Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 53 страниц)

я замечаю лучшего телохранителя Дюма – Лавуа рядом с Кру-

азет, Лавуа, по-мальчишески гордого тем, что он первый в свите

своего хозяина и учителя.

Среда, 17 февраля 2 .

Сегодня вечером Дюма обедал у принцессы. Новоиспечен

ный академик старался вести себя как простой смертный, как

можно меньше подавлять своим успехом собратьев по перу.

После обеда он начал очень интересно рассказывать о кухне

успеха, и в какую-то минуту, обращаясь ко мне и Флоберу,

заявил тоном, в котором глубокое презрение смешивалось почти

что с жалостью:

– Вы даже не подозреваете, как важно организовать

премьеру, не представляете себе, сколько всего приходится де

лать... Понимаете, если вы не окружите своими доброжелате

лями, людьми вам симпатизирующими тех нескольких человек,

которых каждый клуб отряжает на такие вечера... Ибо пуб

лика у нас мало склонна к энтузиазму! И если вы не подумаете

о том и о сем...

И он преподает нам уйму приемов, о которых мы совершен

но ничего не знаем и которые, даже узнав, никогда не сможем

применить на практике.

Суббота, 20 февраля.

Случается, что у богачей бывает вкус – в том, что касается

фарфора, ковров, мебели, табакерок, предметов прикладного

искусства... К этому выводу я пришел сегодня, когда стоял пе

ред деревянными панелями, которые показывал мне граф Беаг,

панелями, выполненными очень искусно и очень хорошо подо

бранными. Но ведь ему пришло в голову пригласить меня в

одну из комнат верхнего этажа, чтобы показать мне свои кар

тины! Кажется, что таким, как Беаг, как Ротшильд, поистине

заказан вкус к искусству высшего порядка, искусству, твори

мому уже не руками мастерового.

1 Комедия окончена ( итал. ) .

2 Датировка везде соответствует рукописи Гонкуров.

199

Пятница, 26 февраля.

Сегодня я на минутку зашел на аукцион Сешана. Я видел,

как продают старинные персидские ковры – старые лоскуты

с гармоническим сочетанием уже сильно выцветших красок, —

они шли за шесть тысяч, за семь тысяч, за двенадцать тысяч

франков. Это помешательство, этот зуд к купле-продаже про

изведений промысла, если угодно, художественного, – весьма

характерный признак материализма нынешнего общества.

Я вижу в этом также симптомы скуки, одолевающей обще

ство, общество, в котором женщина уже не имеет той притяга

тельной силы, какою она обладала в минувшие века. Что ка

сается меня, то я заметил, что я перестаю что-либо покупать,

когда у меня много развлечений или я слишком занят. Непре

рывное, ненасытное, лихорадочное приобретательство появ

ляется у меня лишь в периоды грусти, пустоты, незанятости

сердца или ума.

Ренан на днях объяснял мне, что долгое время никак не

могли узнать, где выделывались знаменитые ковры, называе

мые караманскими, – ведь на Востоке производство не сосре

доточено в фабричных мануфактурах, каждый мастер работает

у себя дома, втайне, вместе с женой и детьми. Наконец удалось

выяснить, что большей частью эти ковры производились в ма

леньком городке под названием Урха – бывшей столице Фри

гии, и, судя по всему, Ренан предполагает, что именно там со

хранились секреты выделки ковров древнего Вавилона.

Среда, 3 марта.

< . . . > В последнее время среди писателей-беллетристов

господствует такой изыск, такая изощренность, такие ухищре

ния стиля, которые в конце концов сделают писание невозмож

ным. Если у вас слишком близко стоят два слова, начинаю

щиеся с одного и того же слога – это дурной стиль; если сле

дуют друг за другом два родительных падежа – это дурной

стиль. Пример: «Венок из листьев померанцевого дерева» *

и т. д. и т. д.

Бедняга Кладель – жертва этой новомодной страсти к со

вершенству – в пятый раз начинает переписывать роман, в ко

тором он дошел пока только до шестидесятой страницы.

Среди этих утонченных стилистов, этих византийцев слова

и синтаксиса есть один безумец, более безумный, чем все про

чие, – это туманный Малларме, он проповедует, будто нельзя

200

начинать фразу с односложного слова, и заявляет: «Вы дол

жны понять, что эдакий пустяк, две ничтожные буковки не мо

гут служить серьезной опорой для большой, для огромной

фразы».

Эта ловля блох оглупляет самых одаренных, отвлекает их,

занимая шлифовкой фразы через лупу, от всего сильного, боль

шого, горячего, что дает жизнь книге.

Воскресенье, 7 марта.

Войдя к Флоберу, Золя рухнул в кресло и пробормотал пол

ным отчаяния голосом:

– Как меня мучает этот Компьен, как он меня мучает! *

Потом Золя стал расспрашивать Флобера, сколько люстр

освещало обеденный стол, шумный ли был разговор и на ка

кие темы, что говорил император? Так он пытался уловить из

довольно-таки отрывочного рассказа третьего лица физиономию

среды, которую может описать только человек, видевший ее

воочию. И романист, претендующий на то, чтобы воссоздавать

в романе историю, будет описывать вам крупную историче

скую фигуру на основании того, чт о соблаговолит сообщить

ему в десятиминутном разговоре собрат по перу, приберегаю

щий самое интересное для собственного будущего романа...

Тем не менее Флобер, отчасти сжалившись над его невеже

ством, отчасти довольный тем, что может сообщить несколь

ким присутствующим здесь гостям, что он провел две недели

в Компьене, классически разыгрывает перед Золя императора

в домашнем халате, с его шаркающей походкой и рукой, зало

женной за согбенную спину, с усами, которые он теребил, про

износя очередную оригинально-идиотскую фразу.

– Да, – заявляет он, заметив, что у Золя уже готов в уме

набросок, – этот человек был воплощением глупости, глупости

в чистом виде!

– Конечно, – говорю я, – я с вами согласен, но глупость,

как правило, болтлива; его же глупость была молчаливой – и

в этом заключалась его сила; это позволяло предполагать все,

что угодно. < . . . >

Среда, 10 марта.

<...> Обед у принцессы. < . . . >

< . . . > Мы сетуем на упадок интеллекта и художественного

вкуса у высших классов. Мы говорим о публике Оперы, кото

рая ныне хуже разбирается в музыке и пенни, чем провинци

альные хористы. Мы говорим о публике, которая заполняет по

201

вторникам зал Французского театра и хуже знает нашу дра

матическую литературу, чем сидящие в этом зале иностранцы.

Мы говорим о жалких книжонках, которым делает успех па

рижская публика, – и о ее художественном вкусе, который

больше не служит разумной защитой богатств минувших ве

ков... И мы немного боимся этого обезглавливания высшего

общества ничтожеством, заполняющим его день ото дня.

Воскресенье, 21 марта.

Альфонс Доде живет в Марэ, в бывшем дворце Ламуаньон.

Настоящим сколком с Лувра кажется этот особняк, весь в мно

гочисленных маленьких помещениях, на которые разделена

громада старинных апартаментов, весь населенный жалкими

ремесленниками, предприятиями, выставляющими свои назва

ния на дверях, что выходят на каменные площадки лестниц.

Именно в таком доме надо было жить, чтобы написать «Фро-

мона и Рислера»; * из кабинета автора видны, сквозь их вит

рины, большие печальные мастерские; тут же садики с чер

ными деревьями, чьи корни прорастают в газопроводные трубы,

с чахлой травой, зеленеющей среди камней, с оградой из упа

ковочных ящиков. <...>

У Флобера Тургенев переводит нам «Прометея», переска

зывает «Сатира» – два произведения Гете, плод самого высо

кого вдохновения. В этом переводе, где Тургенев старается пе

редать выраженный словами трепет молодой жизни, меня изум

ляет непринужденность и вместе с тем смелость оборотов речи.

Действительно великие, своеобразные произведения, на каком

бы языке они ни создавались, никогда не пишутся академиче

ским стилем. < . . . >

Среда, 31 марта.

За последние дни я часто бывал в лавке на улице Риволи,

где, обвешанная драгоценностями, как японский божок, воссе

дает жирная госпожа Дезуа! * Эта женщина для нашего вре

мени представляется чуть ли не исторической личностью: ее

магазин был тем местом, той школой, если можно так выра

зиться, где возникло великое увлечение всем японским, которое,

все больше распространяясь, в настоящее время переходит с

живописи на моды. Сначала оно захватило нескольких оригина

лов, как мой брат и я, затем Бодлера, затем Вийо, затем Бюр-

ти, – одинаково влюбленных как в продавщицу, так и в ее без

делушки; вслед за нами – стая художников-фантастов; нако-

202

нец – люди света, мужчины и женщины, считающие себя арти

стическими натурами.

В этой лавке редкостей, так красиво выделанных и словно

ласкаемых солнцем, незаметно проходят часы, пока вы разгля

дываете, поворачиваете, ощупываете все эти вещички, которые

так приятно взять в руки; а тем временем рядом болтает, сме

ется, заливается порой неудержимым хохотом забавное и не

пристойное создание, непрестанно вертящееся вокруг вас, при

жимающееся к вашей груди и в разговоре толкающее вас своим

животом, круглым, как у китайского болванчика.

Эта беленькая славная бабенка, и к тому же очень обороти

стая торговка, своей просвечивающей кожей взбудоражила

Японию; а больные лихорадкой, которых она там оделяла хи

ной, совершенно искренне принимали ее за деву Марию, по

сетившую Дальний Восток.

Воскресенье, 18 апреля.

Уходя от Флобера, мы с Золя говорили о настроении на

шего друга, которое, но его признанию, таково, что под влия

нием навязчивых мрачных мыслей, он нередко разражается

слезами. И, обсуждая причины литературного свойства, кото

рые способны порождать такое настроение и которые губят нас

одного за другим, мы удивлялись отсутствию ореола вокруг го

ловы этого знаменитого человека. Он знаменит, он талантлив,

он милейший человек, на редкость радушный. Почему же,

кроме Тургенева, Доде, Золя и меня, никто не бывает на его

воскресных приемах, открытых для всех? Почему?

Воскресенье, 25 апреля.

У Флобера.

Все признаются друг другу в том, что из-за плохого состоя

ния нервов у них бывают галлюцинации. Тургенев рассказы

вает, что третьего дня, спускаясь по звонку к обеду и проходя

перед дверью умывальной комнаты Виардо, он увидел, как тот,

в охотничьей куртке, повернувшись к нему спиной, мыл руки;

а затем, войдя в столовую, он был крайне удивлен, увидев

Виардо сидящим на своем обычном месте.

Он рассказывает затем о другой галлюцинации. Возвра-

тясь в Россию после долгого отсутствия, он поехал навестить

своего приятеля, который, когда он его покинул, был совер

шенно черноволосым. Входя, он увидел, будто седой парик па

дает ему на голову, а когда друг обернулся, чтобы посмотреть,

203

кто вошел, – Тургенев с удивлением обнаружил, что тот совсем

сед. Золя жалуется, что видит, как то справа, то слева от него

пробегают мыши и взлетают птицы.

Флобер говорит, что, когда он долго сидит за столом, скло

нив голову, погруженный в размышления и полностью захва

ченный работой, а потом выпрямляется, он испытывает страх

от ощущения, будто кто-то стоит у него за спиной.

Воскресенье, 9 мая.

Очень своеобразен тот уголок Парижа, где живет Барбе

д'Оревильи, и улица странная, и квартал весьма оригиналь

ный.

Улица Русле, затерянная среди глухих закоулков за ули

цей Севр, напоминает окраину небольшого городка, соседство

военного училища придает ей какой-то солдатский характер.

На привратниках, подметающих подъезды, – фески тюркосов.

В лавках, где торгуют картинками, выставлены листки с изо

бражением всех армейских форм, продающиеся по одному су

за штуку. Примитивная лавчонка цирюльника, занятие кото

рого обозначено чернилами на штукатурке стены, взывает к

подбородкам господ военных. Здесь вход в дома такой же, как

в деревенских домах, а поверх высоких стен свешивается гу

стая тенистая листва соседнего монастырского сада.

В жилище, похожем на коровник – точно такой, в каком

обитал полковник Шабер из повести Бальзака, – я обращаюсь

к привратнице Барбе, имеющей вид крестьянки. Сначала она

говорит, что его нет дома. О такой инструкции мне известно.

Я настаиваю. Наконец она соглашается отнести мою визитную

карточку и, спускаясь с лестницы, бросает мне: «На втором

этаже – четвертый номер по коридору».

Небольшая лестница, еще меньший коридор и совсем ма

ленькая, окрашенная охрой дверь, в которой торчит ключ.

Я вхожу, и среди беспорядочного нагромождения вещей, где

ничего нельзя разобрать, меня принимает Барбе д'Оревильи,

без сюртука, в светло-серых панталонах, обшитых черным

шнуром, – перед старинным туалетным столом с большим круг

лым зеркалом, качающимся на раме. Он извиняется, что прини

мает меня в таком виде: сейчас он одевается, по его словам,

чтобы идти к обедне.

Я нахожу его снова таким же, каким видел на похоронах

Роже де Бовиро, – смуглым, с длинной, свисающей на лицо

прядью волос, с неизменной претензией на элегантность, даже

204

в полуодетом виде, и все же, надо признать, обладающим обхо

дительностью дворянина и изящными манерами человека хо

рошего происхождения, которые как-то не вяжутся с обста

новкой этой лачуги, где повсюду валяются в перемешку,

налезают друг на друга, громоздятся кучами туалетные при

надлежности, предметы одежды, книги, газеты, разрозненные

номера журналов.

Когда я ухожу из квартиры на улице Русле, еще долго пе

ред моим взором стоит это логово, в котором живет изыскан

ный эрудит, впавший в нищету.

Воскресенье, 20 июня.

Пожалуй, и в самом деле, когда снова наступает тот месяц,

когда ты потерял то, что любил, чувство печали появляется

раньше, чем воспоминание о самой годовщине утраты.

Пятница, 16 июля.

Когда моя сникшая душа испытывает потребность в неко

тором поэтическом возбуждении, я обращаюсь к Генриху Гейне.

Когда мой ум, наскучивший пошлостью жизни, испытывает

потребность отвлечься, уйти в сверхъестественное, фантастиче

ское, – я обращаюсь к По. Да, этих двух иностранцев, только

их, я воспринимаю не как своих собратьев по перу.

Пятница, 30 июля.

Редких чудаков порождают Париж и его окрестности.

Молодой человек, мать которого держала близ Гроле тор

говлю кружевами, все свои молодые годы только тем и зани

мается, что объезжает верхом близлежащие деревни, наблю

дает за работой кружевниц и делает им детей.

Мать умирает, промысел приходит в упадок, а молодой че

ловек заболевает ужасным суставным ревматизмом. Он попа

дает в больницу, и его случай оказывается таким исключитель

ным, что он вызывает к себе интерес главного врача и прак

тикантов, над ним производят опыты, и он обходится больнице

в сумму около двадцати тысяч франков: его заставляют при

нимать необыкновенные лекарства, ванны из индийских аро

матических трав и из сульфата хины, временно прекращая их,

когда он начинает глохнуть.

Наконец он вылечен, но остался без гроша. Тут он подце-

205

пил какую-то горбунью, наделенную редким талантом – уме

нием создавать образцы искусственных роз.

И вот оба они в мансарде, в пассаже Дезир, заняты изго

товлением цветов: он вырезает лепестки и придает им форму,

она – подбирает их один к другому. Эти цветы, которые он по

субботам относил к Батону или к какому-либо другому тор

говцу, вернее, эти модели цветов, воспроизводившиеся затем

девушками в магазине, ценились от пятидесяти до шестидесяти

франков за штуку, так что он возвращался с семьюстами или

восемьюстами франками и коробкой, наполненной бутылками

самых дорогих вин, купленных у Шеве.

И так вот этот человек и его горбунья, живя да поживая

и своей двухсотфранковой квартире, не тратясь ни на что,

кроме ублаготворения брюха, и существуя лишь ради этого,

проводили день за днем, объедаясь самыми изысканными и

дорогими кушаньями. Муж даже соорудил особую сумку с от

делением для мороженого, специальным футляром для хране

ния клубники и устройством для разогревания кофе, – так что

по воскресным дням эти двое завтракали в Пустыне, в лесу

Фонтенебло, словно в «Английской кофейне».

Прошли годы жизни, заполненной обжорством и работой по

изготовлению маленьких рукодельных чудес, – жизни одино

кой, в полном отчуждении от людей, – как вдруг у нашего мо

лодца обнаружился гнойник в животе.

Он сейчас же велит отвезти себя в свою прежнюю боль

ницу и просит, чтобы с ним сделали что-нибудь необычайное,

заявляет, что ему это уже не впервой. Ему сказали, что были

один или два случая излечения людей, которым вскрывали жи

вот и удаляли гнойник; он без колебаний дает вскрыть себе

живот и через несколько дней умирает от перитонита.

Воскресенье, 22 августа.

Сегодня я отправлюсь на поиски человеческих документов *

в окрестностях Военной школы. Никто никогда не узнает, как

дорого стоили нам, – при нашей врожденной робости, при том,

что находиться среди плебса для нас всегда было чистой му

кой, при нашем отвращении к сброду, – эти низменные и урод

ливые документы, из которых мы строим наши книги. Деятель

ность добросовестного полицейского агента из «народного» ро

мана – это самое что ни на есть омерзительное занятие для

человека, являющегося аристократом по всему складу своего

существа.

206

Но исходящий от этого особого мира соблазн новизны, имею

щий нечто общее с привлекательностью неисследованных

стран для путешественника, а затем – и довольно скоро —

напряженность чувств, обилие наблюдений, подмеченных черто

чек, усилия памяти, игра ощущений, интенсивная безостано

вочная работа ума, выслеживающего истину, – все это опья

няет наблюдателя, лишает его хладнокровия и, приводя в

какое-то лихорадочное состояние, заставляет забывать о жесто

кой неприглядности и отвратительности самого предмета на

блюдения.

Пятница, 27 августа.

Издатели ссорятся из-за наших романов! И Лемерр и Шар-

пантье одновременно выпускают их в двух разных изданиях.

Мне до сего времени так не везло, что я чуть ли не испытываю

страх от этой неслыханной в моей жизни удачи; мне как будто

неясно послышался первый удар колокола на моих похоронах.

Четверг, 9 сентября.

Иногда я говорю себе: надо относиться к жизни с презре

нием, какого она заслуживает со стороны человека, поднимаю

щегося над средним уровнем. В связи с угрожающим мне разо

рением не следует думать ни о чем, кроме того, что оно предо

ставит мне возможность наблюдений над адвокатами, над су

дебными исполнителями; любые несчастья, если они не лишают

меня последнего куска хлеба, я должен рассматривать лишь

как подспорье для литературной работы.

Я внушаю это себе; но вопреки самоубеждению в необходи

мости такого сверхчеловеческого безразличия, мною овладевает

мещанский страх перед жизнью стесненной и лишенной вся

ких радостей.

Понедельник, 13 сентября.

Сегодня вечером, изгнанный запахом свежей краски из

нижних комнат моего дома, я перед пустой кроватью моего

брата рассматривал проспект его офортов *, только что полу

ченный мною от Клэ. Поразительна превратность жизненных

обстоятельств! При жизни бедного мальчика мастера иглы не

скупились на обескураживающие похвалы, на иронические

улыбки и даже на откровенно презрительные суждения о его

офортах, и, конечно, ему и в голову не приходило, что совсем

207

скоро после его смерти из них будет составлена одна из пре

краснейших книг, изданных в память скончавшихся офорти

стов.

Вторник, 14 сентября.

Отъезд из Парижа в Бар-на-Сене.

Уезжаю туда с чувством радости от того, что вырвался из

своего одиночества, которое в этом месяце удручало меня так,

как никогда прежде.

Бар-на-Сене, среда, 29 сентября.

В мастеровых, имеющих дело со сложными механизмами,

есть что-то странное, гофманическое.

Я уже высказывал когда-то это замечание по поводу на

стройщиков роялей. А сегодня ко мне является бильярдный ма

стер – старичок с чемоданчиком в руках, в застегнутом на все

пуговицы поношенном сюртуке, который висит как па палке на

его высохшем дрожащем теле; у него сморщенное от старости

личико, вроде тех, что вырезают на ручках зонтиков, и большие

серые потухшие глаза. Внезапно мой старик сбрасывает с себя

сюртук, надевает белую блузу, берет в свои жилистые руки же

лезный брус, напрягает мускулы и ломает, как спички, попе

речины упаковочного ящика. Он представляется мне каким-то

Голиафом, этот человек с бугристым носом неаполитанского мо

наха, с устрашающими, дьяволическими глазами jettatore 1.

Пятница, 15 октября.

Я снова в Париже, и охвачен невероятной ленью – неохота

сдвинуться с места, выйти куда-нибудь. Меня нисколько не ин

тересуют те три или четыре книги с моим именем на заглавном

листе, которые в настоящее время печатаются или перепеча¬

тываются наново. Курить, рассеянно глядя на окружающее, —

в этом, пожалуй, сейчас вся цель моего существования.

Среда, 27 октября.

Вот буквально слова, сказанные Радовицем, famulus'oм 2

Бисмарка, герцогу Гонто-Бирону, когда прошлым летом по

следний спросил его о намерениях его хозяина: «Исходя из со-

1 Колдуна ( итал., неаполит. диалект. ) .

2 Прислужником ( лат. ) .

208

ображений человеколюбивых, христианских и политических,

мы обязаны воевать с Францией». И вслед за этим заявле

нием – пространные рассуждения в его поддержку. <...>

Четверг, 4 ноября.

На днях все переделки в моем рабочем кабинете доведены

до конца; теперь книги расставлены по полкам, гравюры вло

жены в папки, персидские ковры снова развешаны по стенам,

бронза, блюда, вазы тоже прикреплены к стенам или помещены

на карнизах шкафов.

Они восхитительны – эти предметы, сверкающие, искря

щиеся, переливающиеся всеми цветами радуги, – такие весе

лые на красном фоне стен, под потолком из черного бархата,

на котором вышиты драконы, дерущиеся на поле, покрытом

розовыми пионами. Букет из маков на раме трюмо, над зерка

лом, блестит свежей позолотой, словно ювелирное изделие...

Редко что-либо доставляло мне наслаждение, подобное тому,

что я испытываю постоянно, живя среди этой пышной гармо

нии, в этом мире утонченных безделушек, столь далеком от бур

жуазной пошлости, среди тщательно подобранных и образую

щих изысканно-причудливые сочетания форм и красок. Когда,

работая здесь, я от времени до времени отрываюсь от дела и

оглядываюсь вокруг, мне кажется, что я нахожусь в каком-то

волшебном царстве, и не хочется покидать эту обстановку ради

парижских улиц.

Вторник, 16 ноября.

Обедая у нас, Бертело рассказывал, что он просил своего

туренского приятеля, поддерживающего отношения с Трошю,

познакомить его с ним. <...>

Затем говорили о состоявшихся на днях совещаниях Дю-

панлу с Дюма-сыном – оба они родились вне брака – о том,

чтобы внести в закон право установления отцовства; и не вы

ражалось сомнений в том, что если палата депутатов останется

в теперешнем составе, – такой проект будет представлен на ее

обсуждение.

Словечко Дюпанлу в разговоре с Дюма:

– Как вы находите «Госпожу Бовари»?

– Недурная книга.

– Это шедевр, милостивый государь!.. да, шедевр, – для

тех, кто исповедовал прихожан в провинции!

14

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

209

Воскресенье, 21 ноября.

«Русский император, – говорит Тургенев, – никогда не чи

тал ничего печатного. Когда у него появляется желание про

честь какую-нибудь книгу или газетную статью, ему ее пере

писывают красивым канцелярским почерком рондо».

Затем Тургенев рассказывает нам, что самодержец иногда

проводит время в деревне ***, где не хочет казаться императо

ром и заставляет называть себя господином Романовым. Так

вот, как-то раз, находясь там, он объявляет своей семье: «По

года сегодня неважная, гулять не пойдем; на сегодняшний ве

чер я вам готовлю сюрприз».

Когда наступил вечер, император появился с тетрадью в ру

ках. Это был мой рассказ.

Мы спрашиваем:

– Он имел успех?

– Нисколько! Император по натуре очень сентиментален,

он выбрал рассказ совсем не жалостливый, но читал его со сле

зами в голосе... Все, кто участвовал в этом литературном раз

влечении, потом, словно по уговору, никогда не упоминали о

нем... <...>

Суббота, 27 ноября.

Среди хора голосов, превозносящих наш талант, на днях со

страниц «Тан» – голос, отрицающий его; отрицание это веж

ливое, завуалированное, но безусловное.

Автор статьи – молодой Франс *, сын книгопродавца. Мы с

братом всегда хорошо относились к этому сопляку, на протя

жении всего своего детства страдавшему насморком. Позднее,

когда он, работая у Лемерра, напечатал несколько небольших

предисловии, пристойных и хорошо написанных, я послал ему

несколько писем, самых что ни на есть гюгоистских *.

В этих условиях мне казалось, что когда я обратился к нему

с просьбой о статье в «Тан», причем от души и искренне гово

рил о том значении, какое я придаю новому изданию наших

книг у Лемерра не для себя самого, а ради памяти моего брата, —

он должен был бы мне сказать: «Милостивый государь, вы оши

баетесь, у меня другие взгляды, чем у вас, и мне совсем не нра

вится то, что вы делаете; статья, которой вы ожидаете от меня,

совсем не будет полезна вашим книгам. Лучше, чтобы вы обра

тились к кому-либо другому».

Но он предпочел вероломство, этот молокосос! Не внушил

ли ему это вероломство Леконт де Лиль, к которому он подли-

210

зывается? Мне говорят, что нет. Меня уверяют, что он просто

поступал в соответствии со своей натурой, со своим темпера

ментом республиканца-иезуита и хотел выслужиться перед

своей партией расправой с нами во имя передовых литератур

ных доктрин и революционных принципов.

В этом деле интересно, что статья написана служащим Ле-

мерра, а напечатана в газете, публиковавшей «Манетту Сало-

мон».

Понедельник, 6 декабря.

Хорошо чувствовать признание твоего таланта, ощущать,

как вокруг твоего произведения создается благоприятное, во

сторженное, почтительное общественное мнение. Боюсь все же,

что признание это приходит несколько поздно, чтобы можно

было им пользоваться долго.

Среда, 8 декабря.

Сегодня вечером Поплен, на основании мнений, высказан

ных в обществе, которое можно было бы считать самым интел

лектуальным в Париже, совершенно справедливо говорил, что

людей ценят только по их официальному положению: худож

ников – когда они получают ордена, литераторов – когда они

становятся академиками. Затем, напомнив о реплике, брошен

ной нам принцессой на обеде у нее: «Ну, я вам поверю, когда

вы составите словарь, который получит награду Академии», —

он добавил, что в светском обществе ни у кого – будь то муж

чина или женщина – он не встречал достаточного ума или сме

лости, чтобы иметь собственное суждение о произведениях

искусства. < . . . >

Среда, 15 декабря.

Сегодня вечером Рауль Дюваль за обедом у принцессы гово

рил о необычайном и постыдном компромиссе: герцог де Бройль

обещал Жюлю Симону свой голос при баллотировке его канди

датуры в Академию с условием, чтобы Жюль Симон отдал свой

голос за него на выборах в сенат.

Пятница, 24 декабря.

Выставка Бари.

Бари – весьма посредственный ваятель человеческого тела.

Под его резцом облик женщины принимает карикатурный

вид, – какой имела бы подлинная античная статуя, скопирован-

14*

211

ная Домье. Как мастер орнамента, он погряз в ампире, в хо

дульности, он рожден, чтобы украшать питейные заведения.

Бари истинно талантлив лишь в изображении животных, и

притом – только крупных хищников. Ему первому удалось пе

редать трепетную настороженность их отдыха; спокойное выра

жение силы и стремительности в игре напряженных, могучих

мускулов; упругий изгиб тела, натягивающий шкуру при

ходьбе; замирание крадущегося зверя перед прыжком; он пер

вым сумел показать скучающее спокойствие царя зверей.

Как акварелиста, мне кажется, его захвалили. Слишком чув

ствуется, что на лист бумаги с наброском серых скал Фонте-

небло перенесены зарисовки хищников, сделанные в зоологиче

ском саду.

Однако некоторые из этих акварелей, где изображены тя

жело обвившиеся вокруг гигантских засохших деревьев удавы,

озаренные мертвенно-бледным светом молнии, – созданы коло

ристом, исполненным чувства драматизма.

Понедельник, 27 декабря.

Сегодня вечером я обедаю у Гюго.

В восемь часов он появляется в сюртуке с бархатным ворот

ником; вокруг шеи небрежно повязан белый фуляр. Он опу

скается на диван около камина и говорит, что хочет впредь вы

ступать в Национальном собрании в роли примирителя, что он

не принадлежит к умеренным, так как их идеалы для него

неприемлемы, но что он чувствует себя человеком умиротво

ренным, человеком, познавшим жизнь и лишенным честолю

бия. Тут приходит Сен-Виктор с Даллозом и представляет его

присутствующим. Директор «Монитера» * сразу же начинает

излагать свои убеждения прогрессивного консерватора и,

сравнивая себя с шагающей ногой, делает движение вперед, но

при этом, плохо опершись на ногу, оставшуюся позади, едва

не падает и жалким образом запутывается в своей речи, рас

считанной на то, чтобы ошеломить слушателей. Этот человек —

какая-то клоака всех прописных истин подлунного мира и всех

стародавних шаблонов прессы.

Переходим в столовую. Обед очень напоминает те обеды,

которые устраиваются сельским кюре для епископа. Подают

фрикасе из кролика, затем ростбиф, после которого появляется

жареный цыпленок. За столом сидят Банвиль, его жена и сын,

Даллоз, Сен-Виктор, госпожа Жюльетта Друэ и жена Шарля

212

Гюго между своими детьми * – бесенком-девочкой и кротким

мальчиком с красивыми бархатистыми глазами.

Гюго в ударе. Он ведет разговор в добродушном и приятном

тоне и сам увлекается тем, что рассказывает, время от времени

прерывая свою речь двойными раскатами звонкого смеха. «Под

линная ненависть, – говорит он, – существует только в обла

сти литературы. Ненависть в области политики – ничто. В идеи

этого рода люди не вкладывают такой убежденности, как в ли

тературные доктрины, которые являются одновременно и созна

тельно принятым credo 1, и порождением темперамента». Но тут

он сам перебивает себя и замечает: «Впрочем, нас в этой ком

нате пятеро, и наши убеждения совершенно различны; а все же

я уверен, что мы относимся друг к другу лучше, чем Эмманюэль

Араго – ко мне!»

Затем Гюго говорит об Академии. Он набрасывает красоч

ный и остроумный портрет Руайе-Коллара:

– Взгляд очень хитрый, лукавый, прячущийся под зарос

лями густых бровей; нижняя часть лица тонет в шейном платке,

иной раз доходящем почти до носа; длинный сюртук времен

Директории, застегнутый до подбородка; и всегда – скрещен

ные руки и откинутая назад голова.

Он объявил мне, что читал мои книги, что одни ему нра

вятся, другие нет, но что он не будет голосовать за меня, по

тому что я своим появлением создал бы температуру, которая

изменила бы климат Академии...

Признаться, я любил бывать в Академии. Заседания, посвя

щенные словарю, были мне интересны. Я влюблен в этимоло

гию, зачарован таинственностью таких слов, как «сослагатель

ное наклонение» и «причастие»... Я часто приходил туда, и

как раз напротив меня, за столом, вот как сейчас вы, господин

Гонкур, сидел Руайе-Коллар...

Надо вам сказать, что со времени моего появления в Акаде

мии Кузен, не знаю уж почему, занял позицию моего антаго

ниста. Как-то раз обсуждается слово «Intempéries» 2. Задается