорит о «Лурде», жалу

ясь на кампанию, поднятую католиками против его книги;

эта кампания могла бы пойти на пользу произведению, выпу

щенному тиражом в тридцать тысяч экземпляров, но приносит

большой вред книге тиражом сто двадцать тысяч, потому что

лишает ее тех восьмидесяти тысяч покупателей, которые могли

бы повысить ее тираж до двухсот тысяч экземпляров.

Тут, снова возвращаясь к папе, он уверяет меня, что святой

отец – раб лурдских монахов, потому что он получает от них

около трехсот тысяч франков, и что это зависимое положение

его святейшества может оказаться одной из причин отказа в

аудиенции.

Уходя, он говорит, что на днях перечел «Госпожу Жер-

везе», что он удивляется, почему эта книга не имела большого

успеха, и что в своем романе ему приходится отказаться от не

скольких кусков, чтобы не повторять написанного нами.

Он предполагает пробыть в самом Риме не долее двух не

дель, но задержаться, если будет возможно, в Италии еще на

недельку и посетить, как этого хочется г-же Золя, Неаполь, Фло

ренцию, Венецию. <...>

Пятница, 26 октября.

Мой воздушный замок – собственная галерея, величиной с

вокзал Сен-Лазар, и чтобы по стенам, до высоты груди, стояли

книги, а над ними, выше человеческого роста, ряды витрин с

безделушками. Вокруг зала – балкон, образующий второй этаж,

в три ряда завешанный рисунками, а над ним еще один бал

кон – третий этаж, весь, до самого свода, обитый светлыми

тканями XVIII века. Там я хотел бы работать, есть и спать.

В нижнем этаже, где было бы тепло, я устроил бы зимний сад,

засаженный самыми прелестными вечнозелеными кустами, а

среди них, в зелени их листвы, прятались бы «Четыре части

света» Карпо из красивого белого камня.

Пятница, 2 ноября.

Вчера Франц Журден, говоря о своем сыне, рассказал мне,

что теперь в мастерских скульпторов совершенно изменились

позы натурщиков: это уже не уравновешенная поза Солдата-

584

земледельца или М ария на развалинах Минтурна *, а мятущи

еся, судорожные позы скульптур Микеланджело и Родена.

В драматургии, если не изображать одну только правду, если

работать, уклоняясь от истины, надо иметь огромный талант,

даже быть гением; так, например, «Жисмонду» * мог бы создать

человек вроде Гюго, а не какой-то Сарду, под пером которого

историческая пьеса становится просто смешной.

Четверг, 8 ноября.

Обед у Доде с четой художников Бенар. Разговор идет о

стиле Метерлинка, и я замечаю: «Метерлинк производит на

меня такое впечатление, как будто он пишет на промокательной

бумаге!» <...>

Воскресенье, 11 ноября.

Открытие Чердака. Лоррен, Примоли, Жеффруа, Каррьер,

Ажальбер, Тудуз, де Ла Гандара, Монтескью, Роденбах, Доде

с женой и другие.

Лоррен все еще болен, в четверг его будут смотреть Робен и

Поцци, оба вместе; он говорит, что, когда нездоров, вспоминает

детство, и, как писателю, ему хочется рассказывать только об

этом времени.

Приходит Примоли и делает моментальный набросок с Лор-

рена и меня.

Потом он говорит о Дузе, с которой только что провел не

делю в Венеции, о той самой Дузе, итальянской актрисе, кото

рая, как мне сказали, могла бы сыграть Фостен в Лондоне или

в Германии. Он считает, что этой женщине как актрисе многого

не хватает, но тем не менее она очень большая артистка. Он

рассказывает, что в театре она держится весьма независимо, ста

рается играть хорошо только в тех сценах, которые как-то от

вечают ее таланту, а если сцена ей не нравится, она ест вино

град или развлекается еще чем-нибудь. В одной пьесе она

играла мать и должна была сказать дочери, которая плохо ведет

себя, что у нее нет больше дочери; и Примоли вдруг увидал,

как она, не обращая внимания на публику, перекрестилась и по

слала в сторону воздушный поцелуй, – поцелуй, предназначен

ный для ее настоящей дочери, которую она обожает.

Монтескью отводит меня в уголок и заводит речь о моем

письме к графине Греффюль по поводу книжек ее лирической

прозы, которые произвели сенсацию; он говорит, что письмо ей

очень понравилось. Но когда я начинаю допытываться у него,

585

не обиделась ли она в глубине души на мое письмо, где я сове

товал ей не предавать эти книжки широкой гласности, Мон

тескью увиливает и отвечает неопределенно.

Нион, жена которого только что перенесла очень тяжелую

операцию, рассказывает нам, что юный Симон не хочет больше

помещать в «Эко де Пари» серьезных литературных произведе

ний, что ему нужны только короткие историйки, где были бы

начало, середина и конец.

Появляется Роденбах, статья которого в сегодняшнем утрен

нем выпуске «Фигаро» * наделала шума. В ней он очень удачно

разносит Золя: он заявляет, что книга о Риме уже написана —

и называет «Госпожу Жервезе», – и что натуралистический

роман «Западня» навеян «Жермини Ласерте».

Декав не пришел. У него острый приступ ревматизма, а у

его жены бронхит. Нет и обоих Рони, несмотря на очень лест

ное письмо, которое я написал им по поводу «Неукрощенной» ; *

но они теперь пренебрегают мною и Доде.

Доде читает нам из своего «Бонне» *.

Я вижу, что ошибался. Мне казалось, что его увлечение этой

книгой объясняется отчасти его провансализмом. Оказывается,

нет, этот Бонне – великий лирик в прозе, и мы впервые видим,

чтобы голова у крестьянина была полна поэзии, правда, этот

крестьянин уроженец таких мест Франции, где солнце заливает

своим светом все головы.

Четверг, 29 ноября.

< . . . > Выставка рисунков Мане: серия эскизиков, лишенных

силы и выдумки. Одно только можно сказать, люди, благогове

ющие перед этим талантом, – поистине какие-то незрячие! < . . . > Среда, 5 декабря.

Сегодня наконец получаю из Лондона два больших тома под

заглавием: «Edmond and Jules de Goncourt» 1, и должен при

знаться, я польщен тем, что в Англии воздали должное нашему

таланту. <...>

Воскресенье, 9 декабря.

<...> Сегодня, когда г-жа Доде находилась в гостях у г-жи

Маньель, разговор зашел о Золя, и тут-то г-жа И*** объявила

во всеуслышание, что этого автора она не читает из боязни

1 «Эдмон и Жюль де Гонкур» ( англ. ) .

586

увидеть неприличные слова и что когда ее муж был жив, он

загибал для нее уголки на страницах, которые можно читать.

На вопрос г-жи Маньель, неужели она не читала даже «Лурд»,

она ответила: «Нет, наш священник предупредил меня, что в

книге есть места, способные поколебать мою веру».

Любопытна эта женщина, о которой ее супруг в минуту от

кровенности сказал, что она переспала со всеми его приятелями!

< . . . >

Четверг, 13 декабря.

Я чувствую, что уже не интересую своих современников,

прошел тот час, когда я привлекал внимание публики, а теперь,

даже если бы я создал шедевры, о них не стали бы говорить ни

в прессе, ни в обществе.

Как, право, любопытны эти взлеты и падения душевного

состояния литератора: утром полное уныние, а вечером блажен

ный подъем, вызванный каким-нибудь незначительным фактом,

вроде следующего: выйдя из-за стола, Доде подзывает меня

к себе и сообщает мне, что утром к нему пришли Жеффруа,

Энник, Леконт, Каррьер, Рафаэлли и заявили, что хотят дать

банкет в мою честь, а его просили председательствовать на этом

банкете, и он согласился, думая использовать эту пышную тра

пезу для более широкого признания моих заслуг, чем на собра

ниях Чердака, устроить, – как собирались Франц Журден и

Роже Маркс, – банкет на двести человек, вроде банкета в честь

Виктора Гюго. Они тут же распределили между собой организа

цию подписки в литературном мире, в мире художников, среди

молодежи. Признаюсь, мне очень приятно было узнать, что

мысль об этом банкете возникла прежде всех у Жеффруа и что

он вкладывает в это дело всю душу, – именно у Жеффруа, а я-то

думал, что он ко мне охладел; признаюсь, это доставило мне глу

бокую радость.

Пятница, 14 декабря.

<...> Любителям литературы и искусства на тот случай,

если в XX веке они захотят вспомнить о двух братьях, я желал

бы оставить литературный каталог моего Чердака, которому

суждено исчезнуть после моей смерти. Мне хотелось бы, чтобы,

прочтя написанный мною набросок, они увидели этот мирок со

вкусом выполненных изысканных предметов, редчайших пре

лестных вещиц, отобранных среди самого лучшего, что только

могут предложить антиквары.

Из трех комнаток третьего этажа нашего дома, в одной из

587

которых умер мой брат, сделано две, причем меньшая сооб

щается с большей посредством проема в стене, придающего

всему помещению вид маленького театра.

Красная обивочная ткань на потолке, на стенах, вокруг две

рей, окон, книжных полок, выкрашенных в черный цвет; а на

паркете пунцовый ковер, усеянный голубыми арабесками, по

хожими на буквы турецкой письменности. В качестве мебели —

низкие кресла, скамеечки, диваны, покрытые восточными ков

рами, играющих, переливчатых, ярко-красных, голубых, желтых

тонов, и среди них – двойное кресло-качалка, ритмический по

кой которого баюкает несбыточные грезы и бесплодные мечта

ния.

В маленькой комнате красный цвет стен прерывается япон

ским поясом XVII века, лиловым поясом, на котором среди бе

лых глициний летят ласточки. Красный цвет потолка преры

вается фукузой с мальвами – гербами – фамилии Токугава: на

серо-розовом фоне, над золотым снопом выделяется белизна

цапли.

Над книжными полками, занимающими всю глубину ком

наты, висят четыре какемоно.

Первое какемоно, работы О-Кио, изображает двух собачек,

толстогубых, мордастых, ромбоидальных, из которых одна спит,

положив голову на спину другой; написано это кистью, черной

китайской тушью, растекающейся по бумаге, и лишь какое-то

травянистое растение вносит зеленоватое пятно.

Второе какемоно, работы Ганку, – это тигр, но один из тех

немного фантастических тигров, какие живут в воображении

художников из стран, где тигры не водятся. Хищный зверь

стремглав низвергается с вершины холма, похожий на черное

грозовое облако; написан он неистово, целыми потоками китай

ской туши, и это роднит его с тиграми Делакруа.

Третье какемоно, принадлежащее кисти соперника Сосэна,

Ункэи, художника, мало известного в Европе: на фоне древес

ного ствола изображена обезьяна со своим детенышем; их го

ловы, нарисованные тонкими штрихами, подкрашены сангиной

и напоминают трехцветные рисунки Ватто.

Четвертое какемоно, работы Корина: на бледно-коричневом

фоне словно веер из зеленых лезвий, и вверх устремляются

ирисы, белые и синие, написанные со смелостью кисти, не ви

данной ни в одном европейском изображении цветка; аква

рель, но такой плотной, как бы известковой фактуры, словно

это фресковая живопись, – уменьшенная репродукция этого

панно появилась в «Японии» Бинга.

588

Там же еще два какемоно: одно работы Кано Сокэн, худож-

ника-революционера, который отказался от школы Кано, от су

ровой живописи философов, аскетов и начал писать куртизанок;

здесь он изобразил японку, привязывающую свиток со стихами

к цветущему вишневому дереву; другое панно, неподписанное, —

рисунок, в котором чувствуется влияние китайского искусства,

изображение принцессы в ее покоях; Хаяси приписывает его

Юкинобу.

На стенах – несколько безделушек с отделкой из цветных

прозрачных материалов, работы типичной для вещиц Импе

рии Восходящего Солнца. Это ручка от веера – продолговатая

деревянная дощечка с красивыми прожилками, на которой рель

ефно выделяется ползучее растение с листьями, вырезанными

из перламутра, из черепахи и какого-то голубоватого камня, по

хожего на бирюзу; это футляр для донесений, высотой в три

фута, по которому вьется стебель тыквы с зелеными плодами;

окружность его сверху и снизу соответствует широкой полосе

бумаги, свернутой в свиток.

На маленькой самшитовой этажерке собраны оригинальные

произведения искусства: бронзовый листок водяной лилии, по

которому ползет краб, – прелестная бронза, покрытая темной,

золотисто-зеленой патиной. Шкатулочка, стенки которой сде

ланы из красивейшего шелковистого желтого дерева с ажурным

геометрическим рисунком, с каждой стороны другим, а на них

выделяются перламутровые хризантемы на листве из подкра

шенной слоновой кости. Листок лотоса, обвитый стеблем вью

щегося растения с двумя бутонами, сделанный из куска бам

бука, похожего на воск, и подписанный китайским мастером

У Си-фаном. Поднос из кованого железа, изображающий широ

кий лист водяного растения, изъеденный насекомыми, по кото

рому ползет маленький краб из красной меди, среди капелек

воды, сделанных из серебра. Коробка для печенья, отделанная

лаком по натуральному дереву; крышка ее изображает воина,

нарисованного Хокусаи на обложке его альбома Jehon Saki-

gake – «Прославленные герои» *, – этот воин пишет на стволе

дерева совет, который должен привести к освобождению его гос

подина. Чернильница из красного мрамора, называемого там

петушиным гребнем, с полосками, напоминающими морские

волны, на подставке из черного дерева и с крышкой, увенчан

ной «драконом тифонов» из старинной слоновой кости, покры

той лаком. Коробка для бумаги, на которой животные из рога

пасутся под заходящим солнцем, сделанным из куска коралла,

на пастбище из золотых цветочков. Бронзовый краб, выполнен-

589

ный с таким волнующим реализмом, что я чуть было не принял

его за слепок, но зоолог Пуше сказал мне, что это не так, по

тому что на бронзе отсутствуют особые органы размножения.

Эта бронза современная, она подписана Чо Ква Кеном.

Над этажерочкой с этими вещицами висит фукуза – настоя

щий образец откровенно-японского живописного колорита: ры

жеватая плетеная ваза с белыми хризантемами слегка оранже

вого оттенка, выделяющимися на бледно-зеленых листьях и на

желтоватом фоне.

Симметрично этой фукузе, над диванчиком, покрытым пла

тьем китаянки, где можно вести интимные беседы, между ря

дами тарелок из фарфора яичная скорлупа, висит вышитое

какемоно, на котором среди белых глициний вздымается огром

ным рельефом гигантский мак.

Но главное украшение этой комнаты – очень дорогая восточ

ная вещь, персидский ковер XVI века восхитительной бархати

стости, присущей бархату с низким ворсом, и вытканный в гар

моническом сочетании двух цветов, старого мха и старого зо¬

лота, – эти цвета образуют фон, по которому зигзагами идут

голубые арабески, подобные угловатому полету морских птиц;

он висит над камином, между двумя рогами с врезанным ри

сунком, изображающим журавлей и черепах, а в камине стоит

бронзовое хибати * с насечкой из серебра.

Благодаря тому что комнаты, образующие Чердак, переде

ланы из мансард, окна их вышли глубокими, как средневековые

окна, по обеим сторонам которых ставились каменные ска

меечки; в этих отступающих вглубь нишах, где дневной свет

держится до самой ночи, я развесил любимые гравюры и ри

сунки.

На левой стенке висят: «Заболел кот» Ватто, – этот остроум

ный офорт Лиотара, сделанный всего несколькими царапинами

иглы, офорт, воспроизводящий «Тревогу Ирис»: к пышной груди

девушки прижата голова вырывающегося из ее рук кота Мине,

которому смешной врач из итальянской комедии щупает пульс.

Два листа из «Видов Тюильри», – два офорта, где Габриель де

Сент-Обен показывает все свое мастерство рисунка в микроско

пических фигурках мужчин и женщин, гуляющих по большой

аллее в 1762 году. «Sunset in Tipperary» («Заход солнца в Ирлан

дии») – эстамп, который я считаю одним из самых замечатель

ных современных офортов и в котором Сеймур Хэйден, воскре

сив бархатистую черноту Рембрандта, как бы запечатлел на

листе бумаги меланхолию вечерних сумерек.

На правой стенке три офорта моего брата: портрет Рейналя

590

по Латуру, из коллекции Эвдора Марсиля, один из тех офортов,

которые брат мог нацарапать в течение двух часов, – одно время

он даже хотел выгравировать все подготовительные этюды к па

стелям Сен-Кантенского музея; «Чтение» Фрагонара, по бистру,

хранящемуся в Лувре; голова мужчины – по наброску Гаварни,

сделанному зубочисткой, где мягкая штриховка рисунка пере

дана черными пятнами без разбрызгивания.

В большой комнате, на обеих створках входной двери, – два

ночных пейзажа, освещенные луной. На одном из этих каке

моно, подписанном Йосаи, изображено только отражение пла

неты в затемненной воде, над которой висят несколько копье

видных веточек. Другое подписано Бунтё: потухшее небо и пол

ная луна, а на ее фоне поднимаются стебли трав с голубоватыми

и красноватыми цветами неясных и слинявших тонов, какие бы

вают при лунном свете.

У стены – небольшие книжные шкафы, высотой в полтора

метра. В одном, кроме нескольких брошюрок, – все сочинения

Бальзака * в прижизненных изданиях, сброшюрованные и пере

плетенные. Во многих из этих томов имеются посвящения, сде

ланные рукою автора. Экземпляр «Неведомых мучеников», куп

ленный на распродаже Дютака, представляет собой исправлен

ные корректурные листы этого Отрывка из современного

Федона. Есть еще корректурные листы «Приличной жен

щины» – статьи, опубликованной во «Французах в собствен

ном изображении» с грифом «де Б», которая заканчивается

росчерком, извивающимся, как змея.

Три других книжных шкафа содержат первые издания Гюго,

Мюссе, Стендаля, вместе с первыми изданиями наших современ

ников, напечатанными на роскошной бумаге и содержащими

страницу рукописи, отданной для набора в типографию. Таковы

томики Доде и Золя, книга Ренана «Воспоминания детства». То

мик «Госпожи Бовари», тоже содержащий страницу с трудом

создававшейся рукописи – всю перечеркнутую, всю в помарках,

пестрящую ссылками; эту страницу мне подарила госпожа Ком-

манвиль. Такова и «Женитьба Лоти», куда вложена рукописная

страница с последним письмом опечаленной Рарагю *. Издание

«Дьявольских рассказов» Барбе д'Оревильи, содержащее стра

ницу, исписанную его мужественным почерком, – он писал крас

ными чернилами и внизу поставил стрелку, еще всю поблески

вающую золотым порошком. А среди всех этих изданий, со стра

ницей, на которой можно видеть почерк автора, хранится книга

Мишле «Моя юность», куда, за неимением рукописи, вложено

школьное сочинение из времен его отрочества о римлянине М а-

591

рии; * на полях тетради великий историк написал: «Господин

Вильмен с живостью похвалил меня, и я поверил в свои силы».

В пятом книжном шкафу собраны почти все произведения

Гаварни; всего в этой коллекции около шестисот пробных от

тисков его гравюр и литографий. Над этой полкой – витрина,

где выставлены пять томов, переплетенные крупными масте

рами.

Экземпляр «Манетты Саломон», украшенный на обложке

двумя эмалями Клодиюса Поплена, изображающими Манетту

на столике для натурщиц, лицом к зрителям и спиной к ним.

Сборник всех некрологов в память моего брата и писем с вы

ражением дружеского соболезнования от Мишле, Виктора Гюго,

Жорж Санд, Ренана, Флобера, Тэна, Банвиля, Сеймура Хэйдена

и др.; на обложке профиль брата, прекрасно нарисованный По-

пленом, – золотом на черной эмали.

«История Марии-Антуанетты» в переплете работы Лортика,

усеянном золотыми королевскими лилиями, среди которых

вставлена серебряная медаль с надписью: Maria Antonia Galliae

Delphina 1, отчеканенная ко дню ее свадьбы, медаль величайшей

редкости.

Экземпляр «Любовниц Людовика XV» в переплете Капе —

его последняя работа, – выполнен в подражание богатым пере

плетам прошлого века, с арабесками и цветочками. На корешке

каждой книги выдавлен наш вензель E. J., оригинальный экс

либрис, который мы придумали для книг, написанных нами

вместе.

«Женщина в XVIII веке», экземпляр иллюстрированного

издания Дидо с репродукциями картин, рисунков, эстампов того

времени; на переплете красного восточного сафьяна выделяется

амур из слоновой кости, бьющий в литавры, восхитительно тол

стенький амур, без той сухости, которая присуща современным

изделиям из слоновой кости.

Наконец, «Искусство XVIII века», экземпляр первого изда

ния, опубликованного выпусками, с офортами брата; переплет

работы Мариуса Мишеля, по моей идее: плющ с копьевидными

листьями вьется вокруг пурпурной веточки momichi из моего

сада, – все это вытиснено на коже и подкрашено в натуральные

цвета этих растений; художник-переплетчик расположил орна

мент, образованный их пересечением, в виде большой буквы G.

Над шкафом висят две саксонские компотницы из белого

фарфора с синими цветами, изящно гофрированные; между

1 Мария-Антуанетта – наследная принцесса Галлии ( лат. ) .

592

этими компотницами – луисбургское блюдо с тонким ажурным

рисунком по краям и с ярко-лиловым тюльпаном посредине.

Еще выше висят полукруглые выпуклые медальоны Нини

с грациозными и кокетливыми портретами придворных дам

XVIII века, выступающих из забавных финтифлюшек их туа

лета, и среди них портрет Сюзанны Жарант де ла Реньер

(1769), шедевр Нини, – нежная линия профиля, легкие спутан

ные локоны, косынка, прикрывающая трубчатыми складками

ложбинку между грудей декольтированной женщины. А среди

медальонов Нини висит женская головка со вздернутым носи

ком, с лентой в завитых волосах – белая на синем фоне цвета

веджвудского синего фарфора, – так называемый «Портрет гос

пожи Ролан». И еще медальон с портретом Марии-Антуанетты,

величиной с монету в сто су, из нежного севрского бисквита;

по тонкости выполнения он может поспорить с античными

камеями.

Между этими медальонами висит подлинный бистр Фраго

нара, чья забавная картинка стала популярной из-за аква

тинты Шарпантье под названием: «Опрокинул». Крестьянский

парень, бросившись целовать свою возлюбленную, опрокиды

вает на пол мольберт художника, которому она позирует. Над

бистром Фрагонара висит чувственный этюд лежащей женщины,

написанной со спины; одну ногу она протянула, другую подо

брала под себя. Этот настоящий французский Буше составляет

контраст с двумя другими этюдами, по которым можно познако

миться с итальянским Буше и с Буше фламандским. Первый

изображает женщину с телом изящным, как тела на картинах

Приматиччо: изогнувшись в бедрах, она опирается на полуко

лонну без капители, вокруг которой танцует хоровод амуров.

Второй – женщина во весь рост, написанная со спины, полная,

вся в ямочках, – можно подумать, что это этюд работы Рубенса.

Я забыл еще два французских рисунка, висящих над обеими

книжными полками.

Один – рисунок Фрагонара, плотная гуашь, похожая на мас

ляную живопись; на бурном мертвенно-бледном грозовом небе

резко, как выстрел из пистолета, выделяется красная юбка кре

стьянки.

Второй – рисунок карандашом, в два цвета, вернее, только

оттиск рисунка Ватто; но эти двойники подлинных рисунков

лишь с чуть-чуть приглушенными красками стоят того, чтобы их

вставить в рамку, в особенности если они принадлежат француз

ским мастерам; разве в прошлом веке, на распродаже Мариетта

не платили несколько тысяч франков за оттиски Бушардона?

38 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

593

Этот оттиск, купленный на распродаже Пельтье, изображает

женщину, стоящую спиной к зрителю и подбирающую рукой

юбку с пышными сборками; ее подруга, растянувшись на балю

страде террасы и опираясь на левую руку, правой машет ко

му-то, невидимому вдали.

На книжных шкафах стоят японские бронзовые вазочки,

ручки которых, свидетельствующие о богатом воображении ма

стера, изогнуты, как креветки, задравшие хвост к самому гор

лышку сосуда; другие изображают таи – рыб, любимых тамош

ними лакомками, плывущими вверх по течению потока; побеги

тыквы с плодами среди трехдольных листьев. Одна из вазочек,

покрытая патиной цвета старого красного дерева, украшена

веткой айвы, как будто упавшей из этой вазы. Другая состоит

из пересекающихся веточек вишневого дерева с ажурными

просветами; третья сделана в виде бутылки, оплетенной иво

выми прутьями; четвертая изображает рыболовную вершу, по

которой взбираются лягушки.

Наконец, необыкновенная бронза, похожая на восковое литье,

бронза, утратившая твердость и остроту граней металла: корзи

ночка для цветов; из морских волн, украшающих ее дно, высовы

вается с одной стороны голова дракона с позолоченными усами,

с другой – его хвост. На этой бронзе надпись: Сделал Тотёсаи

Юкаку для Сёгакусаи.

Эта бронзовая вещица опирается на прелестную подставку:

кусок дерева в форме сложенной салфетки, инкрустированной

по краям серебряным орнаментом, а на плоской части исписан

ной стихами, тоже инкрустированными серебром.

Из китайских и японских вещей на стенах есть еще два Ко

романдельских панно, богатых панно для ширм с разноцвет

ными резными камнями, – украшающие панно цветы и рыбы

так прекрасно выделяются на фоне блестящего черного лака.

Барельеф, изображающий жезл полководца, сделанный из не

фрита и опирающийся на подставку из самшитового дерева с

восхитительной резьбой. Фарфоровая пластинка, вероятно слу

жившая для отделки кровати какого-нибудь высокопоставлен

ного лица, – фарфор из зеленых сортов, на котором цвета рос

писи достигают глубины тонов у перегородчатых эмалей. Боль

шая деревянная чаша, предназначенная для сухого печенья, на

которой месяц, сделанный из серебряной пластинки, блестит

среди игл, покрывающих ветку черной сосны.

На камине, между двумя подсвечниками из саксонской

эмали, – маленькие часы XVIII века, а над ними – зеркало в

раме из золоченого дерева с богатейшей резьбой, которую увен-

594

чивает пылающее сердце, пронзенное двумя стрелами, обвитыми

гирляндой из цветочков.

В глубине, напротив проема, ведущего в другую комнату,—

нечто вроде часовни в память нашего друга Гаварни; здесь со

браны его самые лучшие рисунки. Тут его «Вирелок», нарисо

ванный закрепленным углем, раскрашенный обильно разведен

ной акварелью и сильно подчеркнутый гуашью, – эта манера

придает акварели плотность масляной живописи.

Под стать этому превосходному рисунку – «My Husband» 1 – композиция, изображающая двух людей в маскарад

ных костюмах грузчиков, выполненная тем же способом и, во

всяком случае, с не меньшей выразительностью.

Рядом с этими акварелями, резко усиленными гуашью, – ак

варель величайшей прозрачности, на которой старая приврат

ница говорит другой: «Сколько в Париже людей, которые, не

дожидаясь, пока окончательно определят округа, бегут в Трина

дцатый округ! * – Просто ужас!»

Затем театральный костюм для мадемуазель Жюльенны, —

костюм крестьянки, акварельный эскиз, с указанием на полях:

Соломенная шляпа, на шляпе – лента, батистовый чепец, бати

стовые рукава.

А вот рисунок свинцовым карандашом, подкрашенный санги

ной, этюд, изображающий ярко-рыжего человека, который опи

рается на спинку дивана, – на законченной литографии там ле

жит женщина; литография называется «Перелетная птица»,

Дюмени взял за образец этот тип, когда гримировался для роли

Жюпийона в «Жермини Ласерте».

Еще два рисунка висят рядом: один из них «Женщина в ма

скарадном костюме работницы», рисунок, гравюра с которого

была напечатана в «Моде»; в точности и законченности его вы

полнения чувствуется еще какая-то механическая манера. Дру

гой рисунок, акварель, сделанная в последний год жизни худож

ника, изображает одну из тех женщин-гермафродитов, у которых

криво посаженная голова уходит в плечи, словно у старой чере

пахи, – акварель смелая, свободная, выполненная в манере са

мых крупных мастеров.

«Женщина в костюме работницы» взята из альбома рисун

ков Гаварни, сделанных для журнала «Мода» (семьдесят пять

рисунков) и подаренных Жирарденом принцессе Матильде; од

нажды, когда принцесса оказала мне честь, приехав ко мне по

завтракать, она подарила мне этот альбом и сделала это очень

1 «Мой муж» ( англ. ).

38*

595

мило, – я уже рассказывал об этом в своем дневнике. Как-то еще

давно, зная, как я восхищаюсь Гаварни, принцесса сказала мне:

«Знаете, Гонкур, рисунки для «Моды» я в своем завещании

оставляю вам». И что же! в то утро она приехала ко мне завтра

кать, держа в руках альбом, и протянула его мне со словами:

«Решительно, я слишком хорошо себя чувствую, вам пришлось