Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 53 страниц)

вает на древовидном агате. Потом – поезд, предшествуемый

толстым, совершенно прямым столбом белого дыма, и с синими,

словно вылинявшими и выцветшими пятнами рабочих блуз на

верху, на империале; а на первом плане – сквозная резьба при

вокзальной решетки, которая блестит при лунном свете, как по

лированная сталь.

Вторник, 25 марта.

Нет, право, право же, никогда за всю мою жизнь не бывало,

кажется, у меня так мало посетителей, так мало писем, так мало

свидетельств моего существования, моего труда, моего та

ланта. < . . . >

Четверг, 27 марта.

Может показаться, что почта прекратила работу: я получаю

только письма верного моего друга Франсиса Пуатвена, и при

веденные в них цитаты заставляют меня перечитывать мой ро

ман.

Выставка Рафаэлли. – На удивление точная фотография фа

садов пригородных мэрий, распивочных и смешного домашнего

уюта мещан: в этом-то и заключается талант сего ловкого дель

ца, который заставляет сейчас Париж забыть Гаварни, переняв

у последнего модели – уличных философов, и тонкий рисунок,

напоминающий плетение из волос. И он – художник? Полноте,

достаточно взглянуть на его бездыханные этюды! Нет, он не

художник, но у него есть кое-что от наблюдательности, свойст

венной современному писателю.

Часов около шести я встретил Золя и Шарпантье, выходя

щих из редакции «Жиль Бласа». Они сообщили мне невероят

ную новость: «Шери» восхищаются, и мне нужно бы сходить

к Дюмону. До сих пор я избегал этого, откладывая чтение кор

ректуры на возможно больший срок. Мне еще помнился тот уг

рюмый, унылый прием, который устроил мне Лаффит, когда

«Актриса Фостен» печаталась в газете «Вольтер». < . . . >

336

Сегодня утром – статья памяти Нориака: его приравни

вают там к Флоберу, представленному всего лишь дилетантом, —

да, дилетантом, вы не ослышались!.. – которого мог бы заменить

ex aequo 1 любой конторщик, при условии, если будет соблю

дать его рабочий режим. Эта статья меня огорчила. Неужели

великий писатель никогда, даже после своей смерти, не полу

чает признания, – того признания, которое требует уважения в

не допускает хулы.

Пятница, 28 марта.

Признаюсь, я очень желал бы сейчас, когда считаю свой

труд близящимся к концу, – очень желал бы получить по нота

риально заверенному акту от того, в чьей деснице нить чело

веческого существования, концессию на два-три года жизни,

чтобы, отдавшись лени, радоваться своему заново созданному

саду, чтобы всласть и подолгу разглядывать мои безделушки,

прихорашивать их, получше размещать и вносить их изящные

описания в каталоги влюбленного поклонника искусства.

В легкости, с какой создается произведение, нет ничего не

обычайного, если то, что создано писателем, не содержит ни

единой мысли, ни единого выражения, словом, ничего, что при

надлежало бы ему лично.

Суббота, 29 марта.

В моем беспросветном унынии, приводящем меня к мысли

о полном уходе от мира, о замкнутой жизни в моем саду и среди

моих безделушек, номер марсельского «Семафора», упавший в

почтовый ящик, с перепечатанным и расхваленным отрывком

моего романа, а также предстоящий визит директора «Ревю

Попюлер», – несомненно по поводу перепечатки в его газете

«Шери» – доставляют мне, хоть это и глупо, двойное удовле

творение и разбавляют розовой краской мои черные мысли.

Вторник, 1 апреля.

Смех Эбрара напоминает хохот актера, играющего Полиши-

неля-вампира: в конце концов этот непрерывный, постоянный

смех начинает вас смущать, словно веселость автомата.

1 С тем же успехом ( лат. ) .

22 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

337

Среда, 9 апреля.

Сегодня меня навестил Доде. Мы одни. Четыре или пять ча

сов длится наша беседа, беспорядочная беседа, с излияниями

чувств, откровенностями, воспоминаниями, прерываемая мину

тами задумчивости.

Он приводит мне такую подробность, касающуюся литера

турной симпатии, питаемой ко мне его женой. Произведя на

свет Зезе *, вся разбитая после тяжелых родов, она попросила

его почитать ей немного «Госпожу Жервезе». И он признался

мне, что эта нежная ее любовь к моим писаниям возбудила

некоторую ревность у отца и матери его жены.

Потом он стал говорить о будущем своем романе против Ака

демии, план которого он, к моему большому сожалению, пере

делал; роман называется теперь уже не «Бессмертный» *, он

превратился в «трехэтажную махину» и получил наименова

ние – «Развод в великосветском обществе». Причина этого,

по-моему, заключается в том, что, озабоченный успешной про

дажей, Доде хочет втиснуть в книжку множество мелких тем,

тогда как она нуждается лишь в единой главной теме. <...>

Суббота, 12 апреля.

Быть может, артистичность в литературе является залогом

будущего успеха, на который не рассчитывали Золя и Доде, —

залогом успеха, в наши годы подготовленного художественным

воспитанием мужчин и женщин при помощи лекций, посеще

ния музеев, широкого обучения пластическим искусствам, – сло

вом, путем создания поколений, еще больше нашего влюблен

ных в искусство и ищущих его в книгах.

Пасхальное воскресенье.

Весь день провел за чтением переписки Стендаля. Его душа

кажется мне такой же черствой, как его проза.

Уход от литературы представляется мне выходом в отстав

ку, что всегда влечет за собой скуку, приближение к спокойной

неподвижности смерти.

Пятница, 18 апреля.

В книжной лавке Шарпантье у всех на устах улыбка, воз

вещающая об успехе. Из восьми тысяч экземпляров первого

тиража шесть тысяч проданы.

338

Ла Беродьер, у которого я спрашивал фамилию одной семьи

в Бретани, сохранившей переписку Адриенны Лекуврер, ска

зал: «Ах, какое множество любопытных исторических доку

ментов утеряно в наши дни!.. Вот, например, был у меня род

ственник, владелец замка в Пикардии, – его любила танцов

щица Камарго, и в этом замке была комната, называвшаяся

еще недавно, в последние годы, комнатой Камарго. И Камарго

вела с моим родичем переписку. Ну так вот, лет двадцать тому

назад эту переписку сожгли... А если, по величайшей случай

ности, она уцелела бы до сей поры, знаете, где бы она оказа

лась? У де Фаллу!»

Вечером – на возобновленном спектакле «Антони» *. Грече

ские трагедии кажутся мне более гуманными, более современ

ными, чем эта пьеса, написанная в 1830 году.

Суббота, 19 апреля.

Разумеется, я не написал бы этого предисловия к «Шери» *,

если бы у меня не было брата. Сам я сейчас почти получил при

знание, и книги мои раскупаются. Да, я удовлетворяю двум

условиям успеха в нынешнем понимании этого слова. Это бес

спорно, но я должен был выразить громкий протест, горько и

скорбно посетовать на несправедливость, которая преследовала

моего бедного брата до самой его смерти, несмотря на то, что

его доля в нашей работе равна моей.

В сущности, во всех этих гневных воплях по поводу моего

предисловия меня удивляет одно: умственная ограниченность

журналистов и репортеров, которые всякий день поднимают на

смех мещан, лишенных художественного чутья. Я говорю, на

пример, о японском искусстве, а они видят под стеклом витрины

лишь несколько смешных безделушек, о которых им сказали,

что они отличаются самым дурным вкусом и полным отсутст

вием рисунка. Жалкие люди! Они не заметили, что в наши дни

весь импрессионизм – отказ от черноты и т. д. и т. д. – порож

ден созерцанием японских рисунков и подражает их светлым

тонам. Не в большей степени замечено ими и то, что мысль

западного художника, при росписи тарелки или чего бы то ни

было, способна найти и создать только узор, помещенный по

средине вещи, – цельный рисунок или же составленный из двух,

трех, четырех, пяти декоративных деталей, всегда расположен

ных попарно и симметрично, и что подражание в современной

керамике рисунку, сдвинутому на одну сторону предмета, ри

сунку несимметричному, означает измену культу греческого ис

кусства, по крайней мере, в орнаментации.

22*

339

Наконец, вот есть у меня железная пуговица, которую япо

нец пришивает к поясу, чтобы пристегнуть к ней кисет с таба

ком, – пуговица, где под лапой отсутствующего на ней журавля,

летящего за пределами покрытого чернью медальона, виднеется

отражение этого самого журавля в реке, освещенной лучами

луны. Не думается ли вам, что народ, у которого рабочий обла

дает подобным воображением, – что народ этот можно реко

мендовать как учителя другим народам?

И когда я говорил, что японское искусство начинает рево

люционизировать зрительный вкус западных народов, я утверж

дал этим, что японское искусство дарит Западу новый колорит,

новую систему декорирования, наконец, если угодно, поэтиче

скую фантазию, участвующую в созидании предмета искусства,

какой никогда не отыскать даже в самых чудесных украшениях

средних веков и Возрождения.

У Марпона, на углу проезда Оперы, экземпляры «Шери» в

пачках, экземпляры «Шери» на видном месте, экземпляры «Ше-

ри» везде, а рядом с ними книги: «Актриса Фостен», «Жермини

Ласерте», «Сестра Филомена», «Мария-Антуанетта», «Госпожа

де Помпадур» и пр. – настоящее половодье книг с моим именем,

бросающимся в глаза всем прохожим па Итальянском бульваре.

Вторник, 22 апреля.

Все богатство красок для нашего прикладного искусства

мы должны заимствовать у природы. Сегодня мой взор был

привлечен гармонией распустившегося этой ночью в моем саду

анютиного глазка: лилового трилистника на двух ярко-желтых

лепестках. Глядя на этот анютин глазок, я вспомнил, что видел

такое лиловое пятно и ярко-желтый фон на японской вышивке.

Понедельник, 28 апреля.

Обнаруживаю в «Жюстис» письмо Шанфлери, направлен

ное против меня и моего брата и являющееся самым редким

и дурацким образчиком зависти. Он пишет Дювалю из «Эвен-

ман», писателю, пойманному один или два раза на плагиате, —

пишет в связи со статьей, в которой тот разбивает в пух и прах

«Шери», чтобы поздравить его и, питая корыстный интерес к

его будущему, заявить, что после такой статьи можно «еще мно

гого ожидать от журналистики». Право, статью эту стоит сохра

нить, вот она:

«Я редко интересуюсь произведениями моих собратьев, но

340

я чувствовал порой искушение сбить спесь с этих литературных

хлыщей, которых зовут Гонкурами, будь их двое или один. Это

хладнокровные животные, ничего не чувствующие и ничему не

сочувствующие... Их описания – совершенно в духе какого-

либо стряпчего, притязающего на хороший стиль... Роялисты

в истории, что мешает им ясно видеть, искусные состави

тели ежегодников, никогда не слывшие открывателями широ

ких умственных горизонтов, ученики, вернее, лакеи Гаварни,

чересчур увлекавшегося остротами в ущерб своему карандашу

и шиком, ныне вызывающим уже насмешки, любимцы прин

цессы Матильды, приказавшей распахнуть для них двери Фран

цузской Комедии, – они остались дилетантами в области лите

ратуры точно так же, как и в области гравюры, нахватавшись

всего, что только есть фальшивого у Флобера, Золя, Валлеса

и пр.».

Отметим, что уже есть объявление о постановке в будущем

сезоне «Анриетты Марешаль», стало быть, вельможи, легити

мисты, авторы, коих ставят на театре по приказу принцессы

Матильды, – все это адресуется зрителям-республиканцам, ко

торые придут и займут свои места в Одеоне. По сути дела, это

донос полицейского агента, донос человека, которого, во время

двух или трех моих визитов к г-ну Ньеверкерку, я видел хло

почущим о месте за столом и о стакане сиропа.

Жеффруа, приводящий это письмо в «Жюстис», вспоминает

недавно появившуюся в одной газете статью Нориака, излагаю

щую его мнение о Флобере, и с какой-то грустью задает себе

вопрос: где же искать подлинных писателей, если Флобер —

дилетант и если Гонкуры – литературные хлыщи *. <...>

Вторник, 29 апреля.

Во время обеда на аллее Обсерватории * Мистраль довольно

забавно определил характер Доде: он громогласно объявил его

человеком, питающимся иллюзиями и утратившим все иллюзии,

обладающим стариковским скептицизмом и детской доверчи

востью. Вслед за тем он стал рассказывать нам о своем способе

работы, об этой легкой работе поэта Юга, состоящей в изготов

лении нескольких стихов, сочиняемых в часы вечерних суме

рек, когда природа отходит ко сну, ибо утро в полях, по словам

Мистраля, полным-полно шумно пробуждающейся животной

жизни.

И вдруг спокойный собеседник, красиво и изящно выражав

ший свои мысли, превращается в настоящего барабанщика, в

341

грубого торговца целебной водой, в какого-то Манжена, торгую

щего поэзией * так же, как мог бы он торговать карандашами

с высокого сиденья своей повозки, в несносного, пошлого, пош

лого, пошлого господина... Пока он трубадурит в одном уголке

гостиной, Жилль из «Фигаро» хриплым голосом парижского га-

мена сравнивает его провансальский речитатив с говором «вос

питанного овернца».

Вторник, 6 мая.

Разнос приобретает интернациональный характер. Римская

«Фанфулла» * в гневной статье заявляет, что моя старческая

дряхлость заставляет меня видеть в реальной действительности

причудливые призраки. В сущности, это всеевропейский вопль

против моей книги. Они не желают, чтобы молодая девушка,

выведенная в книгах, принадлежала к человеческому роду. Как

я сказал в моем предисловии, им нужно, чтобы она была бес

полой. Ну нет, нельзя создать образ молодой девушки, не дав

в нем тех физических и нравственных потрясений, которые она

порой испытывает.

Внутреннее бешенство, владеющее мною, успокаивает ласко

вый, проникновенный лепет сада, и яростная моя беготня взад

и вперед переходит в шаг среди благоухания полураспустив-

шихся роз. Да, горечь жизни, ощущаемая мною в эти дни, нерв

ное подергивание рта, разлитие желчи, желание быть грубым,

алчные мысли о дуэли – все это смягчается и притупляется

среди цветов и деревьев, словно под действием лечебной мази.

Я долго анализирую эту крестную муку человека, который соз

дает книгу, не являющуюся книгой для всех, ибо я полагаю, что

людям полезно знать, во всех мелочах и подробностях, какие

вынес страдания и как дорого, быть может, заплатил автор при

жизни за малую толику посмертной славы.

Среда, 14 мая.

Сегодня утром я прочел в одной крупной газете нечто до не

вероятности глупое и невежественное. Вот оно: «Маньяки кол

лекционируют китайский и саксонский фарфор, но они отлично

понимают, что нет в мире лучшего фарфора, чем тот, который

в настоящее время производит Севр». И подумать только, что

никогда не присуждают дурацкого колпака журналистам подоб

ного масштаба! Ведь это равнозначно тому, как если бы ска

зали: «Маньяки хранят в своих книжных шкафах Гомера и

Шекспира, но лишь как историческую редкость: они отлично

понимают, что Онэ лучше». < . . . >

342

Четверг, 15 мая.

В моем мозгу, когда он не напряжен, как бывает во время

работы, или не возбужден беседой, все представления словно

покрыты изморосью. Правда, в голове моей иногда проносится

ясная мысль, но так стремительно, что я не успеваю закрепить

ее: эту мысль можно сравнить с фосфорическими искрами, про

бегающими по гребню волны.

Пятница, 16 мая.

«Наоборот» Гюисманса кажется мне книгой моего любимого

сына, где дан силуэт нареченного Шери *. Вот уж невропат, так

невропат! Пусть говорят что угодно против этой книги, но она

из тех, которые повергают мозг в какой-то лихорадочный жар,

а книги, вызывающие такое состояние, – это книги талант

ливых писателей. И сверх того, изысканность стиля!.. Идет, идет

вперед литература, вернее, наша литература!

Член бельгийской палаты депутатов недавно обвинил фран

цузскую литературу и, говорят, в частности, меня, в развраще

нии его родины. Сильно сказано! Развратить Бельгию, эту стра

ну, где в буржуазных домах ваши благовоспитанные амфитрио

ны не находят ничего нравственнее, как предложить вам после

обеда пойти провести вечерок в борделе.

Суббота, 17 мая.

В первые погожие дни весны воздух какой-то радостно звон

кий.

Порой, случается мне, во время моих молчаливых прогу

лок, – случается вдруг перенестись мыслью к покойному брату,

воскликнуть: «Бедный мальчик!.. Ну не по-свински ли с ним по

ступали!» <...>

Пятница, 23 мая.

Вечером Мистраль с забавно горделивым видом рассказал

нам, что ближайший номер «Черного кота» будет целиком

посвящен его произведениям и его личности. Салис, рыжий ка

батчик Салис, оказал ему честь, попросив дать что-нибудь о

черных кошках Прованса, и он записал для него одну местную

легенду... Повторяю, он настоящий барабанщик – этот труба-

дур-сепаратист, обязанный громкой славой своей тарабарщине!

От Доде я ушел очень утомленный и уснул в открытой ко

ляске, которая везла меня к вокзалу. Проснувшись под черно-

343

синим беззвездным небом на площади Согласия, где горели

мертвенным светом шесть или восемь электрических огней на

высоких фонарных столбах, я на миг испытал ощущение, будто

я уже не принадлежу к миру живых и следую по Дороге душ,

описание которой я мог бы прочитать у По. Но вот и аллея

Оперы, вот и бульвары с заторами из тысяч колясок, толкотня

на тротуарах, народ, набившийся в империалы трамваев и ом

нибусов, шествие – пешком ли или в коляске – этих несмет

ных человеческих масс, мелькающих, подобно китайским те

ням, на фоне вывесок с золотыми буквами вдоль фасадов тор

говых домов, и бурное возбуждение, спешка, суета, полуночная

жизнь нового Вавилона.

Суббота, 24 мая.

Интересно, что сейчас во всех газетах появляется и любовно

перепечатывается протест против оригинальности в литера

туре. Авторы его решительно заявляют, что все в литературе

уже было сделано кем-либо, что ничто в ней не ново, что в ней

нет открытий. Им не нужны, этим славным журналистам, —

и они говорят это, сердясь почти по-детски, – им не нужны ори

гинальные умы и гении. Все они готовы заявить, что «Челове

ческая комедия» Бальзака – плагиат, перелицованная «Одис

сея», и что все остроты Шамфора, должно быть, придуманы еще

Адамом, в Земном раю.

Вторник, 27 мая.

«Сафо» Доде – самая совершенная, самая человечная его

книга. Чуть женственный до сей поры, талант его становится в

этом романе мужественным. Там полно очень хороших мест,

и роман был бы отличным, если бы у автора хватило смелости

выбросить оттуда свой старый припев о чистоте и наготе, кото

рые на сей раз сливаются у него воедино. <...>

Суббота, 31 мая.

Сегодня утром принцесса, перед отъездом в Сен-Гратьен с

супругами де Ниттис, дала прощальный завтрак.

Вечером обед у Маньяра из «Фигаро», с Дюкенелем, с сочи

нителем неважных кантат – неким Буайе, толстяком Буагобе,

супругами де Ниттис. Покидаешь это общество с грустным

чувством. Там отрицают все: родину, любовь, преданность ли

тературе, словом, все, что достойно уважения честных душ, —

но не в форме чистого и горького скептицизма, а с вульгарным

344

хихиканьем и выкриками: Nada! 1 Я заметил, что балагурство

у директоров театра заменяет им дипломатию: в этом заклю

чается их искусство умолчания и молчания.

Мой милый Доде чересчур балованное дитя. Вся печать поет

аллилуйю его «Сафо», продажа ее даст ему сто тысяч, его книга

убивает все другие и мою, в частности, – и вот, нескольких ца

рапин достаточно, чтобы он стал недовольным, раздражитель

ным, желчным. Когда я, уединившись в оконной нише с г-жой

Доде, выразил ей сожаление об этой чрезмерной его чувстви

тельности и напомнил о свирепых нападках, которым сам не

давно подвергся, она прервала меня, сказав: «Но вас осыпали

и восторженными похвалами!» – «Да, несколько неизвестных

юнцов, имеющих, дай бог, полтора десятка читателей...» – воз

разил я. Что же, остается признать, что у него очень рас

строены нервы, у моего милого Доде.

Воскресенье, 8 июня.

Готье, чтобы передать природу, обращался за помощью

только к своим глазам. С того времени все внешние чувства пи

сателей стали участвовать в переложении пейзажа прозой.

Фромантен привлек к работе ухо и написал свой превосходный

отрывок о безмолвии пустыни *. А сейчас на сцене появляется

нос: запахи, аромат страны, будь то каменные плиты Централь

ного рынка или уголок Африки, – мы узнаем их у Золя, у

Лоти. И право, у обоих любопытные обонятельные приспо

собления: у Лоти – нос чувственного полишинеля, у Золя —

нос охотничьей собаки, который так же принюхивается, подсте

регая свою дичь, и так же чуть вздрагивает, словно его щеко

чут лапки пробегающей по нем мухи.

Понедельник, 9 июня.

< . . . > Я потратил годы, да, годы, чтобы на площадке вто

рого этажа создать для поднимающегося по лестнице человека,

для меня, задний план при помощи художественного сочетания

предметов и красок. На парусиновой обивке стены, по одну сто

рону, пониже синего блюда с белыми, врезанными в эмаль цве

точками – розовая китайская фукуза; по другую сторону, под

желтым блюдом из Кутани, с веткой лиловых хризантем, —

какемоно, с синеватым журавлем на сером фоне, затканном

золотыми листьями. Оба эти панно разделены узкой портьерой

1 Пустяки! ( исп. ).

345

из бовэской ковровой ткани, украшенной атрибутами сель

ской жизни и арабесками из выцветших от времени завитушек

в стиле Людовика XVI. Эта портьера, какемоно и фукуза рас

положены между угловыми горками, уставленными китайским

фарфором и японской бронзой, в наилучших сочетаниях красок

и патины.

И вот, когда я говорил, что, пока я сделал эту сцену образ

цом гармонии, мне понадобились годы, понадобилось сто раз

переставлять эти вещи и сто раз заменять одну другой, – я чув

ствовал, что люди, к которым я обращался, меня совсем не по

нимали... Нынче же эти самые люди полны изумления и восхи

щения перед оранжевым цветом, открытым Гюисмансом для

комнат Дэзэссента в романе «Наоборот», – перед этим оран

жевым цветом, который, в сущности, годен как тон для кар

тины, а не для комнаты.

Понедельник, 16 июня.

<...> Недавно Сишель обедал у Камескаса с сенатором,

бывшим механиком, который изобрел колесо для железной до

роги и заработал на этом бешеные деньги. Сей миллионер, еще

не успевший навести на себя лоск, нашел такими милыми го

стей Камескаса, что, хоть и не был с ними раньше знаком, при

гласил их всех скопом к себе на обед. Человек этот – превос

ходный образец современного выскочки. По примеру кали

форнийских золотоискателей, вдруг ставших архибогачами,

одному из которых нью-йоркский обойщик помог найти особняк,

обставленный всем, чем должен обладать шикарный капита

лист, этот демократ купил при посредничестве Джона Артура

особняк одного бежавшего после краха испанца: помимо полной

меблировки, он там обнаружил изрядный запас сигар, тысячу

восемьсот книг, а также тридцать шесть тростей.

И обед послужил для него предлогом показать свой особняк

гостям, которых он видел второй раз в жизни, а уже называл

каждого Мой старый друг. Он показал им свое супружеское

ложе и местечко на нем, где дрыхнет его старуха, и даже биде, с очень сильно бьющей вверх струей. Что до престарелой его

половины, то она заявила присутствовавшим там женщинам,

что у нее нет времени для ответных визитов, ибо она теперь

очень занята: она обучается росписи по фарфору, потому что

желает сама для себя разрисовать сервиз. Затем присовокупила,

что собирается также учиться живописи по лаку, по способу

Мартена: ей хочется воспроизвести на стенках своей кареты две

картины Буше из Музея... Ну и ну! Ну и ну!

346

Пятница, 20 июня.

Сегодня, в годовщину смерти брата, Вольф, хулитель «Ма-

нетты Саломон», погубитель «Анриетты Марешаль», соблаго

волил признать меня верховным жрецом натуралистической

школы *. А вечером, вернувшись с кладбища, я работал – над

чем? Над предисловием к нашему бедному «В 18...», который

Кистемекерс хочет выпустить в роскошном переиздании, —

роскошном по понятиям бельгийца.

Пятница, 27 июня.

Сегодня вечером генерал Тюрр рассказывал, что Бисмарк,

еще до 1866 года, говоря ему о своих планах и весьма непочти

тельным образом намекая на короля, сказал: «Я подведу эту

дохлую клячу к краю рва, ей поневоле придется перескочить

через него». < . . . >

Среда, 9 июля.

В чем распознаешь любителя! Читая в последние дни га

зеты всякого толка, указывающие на предосторожности, какие

нужно принимать против холеры *, я испытывал лишь один

страх: не страх смерти, а страх перед тем, что если я умру, то

мои рисунки, вышивки, мои изящные безделушки будут попор

чены, погублены, уничтожены дезинфекцией, произведенной

по приказу властей.

Среда, 23 июля.

На крыльце дома в Жан-д'Эр, десять часов вечера.

Небо все в черных полосах и бледных просветах между

ними. Внизу – приторный запах померанцевых деревьев и

словно дробящийся плеск медлительных струй фонтана. На

мгновение мне показалось, что я живу среди золотисто-рыжего

пейзажа одной из старых картин венецианских мастеров, на

фоне которого они помещают чету влюбленных, бледных от

страсти, с пылающим взором и пылающими устами. < . . . >

Понедельник, 28 июля.

Читая корректурные листы «В 18...», я порой разражаюсь

гневом против неправды книги, против ребячливости действую

щих лиц: я бросаю отпечатанные страницы наземь и отшвыри

ваю их ногой подальше от себя. А потом иду и подбираю их.

347

Понедельник, 11 августа.

Сегодня через просвет в зелени Окружной аллеи был виден

широкий простор в ослепительно белом сиянии, каким светятся

раскаленные добела предметы; а на сжатых полях – лежащие

крест-накрест золотые пучки колосьев, кажущиеся тонким ру

коделием из плетеной соломы.

Ночное возвращение в Париж.

Сравнивать Гревена с Гаварни! Но разве художественные

критики, позволившие себе такое кощунство, никогда не вгля

дывались хотя бы в один рисунок Гаварни? Гревен, со всеми

нажимами и всеми тонкими штрихами своего карандаша, – не

более чем искусный каллиграф, тогда как создатель «Вире-

лока» – один из крупных, очень крупных рисовальщиков на

шего века.

Воскресенье, 24 августа.

На жалкой нашей земле войны кончатся не благодаря при

ступу чувствительности, сердечному порыву человечества, —

а лишь из-за дороговизны рабочей силы, которая служит

смерти, из-за того, что пушечный выстрел обходится в триста

франков. < . . . >

Пятница, 5 сентября.

Что за жизнь! Всю ночь боли в желудке, а часть дня – резь

в животе. И для утешения – во всем, что я здесь читаю и

слышу, выражается восторженная благодарность людей, кото

рые мне противоположны и к которым я чувствую враждеб

ность.

Воскресенье, 7 сентября.

Философская прогулка в воскресном парке с Попленом, во

время обедни. Беседа идет о войне *, о падении в умах курса

воинской славы, о потере двадцати пяти процентов былой гор

дости благодаря бахвальству всевозможных Милитариан, об

ослаблении чувства патриотизма, о романах Эркмана-Шат-

риана *. Мы отмечаем, что ребенка не воспламеняют уже рас

сказы о битвах: его волнуют и интересуют лишь научные книги,

путешествия на воздушном шаре, погружение водолазов в

океанские глубины. В то же время, нужно признать это, воен

ный предстает перед нами в чуть смешном, слегка комичном

виде, и мы начинаем походить на афинян, которые подтруни

вали над Геркулесом и его героическими подвигами. < . . . >

348

Воскресенье, 14 сентября.

Перелистал вчера «Несчастья Жюстины» де Сада. Ориги

нальность этой гнусной книги я усматриваю не в мерзостях и

свинстве, а в том, что небесная кара обрушивается на доброде

тель, то есть в том, что прямо противоположно развязкам всех

романов и всех театральных пьес. < . . . >

Воскресенье, 28 сентября.

Сегодня перечитывал «Лютецию» Генриха Гейне и нашел

там, что француз требует не равенства прав, а равенства удо

вольствий *. Полагаю, что настоящее время полностью подтвер

ждает правоту этой мысли, записанной в 1830 году.

Суббота, 4 октября.

< . . . > Вот самое жестокое, что можно сказать о прин

цессе – милейшей, впрочем, женщине: обладая всем необходи

мым для этого, она, однако же, никогда, никогда в жизни не су

меет насладиться ни подлинно хорошей книгой, ни подлинно

хорошей картиной, ни подлинно хорошим соусом.

Вторник, 14 октября.

Получил сегодня письмо из Одеона, оповещающее меня, что

вскоре будет вновь поставлена на сцене «Анриетта Марешаль».

Дай-то бог! Потому что меня несколько тревожит мысль о гря

дущих годах. Если я заболею, если вдруг случится какой-либо

крупный расход, связанный с моим домом... Мои десять тысяч

ливров ренты, которые превращаются из-за налогов в девять, —

право, очень маленькие деньги при нынешней дороговизне, да

еще при доме, поставленном на такую широкую ногу, как у

меня. Ах, люди благоразумные могут сказать мне: «Да вам

нужно было лишь поместить в банк те двести тысяч ливров,

которые вы за десять лет истратили на безделушки!..» Но будь

я благоразумен по их образу и подобию, так ли уж бесспорно,

что я обладал бы талантом, благодаря которому заработал

эти деньги?

Четверг, 16 октября.

Сегодня утром – сумасшедшее письмо от издателя Кисте-

мекерса. Он пишет: «Если бы мне часто выпадала удача выпу

скать в свет книги, подобные «В 18...», я владел бы сейчас

349

колоссальным состоянием». За десять дней он будто бы продал

три тысячи экземпляров: иначе говоря, по триста в день.

Я этим удивлен больше, чем он!

Долгое время меня мучило, да и сейчас еще мучит, желание

собрать коллекцию предметов обихода женщины XVIII века,

ее красивые рабочие инструменты, — маленькую коллекцию, ко

торая уместилась бы в верхнем отделении горки, величиною с

посудный столик. Там должен быть самый редкостный челнок

саксонского фарфора, пара ножниц самой тщательной ювелир

ной работы, самый дивный наперсток и пр. и пр. Я уже поло

жил этому начало маленьким золотым несессером с Демидов

ского аукциона – похоже, что чеканка на нем сделана по

рисунку Эйзена; но несессером и ограничивается пока моя кол

лекция. < . . . >

Среда, 22 октября.

Барду сегодня утром сделал мне очень милый визит, чтобы

позавтракать со мной и, выслушав мое завещание, дать мне не

сколько советов относительно устройства моей Академии.

Как всегда, он щедро расточает пространные любезности,

на которые неистощим. Что это за странный овернец, в сущно

сти! Мой гость, тающий от лирического восторга перед прекрас

ным, в душе холоден к этой духовной пище, как ледяная со

сулька. И вопреки его многословным заявлениям о своей

любви к искусству и литературе, чувствуешь, что эти вещи ему

недоступны еще больше, чем полному и явному невежде! И по

том, в разговоре с глазу на глаз соприкасаешься с огромной ду

ховной пустотой, весьма печальной у этого политика. Чув

ствуется, что ему скучно с тобой, что то, к чему он из вежливо

сти старается проявить интерес, час спустя уже вовсе его не

интересует, и ты делаешь ему настоящий подарок, дав предлог

уйти, броситься на розыски какой-либо политической сплетни.

Среда, 29 октября.

Если не ошибаюсь, вчера вечером, после того как учитель

пересказал юному Доде писания Шопенгауэра, мальчик, в при

падке чувствительности, разразился слезами и стал спраши