Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 53 страниц)

ничной литературой как со стороны публики, так и со стороны

прессы, то я спрашивал у Бауэра: когда во «Власти тьмы» —

пьесе, которую я, впрочем, нахожу весьма замечательной, —

Никита, сидя на полу, хрустит костями ребенка, когда слышен

плач раздавленного младенца, – я спрашивал, пошел бы Тол

стой в своей пьесе дальше, будь он французом? И еще я спра

шивал: были бы сыграны все три акта пьесы «Фрекен Юлия» *

553

с ее грубой смелостью, если бы господин Стриндберг был фран

цузом?

И так как Бауэр вслед за мелкими журналами повторяет,

будто натуралистический театр загублен показом исключитель

ных характеров, я смиренно обращал его внимание на то, что в

литературе все образы, считающиеся шедеврами: Дон-Кихот,

Вертер, Племянник Рамо, Вальмон, маркиза де Мертей и Се

силь де Воланж из «Опасных связей» – являются характерами

исключительными, что, созданные гениальными авторами, они

через полвека находят своих комментаторов, которые делают

из характеров исключительных характеры обобщенные; нако

нец, я спрашивал Бауэра, думает ли он, что женщины Ибсена

в настоящее время рассматриваются в Норвегии как обобщен

ные типы норвежек?

А затем ему следовало бы признаться, – ему, единственному

защитнику попыток произвести революцию в театре, – что все,

что дозволено иностранцам, не дозволено нам, что критика за

прещает нам создавать театр возвышенный, литературный, фи

лософский, оригинальный, который превосходит интеллект и

вкусы какого-нибудь Сарсе, превосходит театр, замкнувшийся в

перипетиях жизни современной буржуазной семьи, – кончен

ного, избитого, исчерпанного сюжета.

Среда, 1 февраля.

Характерно безразличие страны перед доказательством того,

что все ее правители – или воры, или соучастники воровства.

Нет, во Франции больше не существует возмущения!

Четверг, 16 февраля.

Беседуя о пуантилизме Писсарро и других художников,

Каррьер сказал мне: «Это живопись для стрельбы... Живопись,

которую нужно смотреть с расстояния пятидесяти ша

гов!» <...>

Вечером, касаясь «Трофеев» Эредиа, Доде говорил: «У всех

нас идея влечет за собой слово, а у Эредиа, – из слова рож

дается идея». Об этом можно было бы сделать любопытную

статью. <...>

Воскресенье, 19 февраля.

< . . . > Сегодня вечером я негодовал, что во Франции совсем

не видно возмущения против грязных действий правительства,

и Доде – быть может, он прав – сказал мне: «Это потому, что

554

сейчас каждый человек – солдат, покорный, дисциплинирован

ный, порабощенный, а над остатками его разума висит угроза

полицейского участка».

Четверг, 23 февраля.

Малларме, у которого Альфонс, Доде спросил со всеми пред

осторожностями, не стремится ли он в настоящее время сделать

свои стихи более темными, более запутанными, чем все его

первые произведения, отвечал ему своим чуть ласкающим, по

рою, как кто-то сказал, бемолизирующим иронией голосом и

после многих неясных фраз, вроде того, что «одной белой крас

кой не пишут», завершил свои туманные разглагольствования

признанием, что теперь он рассматривает стихотворение как

тайну, ключ к которой должен подобрать сам читатель.

Потом заговаривают о Вилье де Лиль-Адане, которым Мал

ларме немного преувеличенно восхищается, и отмечают, что

Катюль Мендес играл при нем роль Мефистофеля; за несколько

дней до смерти он сказал: «Я умираю от Катюля Мендеса!»

Четверг, 2 марта.

Больше месяца Тудуз кружится вокруг меня, чтоб завер

бовать в «Общество романистов», создаваемое этим милым

мальчиком, отчасти и ради собственной выгоды. Я притворился

человеком, который не говорит ни «да», ни «нет». В ответ на

прямой вопрос, войду ли я в число членов общества, а также в

ответ на любезную нескромность Доде, открывшего мне, что я

должен быть избран президентом, я ответил Тудузу решитель

ным, даже грубым отказом, заявив, что я личность, живущая

вне всяких рамок, и не так устроен, чтобы состоять членом

какого-либо общества. Сегодня пришел Доде и застал меня со

всем разболевшимся, в кровати; он рассказал, что Тудуз раз

досадован моим отказом, раздосадован тем более, что и Доде

отказался вступить в общество, если там не будет меня. Мне

кажется, Доде сожалеет, что не вошел в общество, и вместе с

тем по-дружески нежно сожалеет, что и я не буду состоять в

нем. И, право, едва он ушел, как я тут же послал Тудузу

записку, что беру свой отказ обратно, – могу сказать по совести,

я сделал это, только чтобы доставить удовольствие другу.

Воскресенье, 5 марта.

<...> Сегодня вечером получил от Тудуза сообщение, что

я избран президентом «Общества романистов» шестьюдесятью

девятью голосами из семидесяти. Уж не подделал ли, не фаль-

555

сифицировал ли, не подкрапил ли выборы наш Тудуз? Это я-то

получил шестьдесят девять голосов из семидесяти, я, которого

так ненавидят собратья по перу, – где уж там! <...>

Понедельник, 6 марта.

Ах, мои сверстники, они умирают, один за другим! Вчера,

пока Эредиа рассказывал мне о своей последней встрече с

Тэном, а фиакр ожидал у двери, чтоб отвезти его туда, – Тэн

умирал.

Среда, 8 марта.

Вчера, в ту самую минуту, когда я поверил, что с болезнью

покончено и начинается выздоровление, – еще один приступ,

а сегодня утром – желтуха!

Я решительно убежден, что если бы такие люди, как Доде

или я, люди, получившие от бога дар романиста, пишущего с

натуры, были бы врачами, они бы отличались от врачей, леча

щих нас; ведь врачи не обладают такой углубленной наблюда

тельностью, как мы.

Пятница, 10 марта.

Смерть Жибера, в масленичный четверг, в тот миг, когда он

бросал конфетти с крыши кафе, так и просится в качестве

удачно придуманной развязки для романа о жизни комика,

шута, дурацкого колпака.

Понедельник, 20 марта.

Все последние дни меня преследовала мысль, что я уйду из

жизни с тревогой за судьбу моего завещания, которое могут

уничтожить так же, как мою Академию, с тревогой за сохран

ность рукописи моего «Дневника». Я умру с горечью в душе,

ибо не буду знать, что станется с двумя самыми большими

моими претензиями на бессмертие.

Понедельник, 3 апреля.

Я нахожу, что Наполеон совершенно извиняет Бисмарка.

Его злоупотребление силой – отвратительно, это злоупотребле

ние силой того же сорта, и в еще большем масштабе. < . . . >

Среда, 12 апреля.

В своей шкатулке я нашел плакат, напечатанный на крас

ной бумаге, с заглавием: «Манифест динамитчиков». Он пропо

ведует эмансипацию человечества с помощью дымящейся плоти

и разбрызганных мозгов, возвещает новые взрывы и заявляет,

556

что буржуазное общество должно исчезнуть, а красивые горо

да – это динамитчики говорят о Париже – превратиться в

груды пепла. Если подобные вещи могут печататься и распрост

раняться, значит, кабинет министров – подлый сообщник дина

митчиков! < . . . >

Четверг, 13 апреля.

Сегодня Золя решился зайти узнать, как мои дела.

Я был еще в постели из-за нового приступа, случившегося

утром, приступа, от которого я считал себя надолго избавлен

ным после действия нарывного пластыря. Золя жаловался на

недомогание, внутренние боли, грудную жабу – на болезни, от

которых он страдал в первые дни знакомства с Флобером. Он

считает, что с сердцем у него плохо, и, как только закончит

книгу, пойдет посоветоваться с врачом. Я сказал, что ему сле

дует отдохнуть, что его работа в последние годы была непомер

ной, истощающей. «Вот именно, истощающей, это как раз то

слово, – ответил он. – Да, я надорвал себя... Ведь для «Доктора

Паскаля» нужно было многое изучить, исследовать, разыскать,

чтобы эта последняя книга серии «Ругон-Маккаров» была свя

зана с предыдущими... чтобы произведение в целом походило

на свернувшуюся в кольцо змею, которая кусает себя за

хвост». <...>

Воскресенье, 4 июня.

Забавно: пьесы Дюма, Сарду, Эркмана-Шатриана, Биссона,

Муано или все равно кого – в исполнении одной и той же

труппы кажутся одинаковыми, больше того, они кажутся одной

и той же пьесой.

Четверг, 8 июня.

Вчера, то есть как раз в начале того периода, когда, по пред

положению местных врачей, у лечащихся на водах * должно на

чинаться обострение, я получил письмо от некоего господина

Фостена, судовладельца, из Ля-Рошели и т. д. и т. д., категори

чески запрещающее называть мою пьесу – пьесу, о которой

газеты объявили, что я ее написал по роману «Актриса Фо-

стен» * – по названию моего романа, а главное действующее

лицо – по имени моей героини.

Вот мой ответ:

«Милостивый государь,

Вам, вероятно, неизвестно, что в 1882 году я опубликовал

роман под названием «Актриса Фостен» – исследование об

557

актрисе – роман, напечатанный у Шарпантье в 16 000 экзем

пляров, переизданный Лемерром и переведенный на многие

языки, в частности на английский, наконец, роман, вот уже две

надцать лет пользующийся некоторой известностью в Европе.

Мне было бы понятно Ваше требование, присланное в свое

время, если бы имя Фостен принадлежало исключительно вам,

милостивый государь, и вашей семье; но ведь это не так: неза

висимо от того, сколько Фостенов всех профессий могут суще

ствовать в провинции, я открываю «Абонентную книгу Па

рижа» и нахожу: «Г-н Фостен, фабрикант бумажных кульков,

12, улица де ля Ферронери».

Я еще не начал работать над пьесой, я не знаю, позволит

ли мне это состояние моего здоровья; но если я ее напишу, если

ее будут играть, то имею честь предупредить вас, что, вопреки

Вашему запрету, она будет носить название моей книги и что я

не изменю имя своей героини, что я всегда готов, от своего

имени и от имени литературы, подвергнуться риску судебного

процесса, ибо если претензии, подобные Вашей, были бы при

няты во внимание, то роман и театр наших дней были бы в ско

ром времени вынуждены давать своим персонажам – мужчи¬

нам и женщинам – имена Селимен, Дорин, Оронтов, Валеров,

Эрастов и т. д. и т. д., что, право же, недопустимо.

Примите, милостивый государь, уверения в совершенном

моем почтении.

Эдмон де Гонкур.

P. S. Добавляю, так же как Вы добавили от руки на своей

визитной карточке: «Кавалер ордена Почетного легиона».

Экскурсия в Тьер вместе с очаровательным молодым чело

веком, составившим мне компанию на водах, Морисом Поте-

шером. < . . . >

Воскресенье, 25 июня.

Ну и ну! Клотильда в «Докторе Паскале» – это живая де

вушка, реальная человеческая фигура? Нет! Она слишком хо

роша! И поистине удивительно, что создатель таких выдуман

ных, таких неземных персонажей провозглашен верховным

жрецом натуралистической школы.

Нет, нет, Золя вовсе не представляется мне безмятежным

писателем, который время от времени по внезапному вдохнове

нию, создает шедевры; скорее, он кажется мне машиной, сма

занной для беспрерывного производства, – без передышек, без

отдыха. < . . . >

558

Среда, 28 июня.

Нет во мне больше увлечения, пыла, когда надо сделать

запись в «Дневнике». Если запись немного длиннее обычного,

если она требует работы над стилем, – я колеблюсь, робею, у

меня нет больше уверенности, что я с этим справлюсь.

Бедного Лоррена должны в пятницу оперировать по поводу

опухоли, свища или еще чего-то в кишечнике; и все эти дни,

чтоб как можно меньше думать о пятнице, он обедает и завтра

кает у друзей или же приглашает их завтракать и обедать

к себе.

Сегодня он пригласил к обеду меня и преподнес мне как

достопримечательность Иветту Гильбер.

Нет, она некрасива! Плоское лицо, нос картошкой, блекло-

голубые глаза, сатанинский изгиб бровей, обернутые вокруг

головы бесцветные волосы, похожие на паклю, очень низкий

бюст – вот эта женщина.

И у этой женщины быстрые порывистые движения и на ред

кость забавная, живая речь. Она входит, описывая знаменитый

обед в Булонском лесу в честь «Ругон-Маккаров» * – обрисовы

вает различные категории присутствовавших там потрясающих

женщин, карикатурные фигуры ораторов, невнятное бормота

ние возбужденного Золя: потешный отчет, который имел бы

самый большой успех в газете. В ее насмешливом остроумии

оригинально то, что ее болтовня, отражающая дух современ

ности, разукрашена эпитетами из арсенала поэтов – символи

стов и декадентов, архаическими выражениями, старыми гла

голами типа разгуливать, вновь вошедшими в обиход, – настоя

щий винегрет, беспорядочная смесь современного парижского

жаргона с древним шутовским языком Панурга.

В сущности, эта женщина, похищенная из отдела обуви уни

версального магазина «Весна» небогатым итальянским князем,

которому она остается верна, совершенно верна, – не обладает

дарованием большой артистки, но стремится накопить по

больше денежек – она зарабатывает сто с лишним тысяч фран

ков в год – и годика через два уйти из театра, чтобы, по ее

выражению, «петь самой себе грустные романсы». < . . . >

Воскресенье, 9 июля.

Ночи, заполненные кошмарами, из-за них, прежде чем лечь,

я со страхом смотрю на постель; дни, заполненные мрачными

предчувствиями на весь остаток моей жизни. <...>

559

Вторник, 18 июля.

Вакери, у которого спросили, что он думает о «Трофеях»

Эредиа *, ответил, что они напоминают ему безделушки с рас

продажи Шпитцера. <...>

Пятница, 21 июля.

Сегодня к нам является Швоб – голова жирного грызуна,

засаленная рубаха; в кармане у него книжка американского

поэта Уитмена, которую он сейчас переводит. Он переводит

нам, читая с листа, удивительно поэтический отрывок из «Го

родской мертвецкой» – отрывок о трупе проститутки, испол

ненный фантастического лиризма, откуда вышел весь Метер

линк.

Между прочим, он сказал нам, что Мопассан написал боль

шую часть своих новелл, используя разные россказни. Он ут

верждает, что сюжет «Орля» был подсказан Мопассану Порто-

Ришем, который был так взволнован, когда при нем заявили,

что в этой новелле уже видно начало безумия писателя, что, не

сдержавшись, воскликнул: «Если этот рассказ – рассказ сумас

шедшего, то сумасшедший – я!» * < . . . >

Суббота, 22 июля.

Сегодня во время утренней прогулки Доде сказал мне: «Если

кажется, что в последнее время я не работал, то это потому,

что у меня появилась мысль написать о нас – да, о моей жене

и обо мне – роман под названием «Пятнадцать лет супруже

ской жизни». Я написал уже семь глав... Но пришлось оста

вить эту затею: несмотря на то что, создавая эту двойную авто

биографию, я соблюдал всю возможную скромность, моя жена

все-таки огорчилась. Я не теряю надежды, что позднее ее суж

дение изменится, но в настоящее время... Вы догадываетесь, это

были все маленькие и большие события в жизни семьи: тревоги

молодой женщины, старой няньки, появление ребенка, его воспи

тание и т. д. и т. д.».

И Доде признался мне, что в его сознании происходит эво

люция, подобная моей, растет отвращение к вечным перипе

тиям, к вечным сложностям, связанным с литературным творче

ством, и, удивляясь, что Золя не устает от непрерывных новых

начинаний, он воскликнул: «А ведь то, что я там написал, —

чистая правда, красивая и деликатная правда!.. Да, да, я на

деюсь, что в один прекрасный день Юлия позволит мне закон

чить «Пятнадцать лет супружеской жизни».

560

На это я ему ответил: «Действительно, женщина боится

голой правды, она с трудом терпит ее и в ночной сорочке».

Вторник, 15 августа.

< . . . > Утром пришел к завтраку некий господин Рогенан,

секретарь профсоюза машинистов, социалист, противник заба

стовок, человек с ясной и благородной головой.

Он нам рассказывает о машинистах, говорит, что эти люди,

которые ежедневно подвергаются опасности быть убитыми, —

верные товарищи, что с ними легче работать, чем с другими, что

они довольны своим положением и наделены большим чувством

ответственности. В его описании – это Вечные Жиды, которые

отдыхают только в специальных помещениях на узловых стан

циях и прекрасно чувствуют враждебность к себе, людям вре

менным, со стороны постоянного состава служащих при вокза

лах; но вместе с тем в глубине души они считают себя аристо

кратами и не желают, чтобы их приравнивали к ламповщикам,

к низшему персоналу Железнодорожной компании. Наконец, он

рисует нам машиниста во время несчастного случая, когда, тя

жело раненный, он бежит к стрелке, чтобы доказать, что она

не была переведена.

Когда Рогенан был награжден орденом, устроили банкет,

собралось пятьсот машинистов, и они просили, чтоб он не ста

новился ни депутатом, ни муниципальным советником, а по-

прежнему оставался бы с ними, был их человеком.

Суббота, 19 августа.

Вчера вечером я отправился вместе с семейством Доде смот

реть на луну и звезды в обсерватории Фламмариона, в Жювизи.

Сегодня мне кажется, что все это было во сне. У Фламма

риона голова Иоганна Крестителя с картины итальянского

мастера, где эту голову преподносят на серебряном блюде Иро-

диаде. Супруга Фламмариона, бледное и призрачное создание,

вовсю размалеванная и словно немного не в своем уме, сер

дечно встречает нас и внезапно исчезает, как видение. Госпо

дин, открывший последнюю комету, – это своего рода альбинос

с шевелюрой, которая могла бы служить рекламой для «Льви

ной помады». Он рекомендует нам кривоногого юношу, обла

дающего способностью, по словам Фламмариона, видеть так да

леко, как ни один представитель рода человеческого. Приятель

ница Фламмариона, которая потчует нас небом вместо госпожи

36

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

561

Фламмарион, – маленькая женщина с прекрасными глазами,

большим ртом и лицом распутницы, – сладострастно покачи

вается, ковыляя по лестницам обсерватории. Немножко фанта

стические люди в этом немного волшебном мире, окружающие

телескоп, внутри которого видна паутина, сплетенная пауками,

заморенными голодом для того, чтобы их нити стали совсем

тонкими и могли служить делителями ничтожно малых недели

мых величин, – телескоп, вращение которого производит такой

шум, словно это работает небесный завод.

Разочарование. Я ожидал увидеть звезды величиной с та

релку. Мне показали только одну. Как, это гамма Андромеды?

Мне она кажется не больше крупного изумруда в витрине юве

лирного магазина на улице Мира. <...>

Вторник, 22 августа.

Отъезд из Шанрозе после прогулки с Доде в глубине парка,

во время которой, погрузившись в воспоминания, уже немного

потускневшие, он рассказал мне содержание «Опоры семьи» —

и романа и пьесы. Впечатление от его рассказа, временами ту

манного, таково, что оба эти произведения Доде немного

сложны и слишком похожи на коллекцию всякого рода челове

ческих документов, которые он собрал и приставил один к дру

гому.

Среда, 23 августа.

В создании произведения искусства, каково бы оно ни было,

нет никаких правил, есть лишь такт художника.

Среда, 30 августа.

Самые молодые современные романисты, с их презрением к

изучению натуры, в своих романах и новеллах не создают

больше жизненных персонажей, а мастерят некие метафизиче

ские существа. < . . . >

Понедельник, 4 сентября.

<...> Может быть, это к добру, что из новой палаты депу

татов изгнаны все умные головы *, все способные люди, каких

бы то ни было оттенков. Политика будет делаться вне палаты, де

путаты же станут просто-напросто слугами избирателей с ман

датами в руках, раздатчиками железнодорожных участков в

провинциях, табачных и почтовых контор, должностей полевого

сторожа и т. д. и т. д. – словом, правительственными чернора-

562

бочими, пользующимися таким же неуважением, как члены

американских парламентов. Если что-нибудь и может убить

парламентаризм, то именно это... Но не беда, революция против

разума идет полным ходом!

Встретил Декава, он повел меня выпить стакан мадеры у

Риша и рассказал, что Гюисманс весь во власти мистицизма, —

только и слышишь, что он хочет окончить свои дела в мона

стыре ордена Траппы *.

Вторник, 12 сентября.

Лихорадка из-за приступов боли в печени вдохновляет —

нынче ночью она помогла мне найти для последней картины

«Фостен» такую деталь, как медленное жевание ядовитого

лютика, только поэтому становится понятной сардоническая

агония.

Вторник, 10 октября.

Завтрак в обществе Сары Бернар у Бауэра, который любезно

взялся уговорить ее сыграть в «Актрисе Фостен».

Квартира на седьмом этаже, обставленная знаменитым де

коратором в грубо-восточном японском вкусе, но полная света

и солнца.

Является Сара в платье жемчужно-серого цвета, расшитом

золотым суташем, платье свободного покроя, не пригнанном в

талии, типа туники. Бриллианты у нее только на лорнете —

ими усыпана вся ручка. На голове убор из черных кружев, по

хожий на ночного мотылька, а из-под него, как неопалимая ку

пина, выбиваются пышные волосы и светятся глаза с прозрач-

но-голубыми зрачками, осененные черными ресницами.

Садясь за стол, она жалуется на свой малый рост – ноги у

нее на самом деле не длиннее, чем у женщин эпохи Возрожде

ния, и сидит она все время боком, на кончике стула, точь-в-точь

как маленькая девочка, которую посадили за стол со взрослыми.

И тут же начинается живой, увлекательный, огненный поток

слов; она рассказывает о своих турне по свету и сообщает такую

любопытную деталь: после того как в Соединенных Штатах был

сделан анонс о предстоящих ее гастролях, – он делается всегда

за год до самих гастролей, – понадобилась целая армия учите

лей французского языка, чтобы подготовить тамошних молодых

людей и мисс, — научить их понимать текст пьес, которые ей

предстояло играть, и следить за развитием действия. Потом

она рассказала историю ее ограбления в Буэнос-Айресе, где во

семь человек, составлявшие ее охрану, получили такую дозу

36*

563

снотворного, что ничего не слышали; чтобы разбудить Сару, ее

пришлось сбросить с кровати, а ее собака спала трое суток под

ряд.

Я сижу рядом, совсем рядом с Сарой, – у этой женщины,

которой уже под пятьдесят и которая обходится без румян и

даже без рисовой пудры, цвет лица как у девочки, юношески

розовый, и тонкая, нежная кожа, удивительно прозрачная на

висках, покрытых сетью тончайших голубых жилок. Бауэр ска

зал мне, что этот цвет лица – свидетельство ее второй молодо

сти, наступившей в определенном критическом возрасте.

С минуту Сара говорит о своем режиме, о гирях, которые она

поднимает по утрам, о горячей ванне, в которой лежит по часу

каждый вечер. Затем она переходит к людям, которых она

знала, с кем встречалась, – рисует их портреты. Она изображает

нам Рошфора, разъяренного против Пастера, коего он считает

шарлатаном, обманщиком; в конце его яростной тирады, когда

он воскликнул: «Ловко получается – вы берете собаку...» – его

пригвоздила к месту прелестная острота, брошенная Лагрене

в ответ памфлетисту: «И вы ее кусаете?» – острота, достойная

XVIII века, но Рошфору она не показалась смешной!

Потом она рисует нам Дюма-сына, похваляющегося остро

умными замечаниями, которые он якобы сделал тому-то и тому-

то, но которые на самом деле придумал лишь после того, как

эти люди ушли. Так и она однажды устроила ему скандал из-за

одного словечка, – он хвастался какому-то приятелю, что сказал

его Саре, а в действительности состряпал его уже после ее

ухода.

Говоря о том и о сем, она вдруг набрела на Гриффона, брата

г-жи де Курмон, – было время, когда в этой семье опасались,

что он женится на Саре. Она рассказала нам, что он входил в

компанию юнцов, которые ежевечерне являлись к ней в убор

ную в Одеоне, что однажды он наконец добился у нее разреше

ния прийти к ней домой, и когда в тот вечер она вернулась из

театра, он стоял в передней и спрашивал у трехлетнего сына

Сары: «Вашей сестры нет дома?» – «Но ведь это мой сын», —

невзначай сказала ему Сара. Бедняга Гриффон был как громом

поражен, схватил свое пальто и целых три недели не показы

вался ей на глаза. «Гамлет, настоящий Гамлет... – говорит о нем

Сара. – Он занимался живописью, без всякого успеха, соби

рался писать какую-то дрянную книжку... Он очень умен, он

пишет чудесные письма, но он только критик, в нем нет ничего

от созидателя».

Эта женщина, бесспорно, обладает природной любезностью,

564

желанием нравиться, но не нарочитым, а естественным. Со мной

она была очаровательна, сказала, как она польщена, что я

вспомнил о ней, и проявила искреннее желание играть в моей

пьесе. И у меня есть основание думать, что если она не бу

дет играть, то лишь из-за своей сестры, – она сообщила нам,

что ей придется отправить сестру в лечебницу. Во вторник

я у нее обедаю, вместе с Бауэром, – он прочитает ей мою

пьесу.

То ли от завтрака, то ли от усталости – днем мне пришлось

вернуться в Париж, чтобы найти переписчика на машинке, – но

только вечером, когда я пришел домой, у меня сделался при

ступ.

Вторник, 17 октября.

Вечером обед у Сары, читаю «Фостен».

Небольшой холл, или, скорее ателье, где принимает трагиче

ская актриса, чем-то напоминает театральные декорации. Вдоль

стен два-три ряда картин, поставленных прямо на пол, словно

подготовленных к распродаже у эксперта, картин, над которыми

возвышается ее большой портрет кисти Клерена, установленный

на камине; она изображена во весь рост, закутана во что-то бе

лое, в надвинутой на лоб черной каракулевой шапке. Перед

картинами всевозможная мебель: средневековые лари, шкаф

чики с инкрустациями, – и бесчисленное множество предметов

искусства неизвестного происхождения, статуэток из Чили, му

зыкальных инструментов дикарей, большие корзины цветов, —

листья и цветы сделаны из птичьих перьев. Единственное, что

говорит о личном вкусе хозяйки, – это большие шкуры белых

медведей на полу, отбрасывающие в угол, где она стоит, белые

отсветы.

Среди всего этого – клетка, где живут одной семьей обезь

яна и попугай с огромным клювом; обезьяна мучает, терзает,

ощипывает попугая; она все время в движении, все время ка

чается на трапеции вокруг него; этот попугай мог бы разорвать

ее пополам своим огромным клювом, но он только издает душе

раздирающие крики. Когда же я пожалел попугая, которому

создали такую невыносимую жизнь, мне рассказали, что од

нажды, когда их разлучили, попугай едва не умер с горя, при

шлось снова поместить его вместе с этим мучителем.

К восьми часам приезжает с репетиции Сара и заявляет, что

умирает от голода.

565

Она вся в белом, с каким-то большим воздушным нагрудни

ком; платье с длинным треном, все усеянное золотыми блест

ками, грациозно колышется вокруг ее стана.

На обеде вместе с Бауэром и Лорреном присутствует ее сын,

у которого внешность конюха, ее невестка и Герарша – ее Ге-

него.

Изысканный, тонкий обед; хозяйка дома пьет только напи

ток с английским названием, которого я не запомнил, – смесь

бордо, апельсинового сока, ананаса и мяты.

Сара очень любезна, очень внимательна ко мне, очень бес

покоится, не холодно ли мне. Разговор, конечно, вертится во

круг русских *. Сын Сары рассказывает о человеке, который

закричал: «Да здравствует Польша!» – и исчез под ударами.

Бауэр рассказывает, что видел, как ребенок, сидящий на руках

у матери, кричал: «Да здравствует Россия!» – адмирал Авеллан

подхватил его, передал своей свите, и все по очереди стали цело

вать ребенка, а один офицер, желая что-нибудь подарить ему,

оторвал для него свой аксельбант... Некоторое время мы гово

рим о Золя, и чувствуется, что Сара восхищается людьми, ко

торые на виду у прессы.

Наконец переходим в ателье, чтобы приступить к чтению.

Лампы нет, горят свечи, рукопись, отпечатанная на машинке

со слепым шрифтом, гораздо менее разборчива, чем крупный

почерк переписчиков, так что Бауэр, даже надев очки, споты

кается на каждом слове, запинается, хоть плачь. За всю жизнь

я не слыхал такого плохого чтения. Можно себе представить,

как я нервничал!

Наконец я решаюсь его сменить и сам читаю третью, ше

стую картины, а седьмую передаю Бауэру, которую он читает

так плохо, что я прошу дать мне прочесть восьмую.

До этого момента все были холодны, весьма холодны. Но

вот я, весь бледный, размахивая дрожащей рукой, читаю, не

особенно хорошо, но нервно, восьмую картину, и на сей раз

Сара полностью захвачена последней сценой.

Готовят чай и прохладительные напитки, о пьесе больше

нет речи.

Потом Сара садится рядом со мной, говорит, что пьеса полна

страсти, что последняя картина превосходна, просит оставить

ой пьесу, чтобы ознакомиться с четвертой и пятой картинами, —

их сегодня не читали. Сара роняет слова, из которых можно

заключить, что она хочет играть в моей пьесе, была даже фраза

о том, что мне следует вступить в переговоры с директором, но,

в сущности, она так и не произнесла окончательного слова,

566

так и не сказала: «Значит, договорились, я играю в вашей

пьесе!»

Обстоятельства складываются против меня. Сара – ак

триса романтическая; теперь, когда вокруг Режан подняли та

кую шумиху, Саре хотелось бы попробовать себя в современ

ной пьесе, но ее литературный темперамент противится этому.

Кроме того, ее сын – этот господин из парижского высшего

света, проматывающий ежемесячно десять тысяч франков,

выдаваемых ему матерью, – не захочет, чтобы его мать играла

роль, в которой публика может увидеть ее собственное прош

лое – прошлое актерки.

Воскресенье, 5 ноября.

<...> Вечером присутствую на премьере «Королей» Ле-

метра, чтоб еще раз вслушаться в голос Сары Бернар. Да, этот

золотой голос, быть может, очень хорош для стихов, но в нем

есть какая-то фальшь, что-то искусственное, что делает его не

пригодным для современной драмы, для выражения натураль

ных чувств; для такой пьесы, как «Фостен», я, по правде го

воря, предпочел бы голосу Сары голос Режан.

Четверг, 9 ноября.

Ну вот, выйдя из-за стола, Леон Доде со своей обычной го

рячностью провозглашает, что Вагнер гениальнее Бетховена,

и, сам себя разжигая, доходит до утверждения, что это такой же

гений, как Эсхил, что его «Парцифаль» равен «Прометею».

На это отец отвечает ему, что в области нечленораздельного

языка, каким изъясняется музыка, ни один музыкант не произ

водил на него такого впечатления, как Вагнер, но что в области

членораздельного языка, каким изъясняется литература, он

знает людей, стоящих бесконечно выше Вагнера, таков, в част

ности, некто Шекспир.

Тогда берет слово присутствовавший тут же Роденбах —

в этот вечер он говорит превосходно – и заявляет, что действи

тельно великими являются те, кто освобождается от моды, при

страстий, припадочных увлечений какой-нибудь определенной

эпохи, и доказывает, что преимущество Бетховена в том, что

он взывает к интеллекту, тогда как Вагнер обращается только

к нервам; Роденбах утверждает, что после музыки Бетховена

уходишь с чувством душевного просветления, тогда как после

музыки Вагнера уходишь разбитым, словно тебя бросало по

волнам в открытом море.

567

Потом разговор меняет направление и переходит на Ропса,

этого офортиста, из царства Сатаны, и Роденбах, пользуясь слу

чаем, набрасывает забавный очерк истории сатанинского леги

она, во главе которого прежде стояли Бодлер и Барбе д'Оре-

вильи, а ныне Верлен и Уитмен, – легиона, которому противо