Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 53 страниц)

Руана *. Я счастлив удостовериться в том, что Флобер, грозив

ший застрелиться, просто бахвалился.

Поддаться какой-то глупой любви ко всяким кустикам и,

вооружившись садовыми ножницами, очищать целыми часами

старый плющ от сухих веточек, полоть грядки фиалок, удоб

рять их смесью чернозема с навозом – и все это в тот момент,

когда крупповские пушки могут ежеминутно обратить и дом

мой и сад в развалины! Какая нелепость! Но я отупел от горя,

и мною овладела мания, как у старого, ушедшего от дел лавоч

ника. Боюсь, что под моей шкурой литератора во мне уже не

осталось ничего, кроме садовода.

Воскресенье, 18 декабря.

Нынче в Опере концерт. Замечаю, что все перекупщики би

летов нарядились солдатами Национальной гвардии.

Цены в меню у Бребана на сегодня, 18 декабря: Крылышко

цыпленка – 9 франков. Ножка – 6 франков.

Вторник, 20 декабря.

Не знаю точно, какова причина – отсутствие ли свежего

мяса, недостаток ли питательности всей этой вываренной и за

консервированной тухлятины, нехватка ли азота или недобро

качественность и неудобоваримость этой лишь обманывающей

голод еды, которую вот уже полгода как подают вам в ресто

ранах, – но вполне сытым не бываешь никогда; что бы ты ни

съел – всегда остаешься голодным. Нынче ночью мне при

шлось встать с постели, чтобы погрызть шоколада.

По дороге на кладбище застаю на площади Клиши, подле

статуи генерала Монсе, мобилизованных и готовых к отправке

солдат Национальной гвардии. Они в серых плащах, за спиной

у них мешки с торчащими наружу колышками палаток. Их

окружают женщины и дети, которые до последней минуты не

могут расстаться с ними. У девочки, примостившейся между ко-

88

лен у отца, за спиной мешочек с морским сухарем, играющим

для нее роль солдатского хлебного пайка. Молоденькие девушки

застенчиво и с опаской держат ружье брата или своего милого,

забежавшего в винную лавочку. Мелькают, хлопая на ветру.

красные полы плаща разносящей вино маркитантки.

Вот привезли какие-то мешки; из них вываливают на мо¬

стовую пакеты патронов, и вскоре вся она покрывается клоч

ками их серой обертки. Солдаты – кто стоя на коленях прямо

на мостовой, кто усевшись на пьедестал статуи маршала, – на

бивают патронами, розданными по сотне на каждого, свои ра

скрытые сумки, а мимо них движутся похоронные процес

сии, сопровождаемые национальными гвардейцами с опущен

ными дулом к земле ружьями.

В ресторане напротив меня сидит этот простак Марио Юшар

и каждому, кто, на беду, оказался поблизости, излагает свой

собственный план кампании.

Со времени осады походка парижанина, по-моему, совер

шенно изменилась. Она, правда, всегда была несколько тороп

ливой, по прежде чувствовалось, что это походка праздноша

тающегося, фланера. Теперь же каждый словно торопится как

можно скорей вернуться домой.

Суббота, 24 декабря.

По выходе с вокзала наткнулся на крестьянина, влюбленно

прижимавшего к груди кролика, за которого он запрашивал

с прохожих сорок пять франков.

Невзирая на пруссаков, Париж приступил к сооружению

новогодних ларьков. Иные – против пассажа Оперы, напри

мер, – уже почти готовы. Это убогие лавчонки, сколоченные из

негодных досок, оставшихся от постройки солдатских бараков,

со скудным ассортиментом жалких игрушек.

Захожу к сапожнику на площади Биржи. Жена его, то со

слезами в голосе, то с нервным смешком, рассказывает о своем

сыне, солдате мобильной гвардии, который находится сейчас

в казарме Восточного форта. И вдруг вся сила ее материнской

любви прорывается в обращенных ко мне словах: «Поверите ли,

сударь, – как ни странно, но, уверяю вас, это сущая правда! —

стоит начаться канонаде, и я сейчас же узнаю по звуку, когда

стреляет пушка Восточного форта».

На темной грязной улице Круассан, перед лавчонками с

вывеской «Оптовая продажа газет», любопытное зрелище: ква

кающая, как лягушата, детвора, юные звонкоголосые глашатаи

парижских газет, которые, проказничая, подсчитывают на

89

бочке виноторговца количество проданных им номеров. Их ге

неральный штаб – перед типографией Валле, этим, словно изъ

еденным проказой дворцом газеты «Сьекль». Там они греются

над паром, подымающимся от горячих помоев из водосточной

канавки, прорытой вдоль этой шумной улицы. Там же и заку

сывают у лотков разносчиков-евреев, снабжающих их ломтем

хлеба, плиткой шоколада, огурцом и разноцветными леден

цами.

Вот что рассказал мне Шарль Эдмон. Родственница его

зятя, несчастная старуха, когда-то состоятельная, но остав

шаяся теперь без всяких средств, всю жизнь посвятила своему

сыну, банковскому чиновнику, а теперь солдату. Выстояв в

очереди и получив скудный паек конины, бедная мать готовит

обед, ставит на стол два прибора, кладет мясо на свою тарелку

и тарелку сына и делит хлеб пополам. А потом, наскоро поев,

бежит отдать порцию сына какому-нибудь нищему.

В ресторане я слышу рядом с собой громкую пустую бол

товню разряженной в бархат молодой женщины, сидящей за

соседним столиком с канониром, судя по виду, бывшим воспи

танником Политехнической Школы. И эта, когда-то несносная

для меня болтовня теперь мне приятна: она уводит меня в про

шлое.

Понедельник, 26 декабря.

Для неудовлетворенного аппетита парижан найдена новая

снедь: мышьяк. Газеты отзываются одобрительно об этом яде,

употребление которого будто бы придает особую ловкость охот

никам за сернами в Штирии, и рекомендуют вам в качестве зав

трака мышьяковую пилюльку какого-то доктора.

Проходя по улицам близ аллеи Императрицы, я попадаю

в угрожающе настроенную толпу женщин с фуляровыми повяз

ками на головах – настоящих фурий из среды городских по

донков. Они грозятся спустить шкуру с солдат Национальной

гвардии – часовых, преградивших им доступ на улицу Бель-

Фей.

Дело в том, что там находится склад дров, идущих на дре

весный уголь, который уже начали было грабить. Холод, мо

роз, отсутствие топлива даже на то, чтобы разогреть скудный

мясной паек, разъярили женскую часть населения, и женщины

набросились на изгороди и калитки, свирепо отдирая деревян

ные части от всего, что только попадается им под руку. В этой

разрушительной работе им помогает разнузданная детвора.

Взобравшись друг другу на плечи, малыши обламывают кусты

90

в аллее Императрицы, а потом волокут за собой вязанки хво

роста на веревке, зажатой в кулак, засунутый в карман.

Если эти ужасные холода еще продержатся, все деревья

в Париже пойдут на топливо.

Вторник, 27 декабря.

Подымаюсь по Амстердамской улице; впереди меня дви

жутся похоронные дроги. На черном сукне, покрывающем

гроб, – мундир с золотыми нашивками вместо эполет. За гро

бом следует солдат Национальной гвардии и член лазаретного

комитета. Подле меня говорят, что это хоронят какого-то сак

сонского офицера.

У ворот дровяных складов грозные очереди.

Несмотря на снег, падающий редкими пушистыми хлопь

ями и приглушающий звуки, всюду слышна несмолкающая от

даленная канонада. Она доносится со стороны Сен-Дени и Вен-

сена.

Перед Монмартрским кладбищем – вереница похоронных

дрог; у лошадей валит из ноздрей пар, на белом снегу чернеют

силуэты возниц, притаптывающих ногами, чтобы согреться.

Останавливаюсь на минуту у заставы Шапель, при свете

зажигающихся уже фонарей с интересом наблюдаю за беспре

рывно проходящими туда и обратно солдатами, за проезжаю

щими мимо повозками и фургонами, за всей этой военной суе

той, напоминающей бивуак в России.

Из первой же купленной газеты узнаю, что бомбардировка

уже началась *.

У Бребана не знают никаких новостей, кроме тех, что со

общаются в военных реляциях, напечатанных в вечерних газе

тах. Говорят о бомбардировке и полагают, что сейчас она мо

жет скорее обозлить, чем запугать парижское население – в

противоположность, впрочем, утверждению немецкой газеты,

считающей, что наступил момент, психологически благоприят

ный для бомбардировки. Момент, психологически благоприят

ный для бомбардировки, в этом есть, не правда ли, какая-то

характерно немецкая свирепость.

Говорят об инертности правительства, о недовольстве насе

ления, вызванном бездействием генерала Трошю, его бесконеч

ными промедлениями, о ничтожности всех его попыток и уси

лий. По словам Ренана, генерал совершенно лишен военного

таланта, но зато обладает качествами политического деятеля

и оратора; а Нефцер, перебив Ренана, заявляет, что такого же

мнения о Трошю и Рошфор, который с ним часто видится и от-

91

зывается о нем даже с некоторым восхищением. Говорят о

красноречии генерала: тот обычно начинает свою речь в духе

Прюдома, но вскоре загорается, и слова его звучат уже убеди

тельно, увлекательно.

С Трошю разговор перескакивает на Жюля Симона – кто-то

из присутствующих называет его честным человеком, против

чего восстает Нефцер, в доказательство ссылаясь на то, что

Симон принес присягу, изменив своим убеждениям *. Кто-то

другой ставит ему в вину, что он паясничает в своих выступ

лениях и прибегает к грубому шарлатанству. Я же подозреваю,

что он просто-напросто каналья, судя по одному лишь количе

ству написанных им нравоучительных книг: «Работница»,

«Долг» и т. д. Слишком уж это явная игра на порядочности и

сентиментальности читателей, а человеку честному и в голову

не придет играть на них. И я добавляю, что среди всей писа

тельской братии, с которой мне в жизни приходилось якшаться,

я знаю только одного человека безукоризненно честного в са

мом высоком смысле слова – это Флобер, имеющий обыкнове

ние, как известно, писать «безнравственные книги».

Потом кто-то сравнивает Жюля Симона с Кузеном, что дает

повод Ренану рассыпаться в похвалах последнему, как мини

стру * – куда ни шло, – как философу – допустим! – но еще и

как литератору, которого он провозглашает лучшим писателем

современности; это возмущает нас, меня и Сен-Виктора, и вле

чет за собою спор, причем Ренан снова выдвигает свой излюб

ленный тезис, что теперь разучились писать, что литературный

язык должен ограничиться словарем XVII века и что если име

ешь счастье обладать классическим языком, то нужно этого

языка придерживаться, что именно теперь необходимо пользо

ваться языком, покорившим Европу, что в нем, и только в нем,

надо искать образцы для нашего стиля.

– Но о каком языке семнадцатого века вы говорите? —

кричат ему. – О языке Массильона или о языке Сен-Симона,

о языке Боссюэ или Лабрюйера? Язык каждого писателя

того времени так несхож с языком другого, так от него отли

чается!

Я же бросаю реплику: «Отличие каждого выдающегося

писателя любого времени в том именно и заключается, что у

него есть свой особенный, ему одному только свойственный

язык, который налагает такую печать на каждую написанную

им строку, на каждую страницу, что для сведущего читателя

это все равно, как если бы автор в конце строки или внизу

страницы поставил свою подпись. А вы с вашей теорией обре-

92

каете девятнадцатый век и все последующие на то, чтобы у них

не было своих великих писателей».

При этом аргументе Ренан, как обычно, пытается са

мым иезуитским образом увильнуть от спора и начинает за

щищать Университет, который возродил стиль и выправил, по

его выражению, язык, испорченный в эпоху Реставрации.

И тут же, прервав себя, он заявляет, что Шатобриан пишет

плохо.

Негодующие крики и вопли заглушают плоское высказы

ванье Ренана, единственного в своем роде критика, считаю

щего, что историк Менбур превосходный писатель, а проза, ко

торою написаны «Замогильные записки», – отвратительна.

Тогда, возвращаясь к своей навязчивой идее, Ренан начи

нает доказывать, что словарь языка XVII века содержит в себе

все необходимые нашему времени выражения, вплоть до поли

тических терминов; он собирается написать, по его словам, по

литическую статью для «Ревю де Де Монд», использовав для

нее словарь «Мемуаров» кардинала де Ретца *. И он еще долго

обсуждает и пережевывает эту нелепую и жалкую затею.

А я тем временем не могу в душе не посмеяться, вспомнив

тот термин во вкусе XVII века, термин gentleman *, при помощи

которого Ренан попытался охарактеризовать пресвятой шик

Иисуса Христа.

Математик Бертран завтракал на днях на Авронском плос

когорье со Штофелем, бывшим военным атташе в Пруссии.

Штофель заявил ему, что отдал приказ разрушить стену с бой

ницами в Мэзон-Бланш и что это будет стоить жизни, вероятно,

десятку рядовых. «Вот вам случай применить динамит, – ска

зал ему Бертран, – вы сбережете таким образом ваших сол

дат». – «А есть он у вас в кармане?» – «Нет, но если вы мне

дадите лошадь, он будет у вас через два часа». Стоит ли гово

рить, что динамит применен не был?

Последний поезд уходит в половине девятого, а омнибус —

в половине десятого. И мне приходится сегодня возвращаться

пешком по обледенелому снегу. Над головой у меня беззвезд

ное небо, а сбоку – совершенно черная Сена. Париж объят

мертвым сном, и только два звука нарушают его тишину: где-то

далеко, в Шайо работает интендантская пекарня, да звенят эоло

вой арфой телеграфные провода, передающие нелепые приказы

правительства Национальной обороны.

1 Джентльмен ( англ. ) .

93

Среда, 28 декабря.

Что за тоска жить так, словно переезжаешь на другую квар

тиру! Глаз не радует больше то, что было ему так мило, пушеч

ная пальба сотрясает стены, и все, что обычно на них висело,

поэтому снято; картины вынуты из рам и уложены в папки, а

резные рамы, поблескивавшие веселой позолотой, завернуты в

старые газеты; пол завален перевязанными бечевкою пакетами

книг, и мое жилище стало похоже на комнату за лавкой бака

лейщика.

Многие обыватели ложатся теперь в семь часов вечера, а

встают в девять утра. В постели тепло и не так хочется есть.

Куль картофеля стоит уже двадцать франков.

Вот образ и фраза, порожденные осадой. Слышу, как один

военный говорит другому: «Ну, что меня там может ждать?

разве что фрикассе из черствого хлеба!»

Четверг, 29 декабря.

< . . . > Канонада сегодня не смолкает, и толпа народа пы

тается разглядеть что-либо с высот Бельвиля. На побелевших

под снегом бугорках и холмиках «Американских гор» черными

силуэтами вырисовываются в небе кучки людей. Иду по тро

пинке вдоль кирпичных заводов – владельцы сами разрушают

их, чтобы не оставлять на разграбление мародерам. Не без по

мощи рук карабкаюсь по обледенелой козьей тропе, между гли

нистых рытвин и провалов, быть может служивших убежищем

для бродяг, и добираюсь наконец до одной из остроконечных

зубчатых вершинок, придающих этому холмистому снежному

пейзажу сходство с вулканической страной в миниатюре. Над

головой у меня все время кружится какая-то хищная птица —

возможно, один из тех соколов, которых Бисмарк напустил на

наших голубей. Разглядеть обстреливаемый участок не удается,

и неудовлетворенное любопытство обращается в другую сто

рону, к озаренному бледным солнцем Бурже; там, в отдале

нии, видны прусские костры и можно разглядеть поблескива

ющую немецкую каску.

В народе пошел слух об эвакуации плоскогорья Аврон, кое-

где встреченный с возмущением, но большинством – недовер

чиво. И тут с полной очевидностью рождается тот всеобщим

упадок духа, которого не было даже после разгрома Луарской

и Северной армии и которого, казалось, не может вызвать ни

что на свете.

95

Сегодня утром Бюрти рассказал мне, что у какого-то гене

рала, фамилию которого я позабыл, невольно вырвалось в его

присутствии: «Это – начало конца!»

Когда бредешь теперь глубокой ночью по Парижу, то слы

шишь, к своему удивлению, как за его стенами, точно за де

ревенским частоколом, поют петухи; а свет виднеется лишь в

окнах тех домов, где над дверьми написано: Лазарет.

Пятница, 30 декабря.

Только сегодня официально объявлено, что наши войска

оставили плоскогорье Аврон; * сопровождающие это сообщение

нелепые военные реляции убили решимость и волю к сопротив

лению. Капитулировать прежде, чем съеден будет последний

кусок хлеба, – мысль, вчера еще никому и в голову не прихо

дившая, – овладела сегодня сознанием народа, уже заранее

предсказывающего, что в ближайшие дни пруссаки вступят в

Париж. Все происходящее выявило такую полную бездарность

верхов, что народу нетрудно ошибиться, приняв эту бездар

ность за измену! Но если так случится – какая же ответствен

ность перед лицом истории падет на это правительство, на

этого Трошю, который, располагая пятьюстами тысячами во

оруженных солдат, имея все возможности к сопротивлению,

совершенно не использовал их и, без единого боя, без единой —

пусть самой малой – отважной и успешной операции, без еди

ного – пусть даже неудачного – крупного сражения, не свер

шив ничего талантливого, смелого или безрассудно-героиче-

ского, – обратил эту оборону Парижа в позорнейшую из всех

известных истории оборон, с непреложностью доказавшую всю

военную несостоятельность современной Франции!

Право же, над Францией тяготеет какое-то проклятие! Все

против нас. Если продлятся еще холода и бомбардировка – не

станет воды для тушения пожаров. Вся вода в домах замерзает

даже у самого очага.

ГОД 1 8 7 1

Воскресенье, 1 января.

Какой печальный день для меня – день, открывающий ве

реницу лет, которые я осужден прожить один.

Теперешняя пища и плохой сон, постоянно прерываемый

канонадой, сегодня вызвали у меня сильную мигрень, и мне

пришлось весь день пролежать в постели.

Холод, голод, бомбардировка – вот те новогодние подарки,

которые преподнес нам 1871 год.

Никогда еще, со дня своего основания, Париж не видел

подобного Нового года, но, несмотря ни на что, идет разгул, и

на замерзшие улицы выплескивается пьяное веселье.

Нынешний день навел меня на мысль, что скептик, не ве

рящий в прогресс, окидывая взглядом историю человечества,

не без удовольствия отметит: в настоящем, 1871 году грубая

первобытная сила – несмотря на столько десятилетий цивили

зации, несмотря на бесконечные проповеди о братстве народов,

несмотря на множество договоров, обеспечивающих равновесие

сил в Европе, – грубая сила, повторяю я, может вырваться на

волю и взять верх, почти не встретив сопротивления, как во

времена Аттилы.

Пятница, 6 января.

Гуляя по саду, где нежная зелень, согретая оттепелью, уже

пробивается сквозь белизну инея и снега, я поминутно слышу

свист снарядов, напоминающий вой ураганного осеннего ветра.

За вчерашний день люди уже так привыкли к этому, что никто

не обращает внимания на выстрелы, а в саду, который примы

кает к моему, играют двое маленьких детей – при каждом раз

рыве они бросают игру и отмечают дрожащим голоском: «Опять.

ударило», – после чего спокойно продолжают играть.

96

В. Гюго. Эскизы Родена

Жюль Валлес.

Фотография

Э. Золя. Портрет работы Э. Мане.

1868 г.

Снаряды рвутся уже на улице Буало, на улице Лафонтена.

Завтра они, без сомнения, будут падать уже на моей улице и

если не убьют меня самого, то разрушат все, что мне еще до

рого, – мой дом, мои безделушки, мои книги.

У всех дверей стоят женщины и дети и взглядами, в кото

рых смешиваются любопытство и страх, провожают санитаров

в белых блузах с красным крестом на рукаве, несущих носилки,

матрасы, подушки.

Суббота, 7 января.

Что такое страдания Парижа во время осады? В течение

двух месяцев это была всего лишь забава. Однако на третий ме

сяц забава обернулась бедствием. Сегодня уже не до смеха —

мы семимильными шагами идем к голоду, или, по крайней мере

в настоящий момент, к повальному гастриту. 330 граммов ко

нины, включая кости – паек на двоих, выдаваемый на три

дня, – это, по сути дела, завтрак для одного человека со сред

ним аппетитом. Цыплята и мало-мальски съедобные пи

рожки – не по карману. Поскольку мяса нет, овощи тоже стали

недоступны: небольшая репа стоит восемь су, а за мерку муки

надо отдать семь франков. О масле никто и не вспоминает, ис

чезли все жиры, кроме свечного сала и колесной мази.

В итоге, бедствующее население Парижа кормится только

двумя продуктами – картофелем и сыром; сыр уже превра

щается в воспоминание, а что касается картофеля, то нужны

связи, чтобы достать его по цене двадцать франков за буасо.

Кофе, вино и хлеб – вот основная пища большинства пари

жан.

Вечером, отправляясь в Отейль, я хотел купить билет на

поезд; кассирша сообщила мне, что с сегодняшнего дня поезда

идут только до Пасси. Отейль теперь за чертой Парижа.

Воскресенье, 8 января.

Сегодня ночью, при спущенных шторах, мне почудилось,

будто начался ураган. Я встал, открыл окно. Ураган оказался

непрестанным, непрерывным свистом снарядов, пролетавших

над моим домом.

С минуту я вглядываюсь в облик Отейля. У вокзала маль

чишки в солдатских кепи продают национальным гвардейцам

осколки снарядов, которые они то и дело подбирают возле клад

бища.

Есть и любопытные, но их мало и они не отваживаются

7 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

97

идти дальше вокзала. Улицы патрулируют национальные гвар

дейцы – таможенники, лесники; время от времени они скрыва

ются в кабачках. Многие уезжают – в руках у людей сак

вояжи. Я замечаю очень пожилую даму с седыми буклями,

собрав последние силы, она спасается бегством, опираясь на

руку какого-то блузника, несущего ее дорожную сумку. Целая

толпа собралась перед кондитерской Монжеляра – вчера здесь

снарядом снесло трубу, но сегодня бравый пирожник пирожни-

чает снова. Все столпились у его порога и напряженно прислу

шиваются к выстрелам; женщины забыли о своем туалете —

некоторые выбежали на улицу в ночных чепцах.

На маленькой площади, напоминающей Итальянскую, ка

кие-то бойкие девчонки, прячась в портале церкви, наблюдают

за снарядами, падающими в центре бульвара; в богадельне

Сент-Пэрин, похожей на казарму, все окна закрыты; за стек

лами не видно ни одного живого существа; должно быть, все

обитатели этого заведения укрылись в подвале.

Я устал и разбит; пища такая скудная, а спать приходится

так мало. С тех пор как началась бомбардировка, любую ночь

здесь можно сравнить разве что с ночью, проведенной на ко

рабле во время морского сражения.

Вторник, 10 января.

Сегодня утром стрельба такая частая, что напоминает рав

номерный стук поршня паровой машины.

Я совершаю путешествие по Парижу в обществе моряка с

батареи Пуэн-дю-Жур. Он рассказывает, какой град снарядов

сыпался на них вчера: семнадцать выстрелов им пришлось

встретить лежа плашмя на земле, и они не имели возможно

сти ответить; но зато потом дали залп, от которого взлетел

на воздух пороховой погреб. Несмотря на такой ураганный

огонь, у них всего трое раненых: у одного оторвало ногу, и он

умер, второй ранен тяжело, а у третьего, канонира, снаряд ра

зорвался возле самого лица – ему обожгло глаза и бороду.

Сегодня вечером у Бребана очень людно. Все, кто пострадал

от бомбардировки, жаждут обменяться впечатлениями: Шарль

Эдмон рассказывает фантастические вещи – как пушечные

ядра дождем поливали Люксембургский дворец. Из-за снаряда,

разорвавшегося на площади Сен-Сюльпис, Сен-Виктор ночью

покинул свою квартиру на улице Фюрстенберг. Ренан пере

брался на правый берег.

Разговор все время идет о пораженческом настроении ар

мейских шишек, об отсутствии у них воли и решительности,

98

о деморализации, которую они вносят в солдатскую массу. Рас

сказывают об одном заседании, когда бедняга Трошю, столкнув

шись с трусостью и самоуправством старых генералов, пригро

зил, что покончит с собой. Луи Блан делает вывод: «Армия по

губила Францию и не желает, чтобы страну спасли шта

фирки».

Тесье Дю Моте рассказывает о двух идиотских выходках на

ших генералов, очевидцем которых, по его словам, он был. Во

время операции 21 декабря он видел, как в два часа на место

боя прибыл генерал Винуа; он получил приказ в одиннадцать

часов атаковать Шелль; и вот он является в два часа в окруже

нии грандиозной свиты, под хмельком, и спрашивает, где нахо

дится Шелль. Дю Моте наблюдал – кажется, в тот же самый

день – прибытие генерала Лефло на Авронское плато – этот

генерал тоже осведомился, действительно ли он попал на Аврон-

ское плато.

Тот же Дю Моте уверяет, что после полной победы, одержан

ной нами 2 декабря *, когда армия получила приказ идти впе

ред, Трошю неожиданно сообщили, что боевые припасы на

исходе.

Услышав это, Сен-Виктор принимается красноречиво дока

зывать необходимость нового Сен-Жюста. Кто-то говорит, что

сегодня правительство получило ультиматум: если Париж не ка

питулирует, он будет сожжен.

В углу Бертело произносит смешную своими преувеличе

ниями обвинительную речь против Альфана, объявляя его со

знательным виновником всех пагубных нелепостей: он будто

бы действовал довольно оригинальным способом – соглашаясь

со всеми мерами, которые предлагались Ферри, он брался за все

сам и все делал как можно хуже. Бертело упоминает соление

мяса, которое затем протухло, размещение лазарета в Люксем

бургском дворце, где раненые мерзли, строительство укрепле

ний в Авроне и другие прискорбные факты, позволяющие, заяв

ляет он в своей крайне несправедливой антипатии, считать Аль-

фана Османном Вильгельма Прусского.

Этим грустным речам вторят скорбные охи Ренана, кото

рый предсказывает нам, что вскоре мы станем свидетелями апо

калиптических сцен.

Среда, 11 января.

Спасаясь от бомбардировки, толпы напуганных женщин и

детей, навьюченных узлами, проходят через Отейль и Пасси;

тени их скользят вдоль стен, падают на объявления, возвещаю-

7*

99

щие, что отбираются все участки на кладбищах, не купленные

навечно. Вечером из своих окон я вижу огромный пожар,

должно быть, пожирающий форт Исси.

Пятница, 13 января.

Надо отдать справедливость народу Парижа – он поистине

достоин восхищения! Видя, как торговцы съестным нагло вы

ставляют напоказ свои товары, некстати напоминая голодаю

щему населению, что богачи за большие деньги все еще могут

купить птицу, дичь и всевозможные деликатесы, этот народ не

бьет витрин, не осаждает торговцев, не грабит их лавки! Тут

есть чему удивляться. Но мало этого! Люди даже не думают

сердиться: дальше шуток, насмешек дело не идет.