Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 53 страниц)

скоплением повозок и мебельных фургонов, застряла тележка,

и везущий ее человек решил передохнуть. Поперек тележки

лежит волосяной тюфяк; по обеим его сторонам нагромождены

стулья, а посредине, вытянувшись во весь рост на пикейном

одеяле, спит безмятежным сном невинности довольно большая

уже, утомленная девочка; юбчонка у нее поднялась выше ко

лен, открыв тонкие, как у козочки, ножки в длинных чулках,

и рот с белыми зубами полуоткрыт в улыбке.

Еще отряд зуавов подле церкви Мадлен. Один солдат рас

сказывает мне с нервным смехом, что никакого сражения, в

сущности, и не было, а сразу же началось спасайся кто может,

что сам он не выпустил ни одной пули. Меня поражает взгляд

этих людей, у дезертира взгляд какой-то тусклый, мутный,

растерянно блуждает и ни на чем не может задержаться.

3

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

33

Брожу по Вандомской площади подле штаба, куда поми

нутно приводят каких-то заподозренных в шпионстве людей.

Среди них замечаю генерала и полковника; в толпе кричат,

что это прусские шпионы и их надо расстрелять. А через не

сколько минут нам объявляют, что они французские офицеры,

вернувшиеся после битвы при Шатильоне. Все словно голову

потеряли от страха.

Обедаю с Пьером Гаварни, на которого случайно наткнулся

в толпе, – он капитан генерального штаба Национальной гвар

дии. Говорит, что с первых же поражений – а ему в качестве

секретаря Ферри-Пизани пришлось побывать в Меце и Ша-

лоне – он был совершенно подавлен всеобщей бесцельной суе

той и неспособностью французского ума сосредоточиться в та

кой ответственный момент на самых насущных интересах. Он

уже несколько раз пытался получить сведения о численности

ружей на Мон-Валерьен * – и все безуспешно.

Сегодня вечером на бульварах огромная толпа, настроенная

как в самые дурные дни – беспокойная, взвинченная, ищущая

козлов отпущения и поводов для мятежа; из гущи ее то и дело

доносится вопль: «Держите его!» И тут же за каким-нибудь

убегающим человеком, расталкивая прохожих, яростно устрем

ляется поток преследователей, готовых накинуться на него я

растерзать в клочья.

Вторник, 20 сентября.

Схожу в Батиньоле; среди лавочек, полных всяческих това

ров, замечаю одну с закрытыми ставнями и отворенной дверью,

па которой между двух красных крестов выведено крупными

буквами: Лазарет.

Внутри какой-то человек складывает на столике бинты, а

подле кроватей женщины щиплют корпию. И человек этот,

и женщины, и пустые еще койки, ожидающие людей без рук,

без ног, людей умирающих, – словом, вся эта мрачная репети

ция тягостных сцен, которые должны разыграться здесь завтра,

поражает болезненней, чем если бы на кроватях уже лежали

раненые.

Я у его могилы. Сегодня три месяца, ровно три месяца, как

он умер. Облокотившись на ограду, я погружаюсь в воспоми

нание о нашем общем прошлом, таком уже сейчас далеком, и,

кашляя, думаю, что мой бронхит может, пожалуй, скоро поло

жить конец нашей разлуке; но мысленный мой разговор с

ним, – с тем, что от него осталось и покоится под этим кам

нем, – то и дело прерывается доносящимися до меня словами

34

военной команды: подле кладбища проходят строевое учение

солдаты-мобили.

Наше собрание у Бребана было сегодня вечером немного

людным. Пришли Сен-Виктор, Шарль Блан, Нефцер, Шарль

Эдмон. Обсуждают письмо Ренана к Штраусу *. Сен-Виктор

рассказывает о корреспонденции императора, которая должна

быть вскоре опубликована и о которой он получил кое-какие

сведения от секретаря комиссии, Марио Прота. Есть там,

между прочим, письмо Гизо-сына, в котором тот просит импе

ратора уплатить за него сто тысяч франков долгу.

– Хорошо бы, однако, было, если бы опубликовали все

письма, – говорю я, – чтобы тем или иным людям не удалось,

благодаря знакомству, дружеским отношениям и связям, избе

жать бесчестья, которое падет на прочих!..

– Да, но это, понимаете ли, очень трудно, – возражают

мне. – Взять хотя бы бумаги маршала Базена * – они уже

изъяты по настоянию Кератри, крестного отца его детей. Да и

не время сейчас...

А Сен-Виктор через несколько минут добавляет:

– Кажется, еще имеются не слишком-то доблестные

письма доблестного защитника Страсбурга д'Юр ика *... Говорят,

есть три-четыре письма сотрудников «Фигаро», свидетельст

вующие об их продажности; но они, конечно, опубликованы не

будут – не пожелает же правительство в момент выборов на

жить себе врага в лице этой газеты.

А я подумал про себя о справедливом суде Истории...

Потом разговор снова возвращается к обороне Парижа, и

все выражают глубокое недоверие к надежности этой обороны,

к героизму мобильной гвардии и очень сомневаются в пользе

баррикад.

– Это так, – говорит Нефцер, – но должен предупредить

вас, что есть люди, решившие взорвать Париж! Я даже знаю

одного из них, сотрудника газеты «Ревей» *, – он рассчитывает

взорвать Париж при помощи шестидесяти бочек керосина;

уверяет, что этого хватит!

И, несмотря на всю нашу серьезность и уныние, все мы

начинаем вышучивать нелепость этого плана. Кто-то заявляет:

– Ну, если Париж сожгут, надо будет отстроить новый

город из швейцарских хижин... Представляете себе – швейцар

ские хижины там, где стоял Париж Османна!

– Да, – подхватывают все хором, – придется нам остепе

ниться, стать народом благоразумным и рассудительным!

Спешно подыскать для здания Оперы другое назначение: она

3*

35

ведь нам окажется уже не по карману. У нас не хватит средств,

чтобы оплачивать теноров, и опера у нас будет второразрядная,

как в провинциальном городе... Мы обречены отныне стать на

родом добродетельным.

Мы и не подозревали, что попали прямо в точку: за окном

послышались угрожающие вопли и крики: «Довольно распутни

чать! Эй, там, гасите газ! Гасите газ!» И нам пришлось под

эти вопли погасить люстры: толпа – под тем предлогом, что в

одном из кабинетов якобы заметила лоретку, – обуреваемая

низкой завистью и злобой, рада помешать обедать буржуа, а

сама держит открытыми все свои харчевни и бордели.

Суббота, 24 сентября.

Кажется какой-то злой насмешкой, когда видишь, как в

столице-лакомке, такой падкой до свежей живности и всяче

ских первинок, парижане подолгу совещаются теперь перед

жестянками консервов, выставленными в витринах продоволь

ственных лавок или же у бакалейщиков, торгующих чужезем

ными товарами. А решившись наконец войти, покупатели уно

сят под мышкой «Boiled Mutton» 1 либо «Boiled Beef» 2 и т. п. —

словом, все возможные и невозможные консервы – мясные,

овощные или сфабрикованные из таких продуктов, которые ни

когда, казалось бы, не должны были стать пищей богатого

Парижа.

Всюду лазареты, на стенах домов – большие белые полот

нища с красным крестом; а из-под них иногда высовывается в

окно забинтованная голова раненого в повязке с пятнами за

пекшейся крови.

Все промыслы сейчас переменились. У цветочниц среди эк

зотических растений выставлены кирасы. Витрины бельевых

магазинов полны военных курток и мундиров.

Из отдушин подвалов на улице Риволи доносится стук мо

лотков; и сквозь решетку видно, как рабочие куют панцири.

Ресторанное меню становится все более скудным. Вчера

были съедены последние устрицы, а из рыбы ничего не оста

лось, кроме пескарей да угрей.

Выйдя из ресторана «Баранья нога», я прохожу через Цен

тральный рынок; среди грохота сгружаемых ящиков с продо

вольствием доносится иной раз позвякиванье шомполов: сол-

1 Вареная баранина ( англ. ) .

2 Вареная говядина ( англ. ) .

36

даты Национальной гвардии прочищают стволы своих ружей.

Перед церковью св. Евстафия приказчики, взвалив на плечо

половину мясной туши, упершись кулаком в бок, тащат ее в

мясную лавку, на радость жирным крысам, которые, показав

шись из-под окружающей деревцо железной решетки, мигом

скрываются под соседней.

Встречаю на бульваре Шарля Блана с Шенаваром, при виде

которого мне вспоминается Рим и наши прогулки с ним среди

древних развалин.

Шарль Блан, ходивший вместе с братом в мэрию, чтобы

записаться в Национальную гвардию, крайне возмущен мэром:

он не проявил никакого уважения к знаменитому имени запи

савшихся и задал им один только глупый вопрос – имеется ли

у них оружие.

Воскресенье, 25 сентября.

На обоих берегах Сены полным-полно кавалерийских лоша

дей; мелькают голые ноги солдат, моющихся в реке, по которой

разбегаются волны от снующих взад и вперед пароходиков-

мушек. Все те же мирные рыболовы с удочками – только те

перь на головах у них солдатские кепи. Окна картинной гале

реи Лувра защищены мешками с песком. На улице Сен-Жак

женщины, собравшись кучками, встревоженно судачат о все

растущей дороговизне съестного.

Здание Французского коллежа сверху донизу покрыто на

клеенными одна на другую белыми рекламами: тут и «Бумага

Польяри для лечения ран», и «Фенол Бобеф», и объявление о

поступившей в продажу «Корреспонденции императора». От

печатанное на лиловой бумаге и только что наклеенное объ

явление сообщает об учреждении Коммуны *, требует созда

ния всенародного ополчения и упразднения полицейской пре

фектуры. На носилках, сопровождаемых взводом солдат,

проносят мимо убитого или раненого.

У торговца подержанной мебелью выставлены на продажу

в глубине двора груды прилавков из всех винных лавок extra

muros.

В Люксембургском саду тысячи овец, сбившись в кучу, тол

кутся в тесном загоне, напоминая чем-то кишащих в банке

червей. На площади Пантеона, там, где разобрана мостовая,

маленькие девочки, едва научившиеся ходить, спотыкаются и

выделывают акробатические пируэты. Во дворе библиоте

ки св. Женевьевы – целая гора песка. На колоннах здания

Юридического факультета висит объявление, извещающее

37

об образовании Женского комитета *, возглавляемого Луизой

Коле.

На бульваре Пор-Рояль, кажется, недалеко от церкви Ка¬

пуцинов, солдатские проститутки, разодевшись по-празднич-

ному, распевают патриотические песни; а дальше, усевшись на

землю посреди большого загона, окруженный овцами пастух

читает «Пти-журналь» *. В винной лавочке под вывеской «У ве

ликого Араго» бросаются в глаза женщины в ярко-красных по

вязках на черных волосах.

На одной улице, на двери промышленного предприятия —

фамилия владельца, начертанная золотыми буквами, словно

излучающая блеск свеженажитого богатства: «Кольман» – это

сутенер из «Жермини Ласерте» *.

По обеим сторонам бульваров, за загородками, ошалевший

от страха скот свирепо ломает каштаны, опрокидывает остав

шиеся в ограде писсуары; сбившись в углу, вдруг шарахается

беспорядочной массой в сторону, увлекая за собой поднявше

гося на дыбы огромного быка, который навалился на волоку

щую его за собой корову. Другой бык высоко задрал голову и,

касаясь рогами шеи, мычит с такой яростью, что рев его раз

носится эхом по всей бесконечно длинной улице.

Солнце садится в золотисто-желтом сиянии, на фоне кото

рого изломанные контуры церкви в конце улицы Сен-Жак ка

жутся лиловыми, а расплывчатые силуэты вооруженных лю

дей, возвращающихся домой в слепящем зареве по пыльному

шоссе, – совсем черными.

Понедельник, 26 сентября.

После канонады последних дней сегодня наконец воцари

лась полная тишина. Вся дорога от Пуан-дю-Жур до крепост

ной стены кажется сплошными баррикадами, словно возведен

ными специальной саперной командой. Тут и классические

баррикады из булыжников мостовой, и баррикады из мешков

с песком. И живописные баррикады из древесных стволов —

точно опушка леса, проросшего сквозь развалины стены. Нечто

вроде огромного Сен-Лазара, воздвигнутого против пруссаков

потомками тех, кто сражался в 48 году *. Во всех стенах про

биты бойницы, а почва, изрытая частыми круглыми воронками,

напоминает те жестяные блюда, на которых в Бургундии жарят

улиток.

В саду у Гаварни рабочие собираются вырубить рассажен

ные в шахматном порядке каштаны.

Под арками виадука, забаррикадированными и забитыми

38

толстыми деревянными поперечинами, толпится народ, глядя

сквозь щели на сверкающую под лучами солнца реку, на зеле

ные откосы берегов, где все стараются разглядеть в подзорную

трубу, не видно ли пруссаков. На перилах моста сидят блуз-

ники и дожидаются первых выстрелов, как дожидались когда-

то первых фейерверков, пущенных с Трокадеро. Рабочие, за

нятые гашением извести, толкуют о том, как они только что

стреляли в цель в соседнем тире, откуда доносится треск вы

стрелов; а за стенкой тира, в ресторанчике под тентом, какие-

то не без щегольства одетые женщины храбро угощаются жа

реным картофелем.

Природе словно тоже милы контрасты, к которым так лю

бят прибегать романисты, описывая катастрофы в личной

жизни своих героев. Никогда еще, кажется, ее осенний убор не

был таким радостным; никогда небесная лазурь не была такой

чистой и сентябрьский погожий день таким прекрасным.

Вторник, 27 сентября.

Вчера в народе, собиравшемся кучками на Итальянском

бульваре, вспыхнуло сильное раздражение против мясников.

Требуют, чтобы правительство само продавало скот, не прибе

гая к посредничеству спекулянтов, наживающихся на общем

бедствии. Перед мэрией на улице Друо какая-то женщина раз

глагольствует о недостаче и дороговизне предметов первой не

обходимости. Она утверждает, что бакалейщики припрятали

часть своих запасов, чтобы содрать за них втридорога через

неделю. В заключение она гневно заявляет, что у народа нет

денег, чтобы делать запасы, что у него их еле-еле хватает на

каждодневные расходы и что всегда, всегда дело оборачи

вается так, что все тяготы ложатся на плечи бедняка, а богач

от них избавлен.

В конце моста Пуан-дю-Жур, на набережной Жавель, над

забором с бойницами, по ту сторону заграждения весь пей

заж, река и небо – в ясных, хотя и серых тонах. Налево высо

кий тополь, черный, словно кипарис. Прямо и направо – точно

разведенной гуашью писанные фабричные трубы и холмы.

Свинцовые, голубоватые, лиловые тени, серебристые блики.

Кусочек природы, выступающий на фоне ярких красок разве

вающегося над деревянным заграждением трехцветного зна

мени и похожий на те пейзажи, что чудятся нам на поверхно

сти расплавленного металла,– ими я любовался когда-то в дет

стве, расплавив кусочек свинца в совке.

39

А обернувшись спиной к этому пейзажу, я вижу черный

дым, который окутывает мраком сияющий день, – мраком сол

нечного затмения. Одни говорят, что горит Венсенский лес;

другие – что это пожар в Бют.

Возвращаюсь в Париж на империале омнибуса, надолго

застревающего перед военной пекарней: набережная здесь за

пружена подводами с ящиками сухарей, омнибусами, доверху

набитыми хлебами, виднеющимися сквозь закрытые окна, и

всевозможными повозками, ломящимися под тяжестью бочек

с мукой; перед входом на гигантскую фабрику питания, кормя

щую наших солдат, образовался настоящий затор.

Интересная деталь, подмеченная на улице Риволи: среди

грохота проезжающей мимо артиллерийской батареи – артил

лерист, ласкающий влюбленной рукою бронзу орудия, точно

тело любимого существа.

Париж взволнован, Париж озабочен своим ежедневным пи

щевым пайком *. Всюду кучки возбужденно жестикулирующих

женщин, а на углу улиц Сент-Оноре и Жан-Жака Руссо я по

падаю в самую гущу рассвирепевшей толпы, яростно круша

щей закрытые ставни какого-то бакалейщика. Одна из жен

щин объясняет мне, что он содрал с солдата пятьдесят санти

мов за копченую селедку, а тот насадил ее на шест и прикре

пил дощечку с надписью: «Продана офицером Национальной

гвардии за 50 сантимов бедному солдату». Несколькими ша

гами дальше я слышу, как одна женщина говорит другой: «Со

всем уже нечего есть», – и обе тяжко вздыхают. Это верно, я

гляжу на оскудевшую витрину колбасной, где ничего уже не

осталось, кроме нескольких сосисок в серебряной обертке да

банок с грибными консервами. Возвращаюсь с Центрального

рынка по улице Монмартр. Белые мраморные полки в витри

нах Ламбера, обычно в эту пору года заваленные разрублен

ными на части тушами козуль, фазанами и дичью, сейчас со

всем голые; бассейны, прежде полные рыбы, пусты. И по этому

маленькому храму чревоугодия печально расхаживает какой-

то отощавший человек. Зато несколькими шагами дальше в

ярком свете газовых рожков блестят горы жестянок, и толстая

веселая девица продает бульон Либиха *.

Лица прохожих сразу же становятся серьезными, как

только они подходят к белеющим при свете газа объявлениям.

Я вижу, как, медленно прочитав их, люди сосредоточенно, в

задумчивости, неторопливыми шагами уходят прочь. Это по

становления военных судов, заседающих в Венсене и Сен-Дени.

Всеобщее внимание приковывает к себе следующая фраза:

40

«Приговор будет немедленно приведен в исполнение отрядом,

охраняющим место заседания». И каждый с содроганием ду

мает, что с осадой наступает трагическое время коротких

расправ.

Пятница, 28 сентября.

Какие красочные, полные жизни картины рождает осада во

всех уголках Парижа, – картины, которые забудет увековечить

художник или сентиментально опошлит кисть какого-нибудь

Мильвуа от палитры, вроде Протэ! Яркие блики и резкие

пятна, образуемые под деревьями Елисейских полей красными

кепи, красными панталонами, рубашками из небеленого холста,

блестящими лошадиными крупами, связками сабель, висящих

на ветвях, медными касками с развевающимися конскими хво

стами; и среди всего этого офицер, весь одетый в пурпур, уто

нувший в красной фуфайке, развалился на стуле в лихой и

небрежной позе.

В Тюильри, вдоль всей террасы Оранжереи, спускаются

вниз на веревочках жестяные фляжки и подымаются обратно

наполненные вином, которое доставили на набережную в руч

ных тележках приказчики виноторговца. На верхних сучьях

пыльных, спаленных зноем деревьев, развешены для про

сушки рубахи, похожие, среди густой листвы, на огородные

пугала.

Ни в одной мясной лавке на улицах Парижа нет ни кусочка

мяса, их закрытые решетками, спущенные шторы пугают, как

мрачный символ голода.

На бесконечно длинной улице Вожирар, на этой деревен

ской с виду, но деловой улице не заметно ни запустения иных

кварталов, ни воинственности других, милитаризированных

районов Парижа. На мостовой здесь бродят, поклевывая, куры;

по тротуарам ходят козы, и можно было бы подумать, что это

вчерашний Париж, если бы какой-то художник – будущий

кандидат на Римскую премию – не набрасывал углем на заби

том слуховом оконце голову Республики во фригийском кол

паке да не проезжала бы изредка мимо тряская тележка, где

подле возницы – приказчика из мясной – сидит солдат мобиль

ной гвардии, торопящийся вернуться на свой пост.

Вечером, направляясь к поезду, сталкиваюсь с каким-то

человеком в длинном фартуке, прогуливающимся вдоль по

лотна: это санитар железнодорожного госпиталя.

41

Пятница, 30 сентября.

Разбужен грохотом пушки.

Среди молочно-белого тумана, окутавшего посеревшие от

пыли деревья, встает багрово-красная заря. Вдали глухо лают

орудия, рвутся снаряды, не смолкая трещат ружейные вы

стрелы.

После обеда отправляюсь в город, чтобы получить новости

из первых рук. Перед мэрией на площади Сен-Сюльпис какой-

то господин с орденом, занятый списыванием депеш, сообщает

мне, что новости неутешительны. Иду по бульвару Сен-Ми-

шель среди толпы, становящейся все многолюднее и гуще по

мере приближения к заставе. Миновав улицу Анфер, подхожу

к вновь выстроенной церкви, стоящей на углу этой улицы и

предместья Сен-Жак. Но к ней не пробиться *.

Целая толпа мужчин и женщин собралась подле пустых

повозок, выстроившихся в ряд по обеим сторонам шоссе, и

притихла в ожидании. Женщины в полотняных чепчиках или

легких шелковых косынках на голове. Они уселись прямо на

землю по обочинам шоссе; многие с детьми,– прикрыв голову

от солнца носовым платком, девочки не шалят и заглядывают

в лицо матери. Мужчины, с погасшею трубкою в зубах, скре

стив руки на груди или засунув их в карманы блузы, всматри

ваются в даль. Галопом проносятся вестовые, зачастую это

просто мальчуганы, во вздувшейся пузырем на спине рубашке.

Никто не помышляет о выпивке в кабачке, не слышно даже

разговоров. И только какой-то блузник рассказывает окружаю

щей его кучке людей о том, что ему довелось видеть, и выра

зительно поводит перед носом толстым пальцем, как бы под

черкивая каждую фразу. Люди словно окаменели: в них

столько суровой сосредоточенности, что кажется, будто напе

рекор вечно светящему солнцу и вечно лазурному небу на все

вокруг легла мрачная тень этого безмолвного ожидания!

Все взоры устремлены в сторону улицы Шатильон. На оку

танной пылью дороге промелькнет порой белый флаг с крас

ным крестом. Тогда в толпе пробегает шепот: «Раненые!»

И тотчас же люди, стремясь увидеть получше, бросаются с

двух сторон к повозке, устраивают отчаянную давку. Возле

меня выходит из наемного экипажа пехотинец с землистым

лицом, с блуждающим взглядом; двое солдат ведут его под

руки в церковь-лазарет, на которой выведено еще не успев

шими просохнуть готическими буквами: Свобода, Равенство,

Братство. Вижу, как туда же вносят и другого раненого —

голова повязана жалким носовым платком, на ноги наброшен

42

зеленый пуховик. Одна за другой проезжают повозки всех

видов – кареты, тележки, линейки, мебельные фургоны —

и перед глазами мелькают бледные лица и красные солдатские

штаны с большими черными пятнами запекшейся крови.

Суббота, 1 октября.

Конина исподволь проникает в питание парижан. Третьего

дня Пелажи принесла кусок филе такого подозрительного

вида, что я не решился его есть. А вчера у Петерса мне по

дали ростбиф; я внимательно рассмотрел водянистое мясо, ли

шенное всякого признака жира, все в каких-то белых прожил

ках, и мой наметанный взгляд художника отметил его черно-

вато-красный цвет, так резко отличающийся от розовато-крас-

ной окраски говядины. Лакей довольно неуверенно пытался

убедить меня, что эта лошадь – самая настоящая говядина.

Воскресенье, 2 октября.

Нынче утром во время завтрака ко мне в столовую забрела

с голодным мяуканьем тощая, облезлая кошка – настоящая

кошка осажденного города.

Сегодня ничего уже не осталось от горестной тревоги и

уныния последних двух дней; забыты виденные накануне ра

неные. Воскресное солнце все вытеснило из памяти. Париж,

радостный и веселый, точно в дни Лоншанских скачек, лег

комысленно устремляется ко всем своим заставам. В летних

туалетах, с большими бантами позади, во все еще модных ми

ниатюрных шляпках, женщины семенят вдоль укреплений или

же пробираются среди скопления подвод, на круговую дорогу.

Молодые девушки, вскарабкавшись, точно козочки, на пес

чаный откос бруствера, смотрят сквозь бойницы. Националь

ные гвардейцы, сверкая серебром галунов, сидят на козлах ко

лясок, в которых модницы с лорнетами в руках толкуют о ба

стионах, турах, крепостных стенах, кавальерах. Владельцы

передвижных лавочек рассадили по фургонам свои расфран

ченные семейства, и они трясутся на поставленных там

стульях. А на дорогах полно ребятишек, играющих и шалящих

под благосклонными взорами спокойно улыбающихся роди

телей.

Но особенным успехом пользуется сейчас поездка вокруг

Парижа по окружной железной дороге. Ради такого путешест

вия женщины, не стесняясь показать свои икры, неловко, но

43

храбро карабкаются на империал вагонов, откуда открывается

вид на всю линию укреплений. Следую их примеру и обнару

живаю новые внутренние укрепления, которые начали возво

дить несколько дней назад: баррикады из булыжников, рвы и

бойницы, пробитые в стенах, окружающих огороды, – словом,

все, что сделано по сооружению второй линии обороны. В ре

зультате этой непрекращающейся работы крепостной вал при

обретает четкую, почти художественную законченность, из

дали он похож на искусно сделанную из пробки модель укреп

лений – игрушку для малолетнего наследного принца, чтобы

обучить его играть в осаду.

Возвращаюсь пешком по набережным, в легких сумерках. —

Уже шесть часов. Париж, окутанный скопившимися в этот

знойный день горячими испарениями и пылью, поднятой но

гами людей, колесами экипажей, конскими копытами, тонет в

серой дымке – в африканской дымке, так хорошо изображен

ной на картинах Фромантена, сквозь которую чуть-чуть белеют

дома и лиловеют округлости деревьев.

Продолжаю шагать в этой серой дымке, сгущающейся по

мере наступления темноты, в которой вдруг вспыхивает крас

ный фонарик пароходика-мушки; продолжаю шагать, отдав

шись игре воображения, среди нелепых грез, порожденных

иногда неясно долетевшим словом прохожего, как вдруг

слышу, что какой-то человек на набережной говорит другому:

«Значит, скоро они нам свалятся на голову!» Эти слова, сразу

отрезвив меня, внушают уверенность, что Страсбург сдался,

и мое предчувствие подтверждается купленной на бульваре

газетой.

Вопреки моим ожиданиям, я не замечаю в этот вечер, чтобы

печальное известие произвело особенно большое впечатление

на Париж. Я наблюдаю скорее равнодушие, чем негодование.

Понедельник, 3 октября.

Сквозь решетку в глубине моего сада я видел сегодня

утром, как солдаты-бретонцы, расположившиеся лагерем в

одной из аллей соседней виллы, молились, достав из сумок ма

ленькие молитвенники.

Вот уж два дня, как, сам не знаю почему, я снова охвачен

воспоминаниями о брате, заслоненными было ужасом настоя

щего и угрозой будущего; эти воспоминания преследуют меня

с жестокой неотступностью первых дней.

Как все-таки могло случиться, что я не ищу смерти, я, кто

44

так мало дорожит жизнью и мог бы взять себе девизом: «Ни

чего для меня не осталось, все что осталось – ничто» *. Неужели

же трусость заставляет меня уклоняться от службы в Нацио

нальной гвардии? Нет, это не трусость. Это сознание своей

особенной, гордой личности, которое побудило бы меня отдать

свою жизнь, если бы я мог действовать сам, один совершить

что-нибудь значительное, командовать, управлять, словом, про

являть себя в этой войне как индивидуальность, – но не позво

ляет мне смириться и стать нулем, безымянным куском пу

шечного мяса. Как ни героична была бы подобная смерть —

чувствую, что по занимаемому мною месту в литературе я

ст ою большего. И это истинная правда, ибо ничто ведь не за

ставляет меня говорить так... Но возможно все же, что чье-

либо дружеское Пойдем? – принудило бы смолкнуть это чув

ство, потому что в обществе друга я был бы как-то огражден

от грязных и противных мне незнакомцев из Национальной

гвардии.

Двое пьяниц устроились на скамейке подле моего дома,

чтобы проспаться после выпивки; они видят во хмелю воин

ственные сны и время от времени хрипло кричат: «К оружию!»

Особая прелесть этой погожей осени – багрянец деревьев,

голубая дымка небес, большие, мягкие расплывчатые тени, мо

лочный туман, расстилающийся и плывущий над всеми да

лями, легкие испарения, пронизанные солнцем, переливы

тусклых тонов в воздухе, чуть лиловатое освещение – цвета

налитой в стаканы сахарной воды, что подается в кабачках,

вся эта мягкость окружающей природы оттеняет гармонией

своего колорита сверкающий инвентарь войны и многоцветную,

непрерывно движущуюся толпу.

Когда, пообедав, я вышел из ресторана, ко мне обратился с

учтивым поклоном хорошо одетый человек: «Сударь, не дадите

ли вы мне денег на обед? Я со вчерашнего дня ничего не ел!»

Я отказал. Потом все же дал. Ведь по нынешним временам он

мог сказать и правду.

Наше правительство состоит из людей посредственных, а

потому – благоразумных. Они не обладают в достаточной мере

способностью дерзать и даже не подозревают о возможности

невозможного в такие времена, как наше. Что представляют

собою, в сущности, наши спасители? * Генерал-краснобай, за

урядный литератор, елейный прокурор и мещанская копия

Дантона.

Никогда еще не бывало в Париже такого октября. Светлая

звездная ночь – совсем как на юге. Бог любит пруссаков.

45

Вторник, 4 октября.

< . . . > Выйдя из вагона, замечаешь прежде всего раненых

из лазарета; они сидят или лежат на траве в своих больнич

ных халатах и вязаных колпаках.

Бомбардировка дает себя знать. Вчера приходили ко мне

справляться, есть ли у меня на всех этажах вода. Сегодня

везде в проходах и проездах я наталкиваюсь на бочки с водой,

а перед церковью на улице Шоссе-д'Антен водружен на сваях

огромный железный бак, заменяющий, видимо, общественный

колодец.

В канаве у тротуара неподвижно стоит деревенская ста

руха, ничего не видит, не слышит, не замечает даже проез

жающих мимо и задевающих ее иногда экипажей; в полотня

ном чепце, напоминающем по форме черепицу, в одежде с не

гнущимися складками, она похожа в своей каменной непо

движности на надгробный памятник в Брюгге. У нее такой

ошеломленный и убитый вид, что я подхожу и заговариваю

с ней. Старуха, словно с трудом очнувшись, говорит мне жа

лобным голосом: «Спасибо вам за участие. Только мне ничего

не нужно. У меня горе».

И ее кроткие и грустные слова заставляют меня надолго

задуматься над неведомой мне драмой этой молчаливо замк

нувшейся в себе старой изгнанницы с родных полей.

За обедом у Бребана нас только пятеро. Заходит речь о за

кулисной деятельности правительства Национальной обо

роны – сюжете, достойном Аристофана; об Араго – Сен-Вик

тор называет его настоящим Панталоне * из итальянской коме

дии; о Манасе, функции которого только в том и заключаются,

чтобы, напившись сегодня, завтра опохмелиться; о Ганьере,

этом педанте из газеты «Сьекль», до сих пор известном лишь

тем, что жена его обивала пороги редакций, чтобы поместить

куда-нибудь его статью, о том самом Ганьере, которому пору

чено сейчас издание «Корреспонденции императора». Всех не

приятно поражает какой-то несерьезный, развязный, даже не

приличный тон, отличающий эту работу, снабженную такими

хлесткими заголовками, будто ее собираются печатать в «Фи

гаро».

Нефцер, со свойственной ему мрачной иронией, сомневается

в возможности что-либо предпринять для нашего спасения.

Иной раз, слыша сатанинский хохот, с которым он обычно со

общает о самых жестоких наших поражениях, я спрашиваю

46

себя, француз ли этот эльзасец, способный, точно иностранец,

говорить о подобных вещах с таким скептическим равноду

шием и издевкой.

Пятница, 7 октября.

В тот момент, когда я перехожу по виадуку через Сену, ка

нонерка обволакивается вдруг белым облаком дыма, и раз

дается оглушительный грохот ее пушки, которому вторит эхо

с Севрских и Медонских холмов.

Я нахожусь в Венсенской аллее. По сю сторону крепост

ного вала улица перегорожена огромной баррикадой, построен

ной из гигантских каменных плит мостовой; по другую сторону

подымается частокол из целых деревьев, грозно ощетинившихся

во все стороны остриями ветвей. Оборона приобрела здесь гран

диозные масштабы, вполне достойные мятежного Сент-Антуан-

ского предместья *, которое, оказывается, обладает не только

воинственным духом, но и умением возводить сооружения, нуж

ные для уличных боев.

За крепостным валом и частоколом из деревьев шагаешь