Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 53 страниц)

чье бледное лицо приобретает при газовом свете странную бе

лизну мела.

В 8 часов 40 минут – отбываем курьерским в Париж.

Суббота, 29 ноября.

< . . . > Сегодня вечером, в десять часов, у Антуана, на улице

Бланш, состоится чтение моей «Девки Элизы». Ажальбер чи

тает с чувством, и присутствующая здесь актерская братия

взволнована. Сам Антуан будет играть в пьесе адвоката, мо

лодой, весьма талантливый актер Жанвье – благочестивого сол-

508

датика, а некая венгерка *, недавно приехавшая в Париж и до

сих пор игравшая только в пьесах Шекспира, – проститутку

Элизу.

Среда, 3 декабря.

Не знаю, как это получается, что беспокойная мысль лите

ратора всегда, всегда находит пищу для своей деятельности,

так что если б писатель жил целых сто лет, сохраняя работо

способность, то и тогда он бы вечно торопился, задыхаясь от

работы.

Понедельник, 8 декабря.

Утром был сильно удивлен. Вчера я говорил Доде: «Все, кто

посещал обеды у Маньи, говорят между собой, что Гонкур сте¬

нографически точно воспроизвел высказывания Ренана, но я

убежден, что если бы обратился к этим людям, то они в один

голос заявили бы, что Ренан не произнес ни слова из приписан

ных мною ему высказываний». И вот из напечатанного сегодня

утром интервью с Бертело, близким другом Ренана, для тех, кто

умеет читать между строк, явствует, что Бертело совсем не под

держивает обвинений в клевете, которые мне адресует его друг.

Наконец, читаю в «Фигаро» – я всегда готов к гнусному ве

роломству этой газеты – статью Маньяра, в которой он, сни

сходительно поругивая мои «разглашения», говорит, что «Днев

ник» дышит подлинной правдой фактов.

В этих интеллектуальных битвах, которые уводят вас от

спокойной и размеренной обывательской жизни, держа ваш ум

в состоянии воинствующего подъема, есть нечто подобное

опьянению, испытываемому людьми в настоящем бою.

Вторник, 16 декабря.

От меня не укрылось, что чета Доде недовольна моей по

хвалой г-же Доде как писательнице, – похвалой в записи «Днев

ника», сделанной после моего первого визита к ним. Хорошо

зная Доде, я прекрасно понял, что, когда он упомянул об ого

ворках, с которыми я похвалил отредактированные «Мемуары»

принцессы, он, в сущности, намекал на мою оговорку при

оценке описания стены в произведении его супруги.

Сегодня за обедом у Шарпантье г-жа Доде уверяет меня —

хотя, конечно, лукавит, – что и она и муж благодарны мне за

мой отзыв, но многие ее приятельницы будто бы находят, что

я мог бы проявить больше любезности. < . . . >

509

Пятница, 19 декабря.

На днях прочитал, что в Германии запретили «Эко де Пари».

Очень похоже на то, что это запрещение вызвано появлением

отрывков из моего «Дневника» * в дни, когда я гостил в Мюн

хене у Беэна.

Неужели я призывал к войне?.. Может быть. Я глупо шо¬

винистичен, признаюсь в этом, меня очень унижает и оскорб

ляет печальная война 1870 года. И, кроме того, Франция, на

чинающаяся в Аврикуре *, для меня больше не Франция, больше

не нация в этнографических границах, которые позволяют ей

обороняться против иностранного вторжения, – и я убежден,

что так или иначе не миновать последней дуэли между двумя

нациями, дуэли, которая решит, станет ли Франция снова

Францией или же она будет поглощена Германией.

Все современные писатели в одном отношении мыслят еди

нообразно: они признают талантливыми только писателей

прошлого. Я же, наоборот, нахожу у Бальзака во сто крат

больше таланта, чем у Шекспира, я отдал бы все стихи наших

поэтов XVI и XVII веков за одни «Reisebilder» 1 Генриха Гейне.

Суббота, 20 декабря.

Галлимар дает обед в честь появления знаменитого издания

«Жермини Ласерте» в трех экземплярах *.

Беседую с художником Каррьером; у него будто в нёбе

дырка, и в нее время от времени проваливаются, заглушаясь,

отдельные слова. Этот прирожденный художник обладает

к тому же и литературной жилкой, которую часто, даже слиш

ком часто, можно встретить у современных художников, по

сути вовсе не являющихся настоящими художниками. Он выта

скивает из кармана маленькую записную книжку и показывает

мне список парижских сюжетов, которые хочет запечатлеть;

один из них – «Уличная парижская толпа в движении»; это

действительно ни с чем не сравнимое зрелище безостановочно

текущей толпы я сам подолгу созерцал, сидя за столиком ко

фейни на Бульваре; Каррьеру хочется передать, как эта толпа

извивается, образуя кольца, подобные звеньям цепи; другой

сюжет – «Продажа прохладительных напитков возле Бельвиль-

ского театра»: у входа в театр толпятся продавцы в полотняных

рубахах, предлагая пиво и фруктовые воды всем выходящим со

спектакля.

1 «Путевые картины» ( нем. ) .

510

Вторник, 23 декабря.

Читаю сегодня утром только что опубликованный отрывок из

«Дневника» * и предвижу, сколько он доставит мне неприят

ностей. Находясь еще под впечатлением этой первой возник

шей у меня сегодня мысли, читаю дальше, что премьера «По

мехи» * назначена на тот самый день, что и премьера «Девки

Элизы», – вот уж поистине подставили ножку моей бедной ге

роине, которую теперь не удостоит своим присутствием ни один

критик. Козни Конена против Свободного театра дорого мне

обойдутся. Право же, Доде не должен был это допускать. Ни

чего не поделаешь, не везет мне с теми, кому покровительствует

мой друг, – со всякими Бержера и Коненами.

Сцена в суде репетировалась в декорациях только один раз;

многого еще не хватало, не было даже скамей, – их еще пред

стояло изготовлять, красить и сушить с помощью лампы на сле

дующий день. Поражаешься, прямо-таки поражаешься уверен

ности Антуана в том, что такая осуществляемая наспех теат

ральная постановка может оказаться удачной.

Среда, 24 декабря.

<...> Огромный успех! Колоссальный успех! Защититель

ная речь во втором акте длится почти полчаса – а у зрителей

ни усталости, ни скуки: Антуан заставляет публику слушать

эту речь с раскрытыми ртами, а затем бешено аплодировать.

В антракте я услышал характерную фразу: «Конечно, это

не театр, но все же очень интересно!» Нет, просто это не ста

рый театр, это новый театр.

Пятница, 26 декабря.

Премьера «Девки Элизы».

Ребенок, отданный свиньям, из «Рождественской сказки» *,

которая предшествует нашей пьесе, и еще больше – старый как

мир прием, повторение песни колоколами и колокольчиками,

трезвонящими в ночь поклонения Христу, вызывают у зала

такую ярость, что Антуан, два или три раза возвращаясь в

ложу, говорит нам: «Никогда, никогда я не видал подобного

зала!»

Итак, после удачной генеральной репетиции, после уверен

ности в успехе – нам вдруг грозит провал. Мы с Ажальбером,

очень взволнованные, отправляемся в соседнюю кофейню вы

пить по стаканчику шартреза, и там я говорю автору пьесы:

«Ни минуты не сомневайтесь – первый акт будет освистан этой

511

публикой; наш единственный шанс – что Антуан спасет пьесу

во втором акте».

Поднимается занавес, из глубины ложи бенуара мне видны

молодые люди, которые начинают охать и ахать из-за вольно

стей первой сцены. Но почти тотчас же они умолкают, успока

иваются – и вскоре начинают неистово аплодировать.

Можно было только мечтать о такой исполнительнице этой

роли, как Но. В первом акте она завзятая уличная девка, в

третьем – прекрасно и по-современному трагична. Жанвье —

настоящий семинарист в ярко-красных штанах. А малютка

Флери, любовница Метенье, говорит забавным голоском, взма

хивает зонтиком на манер тамбур-мажора, – весело, с увле

чением играет она роль Марии Сорви Голова.

Я не слышал таких аплодисментов ни в одном театре, ни

когда не слышал, чтобы публика так аплодировала в середине

спектакля, как сегодня после сцены суда – и, несомненно,

«Девка Элиза» имела самый огромный успех, который когда-

либо знал Свободный театр.

ГОД 1 8 9 1

Четверг, 1 января.

Весь день напролет правлю корректуру. А в минуты отдыха

смотрю, не отрываясь, на бронзовый профиль брата * на моем

рабочем столе, подстерегая минуты такого освещения, при ко

тором изображение особо похоже: я словно снова вижу живые

движения его красивого, умного лица.

Я закажу копию с этого медальона и установлю ее у себя на

балконе вместо изображения Людовика XV, чтобы портрет

брата был как бы его автографом на доме, где он жил послед

ние годы. <...>

Воскресенье, 4 января.

< . . . > Сегодня вечером Доде снова размечтался о создании

журнала *, который он хотел бы назвать «Шанрозейское обо

зрение» и в который готов вложить сто тысяч франков, чтобы с

помощью этого журнала объединить наших сторонников; при

чем за их материал он будет платить им так, как не платил до

сих пор ни единый владелец журнала. Он видит в интервью —

конечно, не таких интервью, какими полны нынешние газеты, —

совершенно новое средство пропаганды идей, средство, которым

он намерен широко пользоваться в своем журнале, к тому же

они не требуют утомительного редактирования. Этому полупа

рализованному человеку жить осталось считанные годы, и в из

дании такого журнала могла бы найти выход его умственная

деятельность.

Идея хороша, и Доде, голова которого представляет собой

настоящий склад идей, мог бы стать превосходным издателем

журнала. «Но почему такое название – «Шанрозейское обозре

ние»? – спросил я у него,– Мне кажется, что это название

33

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

513

слишком незначительно для такого широкого ума, как ваш».

В ответ он заговорил о деятельности Вольтера в Ферн е, о дея

тельности Гете в Веймаре и о независимой литературе, которая

творится вдалеке от густонаселенных центров, в глухих уголках

страны.

Четверг, 8 января.

Подхожу к Доде, чтобы с ним поздороваться, а он, прибли

зив губы к моему уху, шепчет: «У меня неприятности... крупные

неприятности».

Мы садимся за стол, я взрываюсь, набрасываюсь на Рони и

других молодых, говоря им, что они в литературе трусы, что мы

с Доде все время боремся в одиночестве, что у нас нет никакой,

даже самой маленькой армии, которая помогала бы нам, что та

кой книге, как «Бессмертный», не оказало поддержки ни одно

дружественное перо, что пьесу «Жермини Ласерте» отстаивали

и защищали только какие-то молодые, которых я и знать-то не

знаю. <...>

Воскресенье, 11 января.

Соглашение между Антуаном и театром Новости * относи

тельно представлений «Девки Элизы», уже заключенное было

вчера, сегодня срывается. Соль в том, что любовница Брассера,

владелица этого театра, – театра, где привратник за двадцати-

франковую монету вручает вам ключ от уборной любой акт

рисы, – вопросила Франца Журдена: «Как вы думаете, не по

вредит ли спектакль «Девка Элиза» доброй репутации моего

театра?» < . . . >

Понедельник, 12 января.

Мне сообщили одну подробность из жизни кровельщиков,

от которой мороз подирает по коже. Говорят, что каждый месяц

с них удерживают пятьдесят сантимов для оплаты носилок, на

которых их понесут в день, когда они свалятся с крыши. < . . . >

Пятница, 16 января.

Эжен Каррьер, приехавший на обед в Отейль вместе с Жеф-

фруа, привез мне для моей коллекции Новых * портрет озна

ченного Жеффруа, монохромный портрет маслом, помещенный

на белой пергаментной бумаге в книге Жеффруа «Записки

журналиста», – не портрет, а чудо, очень напоминающий пре

красные, мягко очерченные портреты великих итальянских

мастеров прошлого.

514

Каррьер и Жеффруа рассказывают мне о своем плане – на

писать вдвоем книгу «Париж» * – всю из маленьких кусочков,

попавших в поле зрения, – не претендуя на создание единой

картины города по какому-либо тщательно продуманному

плану; фрагментарный Париж, возникающий из рисунков ху

дожника вперемежку с фотографически точной прозой писа

теля. < . . . >

Понедельник, 19 января.

Вот что типично для этих скандинавских женщин, женщин

Ибсена: смешение наивности их натуры, софистики ума и раз

вращенности сердца.

Как раз в тот момент, когда я писал мадемуазель Зеллер, что

боюсь ответа цензуры, мне принесли депешу от Ажальбера,

гласившую: «Девка Элиза» запрещена». Право, нельзя сказать,

что я из породы удачников!

Вторник, 20 января.

Ко мне заходит Ажальбер, вид у него удрученный. Он гово

рит, что премьера обещала пройти с успехом, что еще на

кануне было продано сто сорок кресел в оркестре; затем он

красноречиво расписывает, как огорчены были женщины, заня

тые в пьесе, в особенности бедняжка Но, не присутствовавшая

на первой репетиции, когда ей было объявлено, на фоне декора

ций «Девки Элизы», что сейчас начнут репетировать «Смерть

герцога Энгиенского» *.

Ох уж этот театр с его постоянными треволнениями, сменой

надежд и разочарований, которые способны доконать вас! Но

вот после обеда тучи начинают рассеиваться, ибо Антуан те

леграммой извещает меня, что вечером он надеется порадовать

меня великой новостью.

Впрочем, я уверен, что никакой великой новости не будет и

что мои надежды напрасны.

Четверг, 22 января.

После всех этих дней, когда надежда то возникала, то обма

нывала, я получаю наконец письмо от Ажальбера; он сообщает

мне, что Буржуа, министр внутренних дел, официально отказал

в снятий запрещения и что в субботу Мильеран сделает за

прос. Выступая, он прочитает отрывок из книги Ива Гюйо о

проституции, где тот с похвалой отзывается о «Девке Элизе», —

сам же Ив Гюйо, – министр чего-то в нынешнем министерстве.

33*

515

Упорное нежелание разрешить пьесу к постановке, хотя и

была какая-то минута колебания, объясняется, должно быть,

тем, что министр чувствует поддержку со стороны Карно, кото

рый самовольно отменил утренние представления «Жермини

Ласерте» – так было угодно нашему республиканскому вла

дыке.

Пятница, 23 января.

Да, как я уже говорил, Сарсе, настоящий душегуб, под

ручный убийцы, вроде средневекового оруженосца, всегда гото

вый просунуть свой подлый нож в щель между латами и заре

зать упавшего с коня воина. Если кто-нибудь кричит: «Бей!» —

то будьте уверены, из-за его спины Сарсе кричит: «Режь!» *

Так он действовал по отношению к коммунарам после их пора

жения. Так он действовал и по отношению к священникам,

когда их начали преследовать. И вот теперь после довольно без

вредной заметки о «Девке Элизе» он сочиняет разгромнейшую

статью о пьесе, чтобы благопристойно дать министру и цен

зуре оружие для ее запрещения *. Вот гнусная и низкая

душонка!

Сегодня мне вдруг захотелось дать интервью, и я быстро за

писываю мысли, которые хотел бы развить.

В о п р о с . Это запрещение было неожиданным для вас?

Я. Нет. И все же... Видите ли, при монархическом режиме

это было бы в порядке вещей; но при республиканском прави

тельстве подобные меры могут лишь вызвать иронию и позаба

вить скептика... Однако рассмотрим все по порядку. У нас сей

час есть президент, который, может быть, сам по себе вполне по

рядочный человек, но являет собой воплощение ничтожества и

своим избранием обязан тому, что все признают это ничтоже

ство, – к тому же этот президент такой скромник... Далее, у нас

есть палата представителей, которая является представительст

вом провинциальной медиократии... Ибо в наши дни Париж

томится под гнетом невежества так называемых великих людей

из захолустных городишек. Раньше, когда в палате было больше

парижан, и среди них, конечно, находились посредственности,

но серенький парижанин чем-то похож на наших недалеких

юнцов из дипломатического ведомства, которые, скитаясь по

разным столицам и вращаясь среди умнейших людей, через не

которое время теряют кое-что от своей серости.

И вот этот господин, предержащий исполнительную власть,

и эти провинциальные медиократы, страдающие своего

рода литературным шовинизмом, хотят, чтобы трагедия при-

516

надлежала только им, – да, они хотят захватить благородного

героя... Но так как интерес публики от императоров и царей

античности перешел к маркизам XVII и XVIII веков, а потом

от маркизов к богатым буржуа XIX века, то они ждут, чтобы

драма остановилась именно на этом благородном герое нашего

времени и не спускалась еще ниже.

Эти люди и не подозревают, что полтораста лет тому назад,

когда Мариво издавал свой роман «Марианна», ему указывали,

что публику могут занимать только похождения дворян; и Ма

риво был вынужден написать предисловие *, в котором разъ

яснял, почему для него представляет интерес то, что обществен

ное мнение именовало низменными буржуазными приключе

ниями, и утверждал, что люди с философским складом ума и

не являющиеся жертвой социальных предрассудков, не без удо

вольствия откроют для себя женщину в какой-нибудь торговке

полотном.

Ну что ж, с тех пор прошло полтораста лет, быть может, че

ловеку «с философским складом ума», в духе Мариво, не воз

браняется ныне снизойти до служанки, до сброшенной на дно

жизни проститутки. И я заявляю, что, несмотря на запрещение

«Девки Элизы», несмотря на недоброжелательность, которую

глава правительства выказал по отношению к «Жермини Ла-

серте», не пройдет и двадцати лет, как обе эти пьесы будут ста

виться ничуть не меньше, чем пьесы с императорами, марки

зами и богатыми буржуа.

Суббота, 31 января.

Смакую следующее объявление в «Фонаре»: *

«Девка Элиза», драма, запрещенная цензурой, пользуется

большим успехом. Первый тираж в 300 000 экземпляров быстро

разошелся. Мы вынуждены предпринять новое издание».

Это объявление в «Фонаре» и оглушительные выкрики га

зетчиков на всех улицах Парижа – тут есть над чем призаду

маться Ажальберу.

Пятница, 6 февраля.

Сегодня вечером появилась разгромная, учтиво-разгромная

статья; называется она: «По поводу «Мемуаров знатного чело

века». Изо всех писателей, которым перевалило за пятьдесят,

больше всего наскакивают сейчас на меня. Похоже, что я

больше всех мешаю символистской братии, этим юным красно

баям, морочить людей!

517

Вторник, 17 февраля.

Со стороны Гюисманса было бы глубоким заблуждением ду

мать, что он становится писателем-спиритуалистом *. Разве

может быть спиритуалистом писатель с таким красочным, таким

великолепно материалистическим стилем? Настоящим спири

туалистом может стать лишь тот, кто пишет серым языком... Но

боже мой, зачем привязывать себя целиком и полностью только

к натуралистическому или только к спиритуалистическому ла

герю? Разве создание такой пьесы, как «Жермини Ласерте»,

помешало созданию «Госпожи Жервезе»? < . . . >

Среда, 18 февраля.

Хорошо, даже отлично, написан роман Гюисманса, напе

чатанный в «Эко де Пари». Нас не часто балуют в газетах та

кого рода прозой, и читать ее, едва проснувшись, – истинное

наслаждение. Сочный язык, за которым кроется мысль, – мысль,

родственная моей, но доведенная до крайности, – такова уж

особенность этого автора, он и в крайностях всегда артистичен.

Вторник, 3 марта.

<...> На днях Доде шутя сказал: «Если бы в моих произ

ведениях имелось родословное древо Ругон-Маккаров, как у

Золя, я бы, кажется, повесился на одной из его веток». <...>

Четверг, 12 марта.

По возвращении домой застаю наконец письмо с доброй ве

стью. Это письмо из театра Одеон. У меня просят текст пьесы,

чтобы начать репетиции для возобновления «Жермини Ласер

те». < . . . >

Пятница, 13 марта.

Сегодня вечером узнаю из газет о кончине Банвиля. Вот

беда! Один за другим уходят мои сверстники. Придется в этом

году позаботиться о том, чтобы должным образом подготовить и

свой собственный уход со сцены.

Суббота, 14 марта.

<...> Сегодня утром отправляюсь к Бингу взглянуть на

имущество Бюрти, выставленное на распродажу. Так и ка

жется, что покойный присутствует здесь. Раз уже произведе-

518

ния японского искусства вошли в моду, они пойдут, конечно, по

высшей цене, как пошли у меня на глазах эстампы и француз

ские рисунки XVIII века.

Сегодня на распродаже Бюрти идет с молотка коллекция

моих книг. Признаюсь, мне было бы любопытно присутствовать

при этой процедуре, но в то же время и неловко, – словно про

дают тебя самого. А между тем я с некоторым беспокойством

спрашиваю себя, по какой цене пошла рукопись «Госпожи

Жервезе», подаренная мною Бюрти, – единственная уцелевшая

рукопись романа двух братьев, остальные мы не сохранили.

Я поручил купить ее и дал на это триста франков, но Галлимар

дал Конке для покупок три тысячи франков. А что, если она

пошла за триста десять франков или по высшей цене?

Воскресенье, 15 марта.

< . . . > Сегодня Лоррен рассказал мне, что у Шарпантье он

встретил Золя, и тот дал понять, что недоволен некоторыми за

писями моего «Дневника», где я будто бы изобразил его ско

тиной. Вечером г-жа Доде подтверждает, что это правда, что

у нее самой возник спор насчет «Дневника» с г-жой Золя, кото

рая, обвиняя меня в том, что я проявил недоброжелательность

ко всем на свете, неоднократно повторяла тем противным голо

сом рыночной торговки, который у нее появляется в минуты

раздражения: «...да и вам тоже не поздоровилось!»

Понедельник, 16 марта.

Похороны Банвиля, о которых с полным основанием можно

сказать, что они были должным образом поданы его супругой,

чтобы произвести впечатление на прессу. Вот многозначитель

ная фраза, услышанная г-жой Дардуаз: «Только статьи, не

нужно речей!» – так восклицала г-жа де Банвиль. Да и то

правда, речи ведь не способствуют распродаже книжек покой

ного. < . . . >

Пятница, 20 марта.

Последняя репетиция «Жермини». Огромное впечатление

производит новая декорация кладбища Монмартр, выполненная

по акварельному эскизу Жюля. Решительно не знаю, хороша

пьеса или плоха, но для меня это – огромное скопление драма

тических переживаний. <...>

519

Суббота, 21 марта.

Агония Мюзетты в пьесе Мопассана *, агония Симоны в

«Фиктивном браке» Леметра, – смогут ли все эти буржуазные

агонии примирить сегодня вечером публику с агонией Жер-

мини? Нет: ее агония – простонародная. <...>

Пятница, 27 марта.

О, как несчастлив тот, кто, как я, наделен чуткими нер

вами, улавливающими все, что творится в душе моих близких,

подобно тому как больное тело бессознательно ощущает малей

шие колебания температуры в окружающей среде. Так, напри

мер, по голосу Доде я сразу угадываю, правду ли он говорит,

достоверны ли те добрые известия, которые он мне приносит,

или это пустые слова, сказанные по дружбе, чтобы доставить

мне удовольствие, залечить мои раны, польстить мне, – все, что

угодно, только не правда.

Суббота, 28 марта.

Отлично, добротно сделан роман «Деньги»! Да, это словно

удачная разработка бальзаковского замысла, попавшего в руки

умелого литератора.

Видя, что я являюсь сейчас мишенью для нападок критики,

я решил больше не читать свеженапечатанных статей, а отло

жить их на месяц-полтора; к тому времени их яд уже успеет

выдохнуться и будет не столь губительным.

Вторник, 7 апреля.

Это чувство сохраняется даже у стариков – внутренняя

радость, которую испытываешь, ложась спать, после того как

хорошо поработал днем.

Воскресенье, 12 апреля.

<...> Нынче вечером за обедом разговор зашел – не помню

в какой связи – о «Племяннике Рамо»; выражая свое восхище

ние этой книгой, с ее изумительной импровизацией хмельной

речи, внезапными переменами места действия, разрывами в по

вествовании, неожиданными и резкими переходами от одного

предмета к другому, я сравнил эту книгу с книгой Петрония, с

пиром Тримальхиона, где столько пропусков, столько утрачен

ных кусков, – и мое сравнение имело большой успех. <...>

520

Понедельник, 27 апреля.

<...> Сегодня вечером смотрел в Свободном театре «Дикую

утку» Ибсена... Что ни говори, дальность расстояния очень по

могает иностранцам... Хорошо быть скандинавом! Если бы та

кую пьесу написал парижанин... Да, разумеется, это недурная

буржуазная драма... только написана она словно в каком-то

французском духе, сфабрикованном на Северном полюсе, а

речь персонажей, стоит ей чуть-чуть подняться над обыденно

стью, целиком строится из книжных слов. <...>

Суббота, 2 мая.

Толстый том стихов – какой бы ни крылся в нем талант —

для меня все равно что опера: это всегда слишком длинно.

Понедельник, 4 мая.

Вчера у Доде разговор шел о жене Роденбаха.

«Похоже, что эта женщина несчастлива в семейной жиз

ни», – говорила теща Доде. «Похоже, что эта женщина не

врастеничка», – говорил я. Разве не отражают эти два сужде

ния романтический и натуралистический взгляд на вещи, два

разных умонастроения, два периода в развитии духа, харак

теры двух людей, подходящих к вещам совершенно по-раз

ному? <...>

Воскресенье, 10 мая.

< . . . > Сегодня мы с Доде оба довольно-таки раздраженно

говорили о происходящем в наши дни ущемлении французского

духа духом иностранным, о нынешней иронии в книгах, похо

жей не столько на иронию Шамфора, сколько на иронию

Свифта, о критике, ставшей швейцарской, немецкой, шотланд

ской, о преклонении перед русскими романами и датскими

пьесами *. Доде сказал, что если Корнель и заимствовал нечто

у испанцев *, то на свои заимствования он налагал печать фран

цузского гения, в то время как нынешние заимствования, кото

рые возникают как следствие нашего восторженного раболе

пия перед иностранным, лишают нашу литературу ее нацио

нального характера. < . . . >

Четверг, 14 мая.

Разговор идет о живописи. Г-жа Доде с благоговением го

ворит о Пювис де Шаванне. Я не мог не высказать своего мне-

521

ния об этом художнике, который воссоздает древние фрески

с их тусклыми красками и возрождает наивную живопись в век

Робер Макэров. И я сказал, что спиритуализм в искусстве —

это чудовищная чепуха, и что прерафаэлиты *, из которых де

лают спиритуалистов, были последовательными реалистами. Но

дело в том, что человечество, которое они изображали, было мо

лодым человечеством, и их искусству приписывают наивность

того человечества, которое служило им натурой. <...>

Вторник, 19 мая.

Художественные пристрастия человека, действительно лю

бящего искусство, не ограничиваются одной лишь живописью.

Он способен оценить и фарфоровую безделушку, и книжный

переплет, и ювелирную резьбу – любую вещь, сделанную с ис

тинным искусством. Скажу более: он способен чувствовать ис

кусство в оттенке цвета штанов. А господин, объявляющий себя

только любителем картин и знатоком искусства исключительно

в области живописи, – болтун, который на самом деле вовсе не

любит искусства, а лишь из некоего стремления к шику делает

вид, будто любит его.

Среда, 20 мая.

Сегодня Рони познакомил меня со своим младшим братом.

С виду это живой юноша с каким-то женственным обаянием

и симпатичной шаловливой улыбкой.

Вечером смотрел «Самца» Лемонье * и, выходя из театра,

услышал, как сзади какие-то два молодых человека, видимо

не знающие меня в лицо, говорят: «Ну, это же так скверно, как

«Жермини Ласерте»!»

Суббота, 23 мая.

Когда на днях у Золя спросили, какие книги оказали на него

наибольшее влияние, он назвал стихи Мюссе, «Госпожу Бо

вари», книги Тэна.

Черт возьми! Я думаю, что «Жермини Ласерте» произвела

на автора «Западни» большее впечатление, чем все перечислен

ные им книги!

Суббота, 30 мая.

< . . . > Выставка на Елисейских полях: ужас, какими идиот

скими выглядят все эти высеченные из белого мрамора физио

номии буржуа.

522

Воскресенье, 31 мая.

< . . . > На Чердаке беседа заходит о покорении француз

ской литературы литературой иностранной. Говорим, что ны

нешнюю молодежь привлекает только туманное, зыбкое, не

внятное, она начинает презирать ясность. По поводу этой рево

люции в умах Доде отмечает такой любопытный факт: некогда

во Франции самым шикарным классом в гуманитарном обра

зовании считался класс риторики, где преподавали самые вид

ные учителя и занимались ученики, которым предстояла боль

шая карьера; а после войны с Германией наиболее способ

ные юноши и знаменитые педагоги, вроде Бюрдо, подвизаются

в классе философии. Чувству унижения, которое Доде и я ис

пытываем при виде того, как наша литература подвергается

онемечиванию, русификации и американизации, Роденбах про

тивопоставляет теорию, утверждающую, что заимствования

сами по себе полезны, что для нашей литературы это всего

лишь питательный материал и что через некоторое время, когда

закончится процесс переваривания, чужеродные элементы, вы

полнив свое назначение – способствовать росту нашей мыс

ли, – растворятся в едином целом.

В связи с этими заимствованиями мы заговорили о безза

стенчивости нынешней молодежи, которая в возрасте, так ска

зать, подражательном, не в пример своим простодушным пред

шественникам, ничего не хочет заимствовать у старых писате

лей своей страны, но зато обворовывают потихоньку мало кому

известных голландских поэтов, еще не открытых у нас амери

канцев и выдает свои плагиаты за новаторство, пользуясь

отсутствием грамотной читающей критики. < . . . >

Понедельник, 1 июня.

<...> Мне приятно обнаружить в интервью, которое дал

Эрвье *, ссылку на высказанную в «Дневнике» мысль о буду

щем романа. 6 июля 1856 года я писал: «Наконец, роман бу

дущего должен стать в большей степени историей того, что

происходит в головах людей, нежели историей того, что проис

ходит в их сердцах». Мне кажется, что в настоящее время ро

ман идет именно в этом направлении.

По сути дела, я мог бы сказать в интервью, данном мною

Юре: «Я дал полную формулу натурализма в «Жермини Ла-

серте», и «Западня» создана в точном соответствии с методом,

который был преподан этой книгой. Теперь же я оказался пер

вым, кто отошел от натурализма, и не как Золя, который сде-

523

лал это из низменных побуждений после успеха романа «Аббат

Константен» *, побудившего его написать «Мечту», – но потому,

что я считал этот жанр в его первоначальном виде изжившим

себя... Да, я был первым, кто отошел от натурализма ради того,

чем молодые писатели хотят его заменить, – ради мечты, сим

волизма, сатанизма и т. д. и т. п. Я сделал это, написав

«Братьев Земганно» и «Актрису Фостен», так как я, изобрета

тель этого самого натурализма, хотел одухотворить его прежде,

чем кто-нибудь другой подумает это сделать».

Вторник, 2 июня.

Мне в самом деле хотелось бы выпустить осенью готовый

том, куда войдет «Ночная Венеция» из «Вновь найденных

страниц». В начале книги я поместил бы все сколько-нибудь

ценное из наших неопубликованных заметок о путешествии по

Италии (1855—1856), а в конце – небольшой кусок о Неаполе

и окончательный план работы. И ко всему этому я напишу пре

дисловие, где скажу: «Все, что пытаются делать в настоящее

время, мы с братом уже делали в начале нашего литературного

пути» *.

Будь я помоложе, я бы издавал газету под названием: «На

два су правды»! < . . . >

Воскресенье, 14 июня.

<...> Преступление Берлана * – это не преступление не

скольких лиц, а преступление целого общества!

Пятница, 3 июля.

Я думаю, что в литературе человек, не имеющий писатель

ского дара, может научиться владеть предметом. Но в музыке

и в живописи человек, лишенный музыкального или художе

ственного дарования, никогда не сможет воспитать в себе утон