Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 53 страниц)

на со своей театроманией! Когда за обедом упомянули в раз

говоре имена двух реально существующих людей, она сказала:

«Это имя – из пьесы, которую ставят в Амбигю, а вот это —

из пьесы, идущей в Жимназ». И когда я заметил, что сейчас в

театрах не играют, что они закрыты, она с каким-то даже воз

мущением отпарировала: «Да будет вам известно, сударь, что

есть еще четырнадцать других, которые открыты».

Суббота, 16 июня.

Бесчисленные планы человека редко завершаются удачей,

в них есть что-то общее с рыбьей икрой: из миллионов икринок

лишь несколько десятков удачливы.

320

Понедельник, 18 июня.

Многократное пробуждение среди ужасающей темноты, с

чувством усталости от омерзительной жизни.

Четверг, 21 июня.

Днем у Золя, в Медане, с супругами Доде и супругами Жур-

ден. Прогулка в лодке; было приятно смотреть на Доде, когда

он, лихо налегая на весла, оглашал берега матросскими пес

нями, охваченный тем забавным опьянением, в которое его по

вергает природа. Золя, тот, сидя в своей «Нана» с Алексисом,

неуклюже гребет, ворочаясь, словно толстая мокрица, суетли

вый, неловкий, как всегда, когда ему нужно сделать физиче

ское усилие. Самое большое для него удовольствие – время от

времени выкрикивать со смехом, приоткрывающим уголок рта:

«Кто читал «Нориса»? О Норис, Норис!» – «Норис» – это

роман, который Кларети печатает в «Фигаро».

Четверг, 5 июля.

Сегодня, возвратившись из Шанрозе после трех дней работы,

Доде раскрылся передо мной, излил свою душу и рассказал

о романе, который сейчас пишет *. Это история одного сожи

тельства, – история его связи и разрыва с Зеленым Чудовищем, любовницей Банвиля, Надара и всей богемы.

То, что он рассказывал мне на ходу, попыхивая своей ма

ленькой обгоревшей трубкой, показалось мне отлично приду

манным и отлично построенным... И все же – всегда это все

же – на мой вкус, слишком много у него людей, действующих

лиц, слишком запутаны события. Самому мне этот роман пред

ставляется романом с двумя героями, или чем-то вроде этого,

наподобие «Манон Леско», чьим вторым изданием XIX века он

является.

В этой своеобразной импровизации, где было рассказано и

разыграно его будущее произведение, меня поразила и обрадо

вала одна вещь: его исследование, которое до сей поры было

всего лишь приятным, пытается подняться до уровня значи

тельного, сурового, безжалостного исследования. В этой книге

будет сцена разрыва, величайшей красоты.

Сейчас мой маленький Доде напоминает спрута, который

своими щупальцами старается всосать в себя все, что есть жи

вого везде и всюду в этом огромном Париже, и он растет, ра-

21 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

321

стет... тогда как Золя, в своем меданском заточении, как будто

все уменьшается.

Суббота, 7 июля.

Меня одолевает вечная забота о том, чтобы не исчезнуть

после смерти, чтобы пережить самого себя, оставить в образах

свое я, свой дом. К чему?

Вторник, 10 июля.

Выставка Ста Шедевров *.

Величайший художник современности – пейзажист: это

Теодор Руссо. Почти бесспорно, что Рафаэль выше Энгра; не

вызывает сомнения в то, что Тициан и Рубенс сильнее Дела

круа. Но вовсе не доказано, что Гоббема лучше писал природу,

чем Руссо.

Четверг, 12 июля.

Только что завтракали у меня супруги Доде с детьми. Я про

чел им несколько записей из моего «Дневника»; они были, по-

видимому, искренне поражены тем, что страницы эти, посвя

щенные умершему прошлому, дышат живой жизнью *. <...>

Суббота, 25 августа.

Во время Осады я проводил долгие часы за пределами Па

рижа, – погруженный в мечты, возвращавшиеся почти еже

дневно. Я изобретал средство, которое заставляло улетучиться

из воздуха весь водород, и этот обжигающий воздух ста

новился непригодным для человеческих легких. При помощи

того же химического состава я мастерил двигатель для летаю

щего стульчика, который заводился, как часы, на сутки. Можете

себе представить, какую бойню среди пруссаков я устраивал с

поднебесья, причем все новыми, необыкновенными способами.

И вот что забавно: в созданиях моей фантазии было что-то от

галлюцинации, как в тех маленьких историях, которые приду

мывают дети и потом разыгрывают в одиночестве, где-нибудь

в темном уголке комнаты.

Теперь, после угрожающей статьи, напечатанной в немецкой

газете *, мною вновь овладели эти кровожадные мечты.

Понедельник, 27 августа.

< . . . > Будь я молодым, я мог бы написать смелую книгу под

таким названием: «Вещи, каких никто еще не публиковал».

322

Пятница, 7 сентября.

Религиозный обряд у гроба Тургенева * заставил сегодня

выйти из парижских домов целый мирок: людей богатырского

роста, с расплывчатыми чертами лица, бородатых, как бог-

отец, – подлинную Россию в миниатюре, о существовании ко

торой в столице и не подозреваешь.

Там было также много женщин – русских, немок, англи

чанок, почтительных и верных читательниц, явившихся прине

сти дань уважения великому и изящному романисту. <...>

Пятница, 21 сентября.

«Памятник романисту? – воскликнула принцесса по поводу

статуи Дюма-отца * и добавила: – Да ведь он даже не был чле

ном Академии!» В этой фразе выражено все ее презрение к ро

манистам, все ее презрение к любому образованному человеку,

если он не академик.

Воскресенье, 23 сентября.

Здесь милые молодые женщины назвали меня в шутку Ла

комкой. Это прозвище, увы! быть может, в некоторой степени

мною заслужено.

Суббота, 13 октября.

< . . . > Вот прием, слишком часто повторяющийся у Золя:

герой книги сам выкладывает все о себе, сам о себе говорит во

всеуслышание.

Пятница, 23 ноября.

В статуях, установленных так высоко, как памятник Дюма-

отцу, хорошо видны подошвы башмаков и внутренняя сторона

ноздрей; все остальное – только в ракурсе. <...>

В неверной светотени вечеров лица у женщин цвета розо

вого жемчуга, а там, где узкими мазками яркого света обведены

их контуры, на коже лежит отблеск какого-то сияния, словно

она освещена изнутри.

Понедельник, 26 ноября.

Обедал с Доде и его женой в «Парижской кофейне», оттуда

мы отправились в театр Водевиль на репетицию «Королей в из

гнании» *, начинающуюся в полдень. Зал погружен во тьму, на

21*

323

сцене китайские тени – на голове шляпа, вид недовольный,

движения угловатые, как обычно в начале репетиции. Мало-

помалу настроение их становится лучше, потом они воодушев

ляются. Наше присутствие действует на актеров, им лестно иг

рать для нас.

На минутку появляется Дьедонне, чтобы поболтать с г-жой

Доде. Мне он кажется прямым и славным малым. Его сменяет

артисточка, изображающая короля, – она на наших глазах при

меряет свои парики и с милым кокетством сопротивляется

уговорам срезать каблуки на бальных туфлях, делающие ее

слишком высокой. Автор пьесы Делер, так мало похожий на

парижанина, все время разгуливает по сцене, и его удивитель

ный силуэт, напоминающий провинциального судейского писца,

мелькает сквозь все перипетии драмы.

Для людей, которые охотно принимают правду театральных

подмостков за правду жизни, эпизод с извлечением из короны

драгоценных камней для сдачи их в ломбард, – волнующее

зрелище, настоящий гвоздь спектакля. Думаю, что пьеса будет

иметь огромный успех. Я сам нахожу в ней сцены подлинно

современного театра, испорченные, однако, нелепыми выдум

ками – как сцена, где муж уводит Колетту, – и, в особенности,

устарелыми литературными выражениями означенного Делера.

Мне удалось уговорить его заменить слова: «Уберите этот

труп» , – когда королева указывает на корону с фальшивыми

алмазами, – фразой: «Уберите это туда». В этом трупе Коклен-

старший усмотрел бы, вероятно, возвышенный стиль. Люди, ко

торым неведомо искусство равновесия стиля, не подозревают,

что в положениях драматических нужно выражаться просто,

они не знают, что страсть всегда пользуется обыденными выра

жениями и ни в коем случае не прибегает к образу.

Все играли в пьесе хорошо. Прекрасна сцена пробуждения

охмелевшего короля, сыгранная Дьедонне; а движения маде

муазель Лего напоминают марионетку, что очень подходит ее

роли. Бертон, даже сам Бертон, не слишком плох в роли Меро.

Что до Пирсон, то хоть она и прилагает все свое усердие, но,

право, она вовсе не комедийная актриса... И что ни говори, раз

вязка неудачна!

Вторник, 27 ноября.

Сегодня у Итальянцев * на представлении по пригласитель

ным билетам собрался весь Париж. Ну что же, мысль, на кото¬

рую наводит это собрание, такова: избранное аристократическое

324

общество Франции опочило, остались одни финансисты, кокот

ки или женщины с повадками кокоток. И вот что, к примеру,

погибло совсем безвозвратно: тип прежней светской парижанки.

Суббота, 1 декабря.

Премьера «Королей в изгнании».

Зал брюзжит, готовый осмеять спектакль; то тут, то там

видишь лица, например, братьев Гандер а, с иронической ус

мешкой записных щеголей, или такие, как лицо Витю, с коми

ческим выражением грусти, как надлежит оскорбленному в

своих убеждениях монархисту и порядочному человеку. Поли

ция предупредила Деланда, что шума не миновать.

Публика встретила хохотом операцию извлечения алмазов

из короны: Бертон производил ее при помощи целого набора

инструментов, с такой медлительностью и с такими усилиями,

что все это казалось пародией, издевкой. В книге, как известно,

это было сделано оказавшимися под рукой садовыми ножни

цами. Но у постановщика Делера тяжелая рука. В конце спек

такля к аплодисментам примешались пронзительнейшие сви

стки из одной ложи, занятой евреями.

Однако все отправляются ужинать в ресторан «Вуазен»,

взволнованная до глубины души г-жа Доде опирается на

мою руку. Сам Доде тоже потрясен. Я говорю ему, что, право,

здесь нет, в сущности, никаких политических причин: все дело

лишь в том, что члены клубов считают шиком прийти освистать

пьесу, и нужно быть готовым к неприятностям во время пяти-

шести представлений, после чего пьеса пойдет хорошо.

Золя же торжественно заявил, что, когда занимаешься дра

матургией, нужно плевать на неуспех; он, например, уверен,

что его пьеса долго не продержится... К сожалению, он плюет

на неуспех меньше, чем кто бы то ни было: это только слова,

которыми он пытается прогнать свой страх.

Все говорят об изумительной сцене опьянения Дьедонне.

Доде замечает, что это он задал тон Дьедонне, побудив его иг

рать охмелевшего короля без дрожи в коленках, не выписывая

ногами кренделя, а только говоря пьяным голосом. Так он и

играл его, едва заметно пошатываясь, и лишь вначале, как бы

сдерживая себя, он глубоко засовывал руки в карманы панта

лон. Занятые своими мыслями, все молча пьют шампанское, До

де – чуть больше других, и вскоре, без конца повторяясь, как

бывает при легком опьянении, он начинает жаловаться мне на

325

тупость Делера, на нелепую, напыщенную декламацию Коклена-

старшего; за паузами следуют ливни слов, в которых проры

вается настоящее мальчишеское веселье: ведь он заставил Па

риж выслушать его тираду о старых королевских фамилиях и

показал Бурбона, бегом догоняющего омнибус, – забавно, что

эту деталь подсказал ему как будто герцог Деказ. Странным об

разом чередуются у него минуты некоторого упадка духа со

взрывами лихорадочного возбуждения, когда он вдруг начинает

вышучивать актеров и смеяться над фразой, которой они

обычно пользуются, желая переменить тему разговора: «По

звольте мне обратить ваше внимание на...»

Вслед за тем, находящийся среди нас музыкант, некий

Пюньо, барабанит на расстроенном фортепьяно якобы илли

рийскую мелодию, и от этого шума гудят наши головы, жаж

дущие тишины и спокойствия.

Потом все расходятся, причем Доде говорит: «Завтрашние

газеты пусть себе читает мой compaing 1, сам я ничего читать

не стану: а то я разволнуюсь, вспылю и потом дней десять не

смогу работать над своей книгой. < . . . >

Недавно у Сишеля Абу дал понять, что они с Дюма заклю

чили между собой род полюбовной сделки, согласно которой

Абу обязывается протолкнуть Дюма в командоры Почетного ле

гиона, а Дюма – провести Абу в члены Академии.

Право, у этого талантливого малого, по имени Поль Бурже,

такие выкрученные идеи, так тянет его к странным выводам

в анализе, к поискам прошлогоднего снега в гипотезах! *

Четверг, 13 декабря.

«Верх гнусности!» Это слова Доде, сидевшего рядом со мной,

по поводу пьесы «Накипь» *, которая разыгрывалась перед на

ми, – и это правильная оценка гнусного произведения.

За ужином я не мог сдержать себя и сказал нашему амфи

триону приблизительно следующее: что он закрывает двери те

атра для молодых, кропая пьесы вместе с каким-то Бузнахом

и пользуясь всевозможными грубыми трюками бульварных теат

ров, – пьесы, в которые он не вносит ничего нового, революци-

1 Приятель ( франц. диалект. ) .

326

онного, воинствующего, пьесы, пропитанные еще более нелепым

буржуазным духом, чем у самого последнего сочинителя воде

вилей.

Четверг, 27 декабря.

< . . . > Удивительно отсутствие у Золя душевного целомуд

рия. В «Радости жизни» он со всей точностью описал агонию

своей матери *. Я понимаю, если о подобном личном горе рас

сказывается в дневниках, в посмертных изданиях; но включать

это в счет строк, за которые платит газета, – нет, это выше

моего понимания.

Суббота, 29 декабря.

Если я вновь обретаю моего брата в сновидениях, то это

всегда случается во время поездок по железной дороге, и во

сне я тут же теряю его на каком-либо вокзале, в городах, ко

торые мы проезжали в былые времена, и никак не могу его

найти, снедаемый ужасной душевной тревогой.

Понедельник, 31 декабря.

Весь конец этого года моей духовной отчизной были столо

вая и маленький рабочий кабинет Доде. Здесь я находил у му

жа – живое и сочувственное понимание моих мыслей, у же

ны – полное любви и преданности уважение ученицы к учи

телю, и постоянную ровную дружбу, без взлетов и падений, —

у обоих.

ГОД 1 8 8 4

Вторник, 1 января.

Сегодня, 1 января 1884 года, я не сообразил напроситься

на обед к принцессе, супруги Беэн – в Риме, а Ниттисы – в Не

аполе,– вот я и оказался обречен обедать наедине с самим со

бой; чтобы меньше чувствовать свое одиночество, я, в довольно

грустном настроении, уже собрался было пообедать в ресторане,

как вдруг пришли супруги Доде и, сжалившись надо мной, уве

ли меня к бабушке и дедушке *, – а там меня встретила целая

стая маленьких девочек, старых нянюшек в туренских чепцах,

аромат наваристого бульона, смешанный со слабым благоуха

нием турецких курительных свечек, – уютный домашний очаг,

хлебосольный и романтичный.

Среда, 16 января.

Меня навестил Золя.

У него вид и все повадки опытного торговца рукописями.

Он брюзжит по поводу того, что строка колонки в «Жиль Бла-

се» на четыре буквы длиннее, чем в других газетах... Словом,

именно по этой причине он и продал свою рукопись Дюмону

за двадцать тысяч франков, ибо из-за упомянутых четырех букв

в его романе оказалось бы всего восемнадцать тысяч строк...

А сейчас – газета может идти на какие угодно сокращения, его

это не касается... все равно он получит свои двадцать тысяч

франков.

Он беспокоится по поводу романа «Крестьяне» *, над кото

рым должен сейчас работать. Ему бы нужно было провести ме

сяц на ферме в провинции Бос, если только он получит реко

мендательное письмо от богатого землевладельца к его арен

датору, – письмо, предупреждающее о том, что к нему приедут

328

муж с женой – больной женщиной, нуждающейся в деревен¬

ском воздухе... «Понимаете, две кровати в комнате с выбелен

ными стенами – вот все, что нам нужно... И, конечно, столо

ваться у арендатора... Иначе я ничего не узнаю...»

«Железная дорога» * – роман об одной станции, полной дви

жения, и монография о человеке, живущем среди этого движе

ния, и какая-то жизненная драма, – этот роман сейчас еще

ему неясен...

Ему больше улыбается писать что-то связанное с забастов

кой на угольных рудниках * и начинающееся с убийства бур

жуа, зарезанного на первой странице... Потом суд... одни приго

ворены к смертной казни, другие – к тюрьме... И среди судеб

ных прений он начинает серьезное и углубленное исследование

социального вопроса.

В одном письме к Жорж Санд * мой друг Флобер говорит,

что я озабочен лишь тем, чтобы вставлять в свои книги словеч

ки, услышанные на улице, и что он – единственный на целом

свете писатель, способный насладиться образом «брачная сень»

в «Руфи и Воозе».

Он запамятовал, что я неоднократно в его присутствии вос

хищался такими эпитетами, как « бесстрашная нагота» у Мишле,

как «мечтательное бегство» у Гюго. Забавно, что упрек этот

его перо адресует мне, – именно мне, написавшему в моих «Мыс

лях и ощущениях» – книге, которая, кстати сказать, посвя

щена ему, – что прежде всего по эпитету, именно такого рода

эпитету, какой приводит он, и распознается великий писатель.

Смешнее всего здесь то, что сам он никогда в жизни не мог

найти ни одного такого смелого, своего собственного эпитета,

а всегда пользовался пусть превосходными, но общеприня

тыми.

По поводу «Северо Торелли» *. – Человек, пишущий роман

или пьесу для театра, в которых он выводит мужчин и женщин

прошлых времен, может быть уверен, что его произведение об

речено на смерть, чем бы ни козырял в нем автор. Нельзя вдох

нуть жизнь в усопшее человечество, не вложив в него, под

плащи и хламиды, сердце и мозг современного человека; удает

ся лишь воспроизвести среду, в которой жило это человечество.

И когда по поводу того, кто это делает, я говорю: «очень боль

шой талант», я не скажу: «очень большой ум»... – Именно это

и заставляет меня усомниться в большом уме Флобера, который

написал романтическую «Саламбо» в наш век, любящий такой

взыскательной любовью историческую правду.

329

Пятница, 18 января.

Вчера, в четверг, Доде рассказывал про роман, который он

хочет написать об Академии и который предполагает назвать

«Бессмертный».

Вот его замысел. Дурак, посредственность, чья славная

карьера академика от начала до конца будет сделана, – причем

он об этом и не подозревает, – будет сделана его умницей же

ной. Между ними вспыхнет ссора, во время которой она откроет

ему жестокую правду о нем – историю возвеличения ничтоже

ства, – после чего, вероятно, по примеру своего коллеги Оже,

он бросится с моста Искусств в Сену *.

Людям смешно, когда я говорю, что любимое мое правитель

ство – это правление Людовика XV. По сути дела, никто не

замечает, что сия власть, сие правительство были законно уста

новленными, – а это что-нибудь да значит в наше время, – при

чем то было правительство, на которое нравы, философия и

литература оказывали самое гуманное влияние. Пусть и пере

спал государь с несколькими бабенками, все это лишь незначи

тельные эпизоды в здоровой, деятельной жизни нации.

Суббота, 19 января.

Ерунда, ерунда, сплошная ерунда – вся выставка Мане! *

Просто выводит из себя это фокусничанье! Любишь или не лю

бишь Курбе, но признаешь в нем темперамент художника, тогда

как Мане... – это лубочный живописец из Эпиналя *. < . . . >

Среда, 23 января.

У меня сегодня были Золя и Доде.

Большой разговор по поводу гнева литературных кругов,

разразившегося против нас троих с удвоенной силой, – мне ка

жется, это несколько испугало их, чуть встревожило угрозой их

материальным интересам. «Вы слышали, что рассказывала на

днях за обедом госпожа Шарпантье? – вскричал Золя. – В Ака

демии все встали с мест, чтобы аплодировать тираде Палье-

рона *, все встали!..»

Ну и что же? Если бы точно такой выпад имел место сорок

или пятьдесят лет назад против романтизма и Гюго, произошло

бы то же самое. Что до меня, то я рассматриваю этот приступ

бешенства как предсмертную, последнюю судорогу Вечно пре-

330

красного. Кроме того, есть весьма утешительное обстоятель

ство, а именно: во вражеском лагере не существует в настоя

щее время ни одного талантливого человека.

Золя набросал курьезный портрет Гюисманса, у которого и

его семейные обязанности, и рукописи, и замыслы – все упоря

дочено, для всего заранее отведено определенное время, все, так

сказать, бюрократизировано. < . . . >

Четверг, 24 января.

<...> Боюсь, что Сеар, – и Доде того же мнения, – боюсь,

что он воспринимает человечество не непосредственно, а видит

его сквозь призму прочитанных книг. В таком случае остается

махнуть на него рукой как на романиста, но нельзя отказать

ему в качествах первоклассного критика и толкователя.

Вторник, 5 февраля.

Сегодня на обеде у Бребана речь шла о подавлении интел

лекта у ребенка и юноши чрезмерным количеством предметов,

которым их обучают. Говорилось, что над современным поколе

нием молодежи производится опыт, отдаленные последствия ко

торого невозможно предвидеть. И в разгар спора кто-то стал

иронически развивать мысль о том, что нынешнее всестороннее

и всеобщее образование вполне способно лишить будущее обще

ство образованного мужчины, пожаловав ему взамен образован

ную женщину: малоутешительная перспектива для будущих

мужей.

Четверг, 7 февраля.

Обед у г-жи Комманвиль, племянницы Флобера.

Общество состояло из бывших красавиц – жен биржевых

маклеров, из баронесс, вышедших замуж за художников, из си

них чулков – журналисток, светских людей, занимающихся

лингвистикой, знатоков клинописи, румынских химиков. Обед

давался в маленьком особняке зажиточного буржуа. И роскошь

особняка, шелковая обивка стен, спокойное, сытое довольство

хозяев дома нагнали на меня какую-то грусть и навели на

мысли о последних годах жизни бедного Флобера, окончательно

разоренного этой благополучной супружеской парой и вынуж¬

денного курить сигары по одному су за штуку. Право, отлич

ная выдумка – эти брачные соглашения!

331

Понедельник, 11 февраля.

Чем объяснить, что иногда при виде человека, проходящего

по улице, – неведомого вам человека, даже без орденской

ленточки в петлице, – у вас возникает ощущение, что этот че

ловек знаменит, пользуется известностью и влиянием в прави

тельственных или деловых кругах?

Все рукописи романов, написанных совместно с моим бра

том, были сожжены, за исключением «Госпожи Жервезе», ко

торую я подарил Бюрти. Что касается моих собственных рома

нов, то я сохранил рукописи «Девки Элизы», «Братьев Земган-

но» и «Шери». А оригинал «Актрисы» выпросил у меня Лаф-

фит, редактор «Вольтера».

По сути дела, Полина из романа «Радость жизни» *, в своем

сверхчеловеческом совершенстве, – не что иное, как героиня

Фейе, но в грязном болоте, героиня Фейе, но с той разницей, что

эта вовсе не знала месячных, а у Полины они непрерывны, что

эта благотворительствовала хорошо отмытым беднякам, а По

лина – существам, от которых несет выгребной ямой. Нас ни

что по-настоящему не интересует в этой книге, кроме анализа,

которому Золя подверг себя, свой страх смерти, свою невероят

ную нравственную мерзопакостность, прикрывшись именем Ла-

зара *.

Ибо герои данной книги, как и других книг этого странного

главы литературной школы, всегда являются творениями чи

стой фантазии, творениями, которые он создавал, шествуя вслед

за всеми предшествующими ему авторами! Да, я вновь повто

ряю: у Золя только среда написана с натуры, а действующие

лица, как правило, взяты с потолка. Так, например, готовясь пи

сать роман о рудниках, он уезжает на неделю в Сент-Этьен *,

спускается в шахты, делает заметки о каменноугольной форма

ции. Что же до фабрикации человеков, то он их смастерит, не

общаясь с людьми, не встречаясь с ними, не углубляясь в изу

чение человеческой природы. Это вам не работа над «Госпожой

Бовари»; это не работа над «Рене Мопрен» – книгой, созданной

на основе долгого, длившегося лет десять, изучения молодой де

вушки * и записей о ней; это не работа и над «Жермини Ла-

серте», – созданной в результате почти двадцатилетних наблю

дений, а также благодаря возможности проникнуть в сокровен

ную тайну несчастной женщины, открытую акушеркой, кото

рая помогала ей при родах и была в те времена моей любовни

цей.

332

Воскресенье, 17 февраля.

Я живу в каком-то смутном полуобморочном состоянии, оно

мне кажется до ужаса близким к смерти. Я молю судьбу пода

рить мне еще два-три года жизни, чтобы успеть привести в по

рядок мои коллекции, чтобы сделать их понарядней, чтобы они

могли прибыть на аукцион после моей смерти во всей своей

красе *.

Среда, 20 февраля.

Сегодня Золя беседовал со мной о романе, над которым ра

ботает сейчас Доде *. Он хотел бы, чтобы в интересах книги жен

щина была грязнухой, какой она и является в действительно

сти, – грязнухой, которую автор представляет публике в отрыв

ке из своих воспоминаний, не заботясь о композиции, в легкой,

стремительной свободной манере своих последних предисловий.

Он опасается, что Доде облагородит эту тварь, сделает ее де

вушкой, из другой, лучшей среды. Он беспокоится также за

композицию: по его мнению, она редко удается Доде. Относи

тельно же добродетели, которую последний обожает всовывать

в какой-нибудь уголок своего романа, мы согласились, что эта

добродетель – всегда подделка и что лучшие из его типов —

люди испорченные, ибо их создатель является самым закончен

ным и самым очаровательным на свете типом нравственно ис

порченного человека. < . . . >

Четверг, 21 февраля.

Застал сегодня Доде в каком-то восторженном испуге перед

романом «Радость жизни»; казалось, наперекор собственной пи

сательской стыдливости, он в некоторой степени проникся поч

тительным чувством к естественному извержению нечистого

чрева нашего друга.

«Бесспорно, это самая личная из всех книг Золя, – сказал

он, – никто не стал бы писать то, что осмелился изобразить он!..

Это гнусное человечество, этот поток экскрементов и крови. О!

О! – И с глубоким горловым смешком, похожим на икоту, до

бавил: – Перед моими глазами точно стоит вшивый нищий с

испанской картины, вычесывающий у себя насекомых... А эта

агония матери, которая умирает... пуская ветры, как корова! *

О! О! нет для него лучшего сравнения, чем с навозным жуком,

с навозником, что взбирается по откосу у Шанрозе, толкая пе

ред собой комочек помета... О, это бурное отчаяние среди вони!

Вот он и стал доступным для масс, этот аристократ Шопен

гауэр, вот он и распространен широко на туалетной бумаге!»

333

Несколько минут спустя он сказал по поводу статьи некоего

неведомого мне Шансора: «Шансор – весьма слабый пловец в

литературных водах. Он напоминает мне человека, который, раз

девшись и сложив свои вещи на суше, думает: «Вот к этому

месту я и вернусь!» А в воде его уносит течение, и он выходит

на берег в двухстах шагах от того места, где лежит его одежда.

Да, это писатель, не подчиняющий себе свою фразу, а дающий

ей увлечь себя; до такой степени, что в статье, которую он нач

нет с прославления собственного отца, он может в конце за

петь: «Он рогат, он рогат, мой отец!..»

Суббота, 23 февраля.

Выставка Современного рисунка *.

Мои глаза чувствительны не только к прекрасным творениям

XVIII века, но и былых веков, так же как и века настоящего.

И я считаю чудесными, неповторимыми рисунки Милле, да,

Милле! Но в то же время я утверждаю, что маленький эскиз

Мейссонье, вызвавший здесь наибольшее восхищение, при всей

его выразительности, не выдержит сравнения с рисунком Габ

риеля де Сент-Обена, например, с его виньеткой к «Личному

интересу», которую я как раз смотрел сегодня утром у себя

дома. И тут дело не в том, что она мила, но в искусстве, в ма

стерстве!

А серые, невзрачные, жалкие рисунки карандашом г-на Энг

ра – не слишком ли тщедушно это искусство рядом с эскизами

Латура, эскизами Рейналя или Шардена, находящимися в по

следнем зале! Бракмон, которого я встретил на выставке и с ко

торым не мог не поделиться, сказал мне, что наброски Латура —

это каменные глыбы! Ну так вот, я, конечно, предпочту подоб

ные глыбы мелким, мелким, мелким карандашным пустячкам!

Но, черт возьми, даже в этом жанре, портрет г-жи X*** работы

Реньо талантливее в сто раз!

Сегодня я потратил две тысячи сто франков: тысячу сто на

китайские лаки и бронзовые фигурки, а восемьсот – на рису

нок Гаварни, купленный у Бенье. И этот день – продолжение

других расточительных дней. Честное слово, я сошел с ума! Ах,

я ничего в жизни не жалею ради этого вина, опьяняющего мой

взор, ради этих прекрасных духовных излишеств!

Понедельник, 10 марта.

Как удивительно неистребимое чувство глупого удовлетво

рения, которое испытывает даже старый писатель, видя себя

334

напечатанным в газете. Сегодня утром, еще не было семи ча

сов, а я уже два или три раза спускался вниз, в одной сорочке,

чтобы посмотреть, нет ли в моем почтовом ящике «Жиль Бласа»

и помещено ли в номере продолжение «Шери». < . . . >

Среда, 12 марта.

Ни письма, ни слова, ни встречи с человеком, читавшим мою

книгу. Полное и почти мучительное неведение того, какое впе

чатление произвели первые напечатанные части моего романа;

а уже на стенах объявление с оборванными углами о «Шери»

исчезает под новым: «Я голоден».

Пятница, 14 марта.

Как бы человек ни был уверен в своей одаренности, все же,

когда приходит определенный возраст, он в душе страшится

слишком глубокого молчания вокруг себя; он начинает думать,

уж не наступило ли у него незаметным образом размягчение

мозга?

Суббота, 22 марта.

То ли по причине моей отшельнической жизни, то ли по

какой-либо иной, но я уверен, что с тех пор, как существует на

свете литература, не было писателя, который во время печата

ния своей книги страдал бы, как я, от полного неведения того,

какое же впечатление произвела она на публику.

Сегодня вечером банкет в честь Рибо, куда, невзирая на мое

нерасположение к банкетам, меня почти насильно увел Фурко.

Сто восемьдесят гостей за обедом в столовой, напоминающей

луврскую галерею Аполлона; над входной дверью подвешена

огромная палитра, назначение которой – показать подмастерь

ям, какова должна быть палитра мастера.

Банкет, полный радушия. У художников чувство зависти

смягчено известной склонностью к мальчишеству, детскостью,

которой им хватает на всю жизнь, поэтому зависть их не так

горька, не так черна, как у литераторов. К концу обеда полился

мощный поток речей: речь Барду, благостная, словно у настоя

щего проповедника, речь Камфена, который разыграл идиота,

хотя, в сущности, он, пожалуй, не таков, яростная речь Фурко,

произнесенная с запальчивостью неуверенного в себе человека.

Оказалось, что этот банкет, устроенный в честь Рибо, назло

Институту, был дан немножко и в мою честь, и во всех уголках,

куда я забивался, ежеминутно появлялись молодые, имена ко-

335

торых я едва припоминаю, чтобы представиться мне и привет

ствовать в старом Гонкуре великого независимого писателя.

Воскресенье, 23 марта.

Вечерний пейзаж в Пасси.

Небо настоящего вишневого цвета, небо изрезанное, исчер

ченное, заштрихованное сучьями, ветвями и веточками деревьев,

выплетающими на нем черный узор в зеленых мазках, какой бы