Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 53 страниц)

стоял мистический и боголюбивый легион под командой Вейо.

Некоторое время беседуют о Бауэре, о том, как он силится

быть флагманом, быть с молодежью, – на что Роденбах весело

замечает, что он горит желанием послушать, как у безбородых

растет борода.

Суббота, 25 ноября.

Кажется, я был предан анафеме в мэрии Шестого округа,

женщинами из «Лиги эмансипации», за все плохое, что я вы

сказал в своих книгах по адресу прекрасного пола; они не ре

шились отлупить меня на дому, но зато полны решимости от

править мне энергично мотивированное письмо. По крайней

мере, так говорит репортер из «Эклер», явившийся узнать, по

лучил ли я означенное письмо.

Воскресенье, 26 ноября.

Я написал Саре Бернар, чтоб она возвратила мою пьесу.

Сегодня получил от нее депешку, в которой говорится, что

ей хочется сыграть что-нибудь написанное мною, что она просит

оставить ей пьесу еще на полтора месяца, чтобы прочитать ее

на свежую голову. Убежден, что, хоть ей немного и хочется

сыграть в моей пьесе, она играть в ней не будет. Но в ближай

шие месяцы ничего нельзя предпринять и в других театрах.

Приходит Эрвье, тщательно одетый, холодный, степенный, и

объявляет, что только что закончил пьесу в трех актах *, а через

час Доде говорит мне, что пьеса замечательная.

Не успев войти, Доде начинает уверять, что интервью с об

разованными людьми – самые неинтересные, что действительно

интересными были бы интервью продавцов, банкиров, кокоток,

интервью всех сословий и профессий Парижа; из этого мате

риала можно было бы сделать новую «Картину Парижа» Мерсье,

только еще более жизненную и правдивую. < . . . >

ГОД 1 8 9 4

Понедельник, 1 января.

Любезные пожелания счастливого Нового года в милом и сер

дечном письмеце Раффаэлли.

Вот и Лоррен, он рассказывает мне о флаконе-змее – под

делка под зеленый нефрит, – подаренном сегодня утром Мон-

тескью-Фезенсаком Саре Бернар.

Он рисует жизнь этой женщины, не устающей репетировать

весь день, играть весь вечер, быть одновременно и постанов

щиком, и режиссером, и контролером и т. д. и т. д. и вынужден

ной обедать в своей уборной. Забавные обеды – едят, растянув

шись на ковре, и это называется, в духе Возрождения, завтракать

на траве. Сара всегда в обществе Сариты, из-за которой покон

чила с собой госпожа Дюфло, незначительной актрисы, служа

щей ей за секретаря, и очень часто в обществе ожиревшего Буз-

наха; на эти обеды Сара приглашала и Лоррена, но тот отказался,

объяснив мне, что не смог бы обедать в помещении, заляпанном

гримом... А мне был бы еще больше противен этот грязный

Бузнах, этот гнусный тип дрянного торговца контрамарками.

Входят Роже Маркс и Франц Журден, которые рассказывают

Лоррену, что через две недели театр Ренессанс, может быть,

станет театром оперетты, что Сара снова окажется со всей своей

труппой в обществе сомнительных богачей и, конечно, потеряет

рукопись моей пьесы!

Но правда ли это, насколько правдоподобны сплетни Франца

Журдена?

Затем один за другим появляются Шарпантье с моей крест

ницей Жанной и супруги Доде с моей крестницей Эдмеей; по

том Доде увозят меня обедать, и по дороге, в коляске, госпожа

Доде напоминает мне, что сегодня начинается двадцатый год

нашей близкой дружбы.

569

Первый обед нового года проходит, могу сказать, в моей но

вой семье, и потом я провожаю их до дверей Менар-Дорианов,

где они должны встретиться с молодоженами и вчерашними го

стями.

Среда, 3 января.

Неожиданный визит: Ларумме. Бывший директор Академии

изящных искусств, который заставил отказаться от «Девки

Элизы», уведомил Дрейфуса о намерении посетить меня и при

шел сегодня в сопровождении Дрейфуса *. Какова его biout 1, как

говорят англичане? Не боится ли он, как бы я не написал о нем

плохо в «Дневнике»?

Едва войдя, он начинает обхаживать меня и передает мне

следующее. Он опубликовал толстую книгу о Мариво и пред

ставил ее на экзамен, я думаю, на соискание докторской сте

пени. Когда экзаменатор спросил: «Как, сударь, книга в шесть

сот страниц о второразрядном писателе?» – он будто бы от

ветил: «А вы думаете, сударь, что если бы эти шестьсот страниц

были посвящены Кребильону-старшему, моя книга имела бы

большую ценность?»

Экзаменатор ничего не ответил и продолжал листать эту

сжатую монографию, как вдруг, наткнувшись в одном из приме

чаний на наше имя, вскричал: «Ну, это уж слишком – их имя

в вашей книге! Ведь это о них, о Гонкурах, не правда ли, я чи

тал в одной статье Сент-Бева – будто они сказали, что антич

ность, может быть, сотворена для того, чтобы ею кормились учи

теля? Уважающий себя автор никогда не должен упоминать

имен этих писателей!»

Просто забавно, что некоторые люди могут быть так злопа

мятны к шутке, вроде нашей.

И Ларумме покидает меня, пообещав разыскать и прислать

мне первое издание «Мариво», в котором полно цитат из наших

книг о XVIII веке.

Четверг, 4 января.

<...> Каррьер ведет разговор о картине «Бельвильский

театр», над которой сейчас работает и которую надеется закон

чить к выставке. Он рассказывает, что проводит там целые ве

чера, чтобы проникнуться духом этого места, набраться ярких

впечатлений. Он добавляет, что осмотрит также стекольные и

литейные заводы, скопление рабочих, чтобы хорошо портрети-

1 Цель (искаж. франц. ) .

570

ровать массу зрителей в целом; ибо речь идет не о портретах

отдельных лиц, они теряются в толпе.

У Каррьера есть и наблюдательность и ум. На днях хирург

Поцци, к которому он пошел, чтобы просить об операции для

какого-то бедняги, расхвалив его картины, пригласил Каррьера

посетить когда-нибудь его клинику, на что этот шутник остро

умно ответил: «Спасибо, доктор, я не дорожу возможностью

наслаждаться страданием других!»

Воскресенье, 7 января.

<...> На первой полосе «Фигаро» статья, в которой Бек,

этот грандиозный тип геморроидального завистника, объявляет,

что конец театру пришел по причине постановки «Анриетты

Марешаль», и разносит меня в пух и прах, словно еще не остыв

от ярости из-за шума, который наделала эта пьеса и «Жермини

Ласерте».

Я вынужден принимать своих знакомых в постели. Заглянув

ший ко мне Ажальбер говорит о Вайяне, который всю свою мо

лодость подыхал с голоду, с неизбежностью пришел к анар

хизму, в конце концов решил умереть и, перед тем как покон

чить с собой, послал визитную карточку в палату депутатов.

Пятница, 9 февраля.

Это я-то, который сорок лет был в движении и хоть му

чился каждый день, но никогда не останавливался даже на пол

дня, теперь прикован к своей комнате, лишен атмосферы внеш

него мира и контакта с людьми, живу без наблюдений над че

ловеческой жизнью, без находок! <...>

Вторник, 13 февраля.

Ах, после этих приступов – в голове туман, дрожь в ногах!

Утром Пелажи говорит, входя в мою комнату: «Какая ночь!

Такой грохот на бульваре, словно толпа мчалась на пожар!..

Нет, это было целое войско мужчин и женщин, битый час гор

ланившее: «Да здравствует анархия!» И она протягивает мне

утреннюю газету, где сообщается о взрыве бомбы в кафе «Тер-

минус» *. <...>

Среда, 14 февраля.

Приступ позавчера, приступ вчера, приступ сегодня утром.

Невозможно ничего делать, даже написать письмо. Я на самом

деле боюсь, что когда придет время читать корректуру моего

«Дневника», я буду не в состоянии совершить эту работу.

571

Суббота, 17 февраля.

Может быть, у господина Брюнетьера и есть чувство пре

красного по отношению к старинной литературе, хотя его рас

суждения о ней – изрядная тарабарщина, но я могу утверж

дать, – и будущее это докажет: у него нет ни малейшего пред

ставления о том, что хорошо и что плохо в литературе совре

менной. А настоящие знатоки живописи так же наслаждаются

прекрасными произведениями современности, как и прекрас

ными произведениями старины, и мне кажется, что эта способ

ность наслаждаться красотой во всех ее видах присуща также

настоящим знатокам литературы.

Четверг, 22 февраля.

Наконец, сегодня мне возвращают рукопись «Актрисы Фо-

стен», без единой строчки, без единого слова от Сары Бернар, но

с письмом Бауэра, в котором он пытается извинить ее хам

ство. <...>

Вторник, 3 апреля.

Теперь, когда я постоянно страдаю от болей, когда каждую

неделю у меня бывают приступы, когда все мои новые литера

турные попытки терпят неудачу и становится подавляюще ог

ромным успех людей, у которых, по-моему, нет никакого та

ланта, да еще, боже мой, когда я начинаю терять уверенность

в подлинном отношении ко мне моих самых близких друзей,

мысль о смерти не кажется мне уже такой мрачной, как не

сколько лет тому назад.

Воскресенье, 15 апреля.

<...> Доде очень хвалит первую главу «Лурда», напечатан

ную в газете *, и говорит, что если бы он сам писал этот роман,

то начал бы его точно так же, как это сделал Золя. <...>

Суббота, 21 апреля.

<...> Ох, какая ужасная вещь издавать записки с портре

тами современников! И сколько от этого наживаешь неприятно

стей, равно озлобляя и сильных мира сего, и людей маленьких,

тех, кто существует где-то вдалеке от тебя, и тех, кто живет

бок о бок с тобой.

Когда я сегодня спросил у Пелажи, что случилось с ее до

черью, у которой утром был какой-то странный вид, я услышал

в ответ:

572

– Она не стала завтракать, плачет у себя в комнате... Гово

рит, что из-за вас.

– Из-за меня?

– Да... Потому что вы написали о ней!

Иду в комнату Бланш. Девушка в безграничном отчаянии.

Я говорю ей, что не понимаю, отчего она так расстроена, что я

всегда отзывался о ней с нежностью, но она горестно воскли

цает:

– Ах, вы изобразили меня такой несчастной, такой бедной...

людям захочется подать мне кусок хлеба!

В связи с этим, наткнувшись в «Эко де Пари» на объявление

о моем «Дневнике» – первая часть должна появиться 25 ап

реля, – я думаю, что каждый день, начиная с сегодняшнего, у

меня будут неприятности. < . . . >

Четверг, 26 апреля.

Хаяси, завтракая у меня сегодня, объясняет, что произведе

ния японского искусства стоят сейчас очень дорого потому, что

их приобретают не только иностранцы, но и сами японцы.

После революции * в Японии появилось великое множество но

воиспеченных богачей, которые, подобно нашим французским

банкирам, считают, что обладание предметами искусства облаго

раживает человека, создавая ему славу коллекционера-зна-

тока. <...>

Перед самым уходом, слегка понизив голос, он сообщает мне,

что в Японии собираются наградить меня орденом, и, заметив

мой уклончивый жест, добавляет: «Этого требует простая спра

ведливость, кого же, как не вас, мы должны благодарить за то,

что нас перестали считать аннамитами, дикарями, не создав

шими ни литературы, ни искусства». <...>

Суббота, 28 апреля.

Публикация моего «Дневника» вызывает поток анонимных

писем; полученное сегодня не содержит, против обыкнове

ния, никаких ругательств; пишущий удовольствовался тем,

что обрушил мне на голову две цитаты из Бодлера и Стендаля,

утверждавших, что они ни в коем случае не согласились

бы писать мемуары, не согласились бы обнажать перед чи

тателем свое сердце и продавать его на франки с публичных

торгов.

573

Пятница, 4 мая.

Каждый день ожидание возмущенного или оскорбительного

письма. К тому же меня тревожит отсутствие известий от Доде,

после того как он виделся со своим братом, а также то, что он

не пришел ко мне, как обычно, узнав из моей телеграммы, что

я болен. Все это внушает мне отвращение к обнародованию

моего «Дневника», и я уже сомневаюсь, стану ли печатать его

дальше в будущем году. И все эти неприятности как раз падают

на ту неделю, когда у меня беспрерывные боли и полное отвра

щение к пище – такое, что, кроме трех или четырех тарелок мо

лочного супа, я ничего не ел с понедельника.

Воскресенье, 6 мая.

Я с некоторым волнением ожидаю Доде. Как он будет вести

себя? Он является под руку с Энником и держится весьма мило,

осуждая письмо своего брата, которое было послано без его ве

дома. Повторяю, он держится весьма дружелюбно, но я чувст

вую, что есть вещи, которых он пока не высказывает, но скоро

выскажет.

И действительно, когда мы сели в экипаж, он начинает го

ворить о возмущении своего земляка Бонне по поводу того,

как я описал внешность Мистраля *, указывает на неблаго

приятные статьи в «Деба», в «Курье Франсэ», передает мне мне

ние наших знакомых, например, Жеффруа, заметившего: «Эти

записки слишком близко касаются современников», – говорит

о двух-трех мелочах, которые не оскорбили его, но которых он

предпочел бы не видеть на страницах газеты, например, о его

желании покончить с собой *, желании смешном, если человек

его не осуществляет!

Я признаюсь, что меня увлекла любовь к правде, изображе

ние искренних чувств, что, может быть, изображая других так

же, как я изображаю себя, я невольно оказался нескромным.

И я добавляю:

– Да, напрасно я не показал вам этот том и не попросил

вас вычеркнуть все, что могло вас задеть. Ведь вы понимаете,

как сильны мои дружеские чувства к вам; я не хочу, чтобы ка

кое-нибудь выражение этих дружеских чувств могло быть для

вас неприятно... И следующий том я собираюсь показать вам

целиком; вы прочтете его до опубликования.

Тут он воскликнул: «Моя жена как раз вчера сказала, что

вам следовало бы это сделать; она говорит, что ее очень взвол

новало опубликование «Дневника».

574

И когда я захожу к ним на улицу Бельшас, я вижу, что гос

пожа Доде, несмотря на свой ум, слишком легко огорчается из-

за болтовни глупцов; она очень болезненно переживает все не

приятности, связанные с опубликованием «Дневника», и при

знается мне, что люди, завидующие нашей дружбе, – а их

много, – спрашивали ее, как это ее муж и она позволили напе

чатать такие в высшей степени интимные подробности. Тут

Доде говорит, что, пока я одевался, он просмотрел корректур

ные листы этого тома и что в книге все это уже не носит такого

характера, как в газете, и тогда госпожа Доде принимается

уговаривать меня не печатать продолжения в газете, а сразу

опубликовать его в виде книги, чтобы не отдавать «Днев

ник» на съедение злорадству публики, покупающей газету за

одно су.

И тут я должен сказать, что в жалобах госпожи Доде не

было ни малейшей нотки, свидетельствующей об охлаждении ко

мне, а только испуг и тревога за себя и за меня.

Наконец, вот почему все это грустно: книга, которая, быть

может, является величайшим литературным памятником

дружбы, когда-либо существовавшим во всех литературах, тре

вожит, огорчает, оскорбляет те два существа, которым она по

священа. <...>

Четверг, 24 мая.

Был у Шарпантье по поводу спуска на воду «Италии вче

рашнего дня», потом на выставке Карпо.

О, как восхитительны бюсты Жерома, Жиро, мэтра Бовуа,

этого Вителия судейского сословия. Нет, я никогда не видел та

ких бюстов, разве что у греческих мастеров. Эти бюсты лучше

бюстов Гудона, где мастерство, в сущности, немного сухое и

ограниченное. Да, ни один скульптор не может так, как Карпо,

вдохнуть в мрамор, бронзу, терракоту сочную жизнь живого

тела.

А эти женские поясные скульптуры, где наряду с силой и

мощностью мастерства, которых никогда не бывает у ваятелей,

стремящихся к «красивости», чувствуется изящество строения,

тонкость костей, деликатность черт и, так сказать, одухотворен

ность материального в женщине. Прекрасный бюст кокетливой

и высокомерной герцогини де Муши, изящным движением за

пахивающей на груди манто, грациозный портрет госпожи Де-

марсе, воспроизводящий ее нервный профиль; исполненный сла

дострастия портрет Фиокр – капризная хорошенькая мордашка

с тонкими чертами; в ложбинке между грудей цветок, дышащий

575

тою же amoroso 1, что и весь бюст; нельзя сказать, что этот цве

ток растет из горшка, а ведь именно так выглядят обычно цветы,

приколотые в этом месте.

И в этих бюстах, вылепленных так свободно, – никакого трю

качества, никакого снобизма, совсем нет коры, оставленной для

того, чтобы лучше выделить законченные части.

И любопытно вот что: насколько картины, рисунки, мазня

ниже скульптур, где даже во второстепенных мелких деталях

чувствуется лепка мастера. < . . . >

Вторник, 12 июня.

Выставка на Елисейских полях *.

Ах, жалкая живопись, или гнетуще темная, или напоминаю

щая тусклый фарфор. Местные великие мастера, как, например,

Бонн а, Детайль, выставляют здесь такие вещи, как «Триумф

искусства», написанный словно на дне закоптевшего котла бес

порядочными мазками огромной кисти миниатюриста, такие,

как «Жертвы долга» – просто грубый обман зрения... Да,

честное слово, взгляд мой задержался там только на одном по

лотне, одной картине настоящего художника, американца Ор-

чардсона, картине под названием «Загадка», где изображены

женщина и мужчина в костюмах времен Директории, сидящие

на диване и словно дующиеся друг на друга. Это написано

в бледных тонах, как бы слинявшими масляными красками с

янтарным оттенком, они имеют что-то общее с приглушенной

окраской насекомых, которых находят в куске янтаря; пред

меты обстановки красиво переданы в остроумной и небрежной

манере.

Нет, право, все подлинное искусство, кажется, перекочевало

в область искусства прикладного: прикладное искусство самое

интересное на этой выставке. Например, оловянный кувшин

работы Ледрю, очень большой кувшин, ручка которого изобра

жает руки наяды, ухватившейся за край сосуда, ноги же этой

наяды лежат на спине уплывающего дельфина, а на нижней

части кувшина другая наяда плывет на волне, заложив руки за

голову. Олово торжествует надо всем, и я думаю, что его при

менение должно повлиять на скульптуру и заставить мрамор,

камень, бронзу бороться за такую же мягкость манеры, которой

можно достичь, работая по олову.

Там есть еще работа Риспаля, медальон из цветного воска,

изображающий святую Цецилию, – изысканная, странная вещь:

1 Влюбленностью ( итал. ) .

576

Э. Гонкур.

Портрет работы Каррьера

«Чердак» Э. Гонкура. Интерьер.

Фотография

Первый состав Академии Гонкуров:

Г. Жеффруа, Ж. Гюисманс, Рони-младший, А. Доде,

Рони-старший, П. Маргерит, Л. Энник, О. Мирбо.

Фотография

на красно-коричневом фоне изящная нубийская головка святой,

и на этом лепном изображении, сделанном из жирного, окра

шенного в рыжеватый тон материала, выделяется только сияние

золотого нимба и блеск серебряной ленты, которой перевязаны

волосы Цецилии.

Пятница, 15 июня.

< . . . > Жаннио приносит мне серию этюдов для своих иллю

страций к «Девке Элизе»; * среди них есть просто чудесные

наброски: бандырь из заведения в Бурлемоне, провинциаль

ные проститутки, совсем непохожие на тех, что промышляют

в окрестностях Военной школы, наивный солдат, влюбленный в

Элизу. Какая жалость, что издатель собирается печатать эти

наброски с огромным уменьшением: это убьет натурную

правду рисунков, сделанных с такой добросовестностью, какую

очень редко можно встретить у иллюстраторов современных

книг!

Суббота, 16 июня.

«Гм! Гм...» – хмыкнул на днях Бракмон, имея в виду одно

место моего «Дневника», касающееся Шарля Эдмона и его

Юлии, и улыбнулся глазами, как будто то, что я написал, поз

воляло ему догадываться еще кое о чем. Я не забыл этого «Гм...»,

оно внушило мне предчувствие чего-то неприятного. Сегодня,

выходя из дома, нахожу в почтовом ящике письмо; я не узнаю

почерка, но говорю самому себе вслух: «Этот почерк не предве

щает мне ничего хорошего». И в самом деле, письмо от Шарля

Эдмона, который во имя нашей старинной дружбы просит меня

выбросить это место.

А книга должна выйти во вторник, и понедельник я должен

потратить на то, чтобы все проверить. Как не повезло, что «Эко»

запоздало с опубликованием «Дневника», из-за чего мне при

шлось сразу напечатать этот том; прежде все сначала появля

лось в «Эко», так что из книги можно было выбросить все, что

угодно. А теперь придется делать пробел, уж не знаю, каким

образом. < . . . >

Я думал о том, что самые большие неприятности в связи с

опубликованием «Дневника» исходят от моих друзей. Так было

с госпожой де Ниттис из-за предпоследнего тома, а теперь вот с

Шарлем Эдмоном. Поэтому я уже почти решил опубликовать

в качестве предисловия к тому, который выйдет в будущем году,

следующие три строчки: «Говорить об интимных подробностях,

касающихся других, при их жизни, даже с чувством симпатии

37 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

577

или дружески, и в то же время не оскорбляя, не обижая, не

огорчая их, кажется мне невозможным, вот почему в этом пос

леднем томе я собираюсь говорить только о себе».

Понедельник, 25 июня.

Сегодня утром в постели, когда я развернул «Эко де Пари»,

на глаза мне попалась строчка, напечатанная большими бук

вами: «Убийство Карно». Черт побери, скажем прямо, тонка

была кишка у этого гения посредственности, чтобы разыгры

вать из себя Генриха IV! *

Разве итальянец Орсини покушением на императора не по

будил его объявить войну Австрии, войну, следствием которой

было всемогущество Пруссии и потом ее победа над нами? Не

ужели этот второй злосчастный итальянец навяжет нам войну

с Тройственным союзом и завершит смерть Франции?

Какой трагический документ непрочности всего человече

ского – современная газета! Она дает три страницы по поводу

меню завтрака с «волованами Борджа» и по поводу чествования

того человека, о чьей смерти в ту же ночь «в двенадцать часов

сорок пять минут» она оповещает на четвертой странице.

Мне не везет, в самом деле не везет с публикацией моих

книг! Мой первый роман «В 18...» появился в день переворота

Наполеона III, а объявления и отклики на выход в свет седь

мого тома «Дневника Гонкуров», может быть, последнего тома,

который я опубликую при жизни, прекращены из-за убийства

президента Республики.

Четверг, 28 июня.

Мне, право, кажется, что у женщин летом особенная кожа,

кожа, которая светится каким-то бархатистым светом, как цве

ток, как нежно-розовая роза, раскрывающаяся среди зелени.

Разве вы не замечали этого в Париже, в погожие июньские дни,

и не кажется ли вам, что в такие дни лицо парижанки освещает

затененную улицу?

Обед с Ажальбером в пивной Риш. Он рассказывает об из

дателе Лемерре, который чванится успешной продажей книг

Марселя Прево и уже начинает пренебрежительно отзываться

о писателях с громкими именами, печатающихся в его изда

тельстве, от Леконта де Лилля до самого Бурже. Ажальбер

передает мне такие слова Лемерра: «Я выпустил первый тираж

«Полудев» *, пятнадцать тысяч экземпляров, а вслед за этой

книгой я двину том Эрвье». Если бы бедный Эрвье, этот комок

нервов, услышал такие слова, он заболел бы!

578

О Марселе Прево Ажальбер рассказал мне следующее: Мар

сель Прево и Ажальбер отправляются в Мортфонтен, в гости

ницу, чтобы навестить Коппе, но он в тот день как раз отлу

чился оттуда. Они обедают и проводят вместе целый день. В от

кровенном разговоре Марсель Прево поверяет Ажальберу,

каким образом он надеется выдвинуться. Он хочет написать

патриотический роман об Эльзасе, роман в духе Эркмана-Шат-

риана *. Тогда Ажальбер называет книги, которые Прево сле

дует прочесть, предлагает познакомить его с эльзасцами. Потом

они не встречаются в течение нескольких месяцев. Но вот од

нажды Ажальбер навещает Марселя Прево. Он видит, что у него

на столе еще лежат книги об Эльзасе, и среди них одна весьма

ценная. Но когда Ажальбер спрашивает Прево, как подви

гается его сочинение, тот отвечает: «А-а, патриотический роман,

я его совсем забросил... Я пошел по другому пути в литера

туре!» Марсель Прево, кажется, упросил Дюма написать пре

дисловие к его «Письмам женщин» *, добился этой книгой неко

торого успеха и в качестве своего «пути в литературе» избрал

светскую порнографию!

В связи с этим Ажальбер издевается над персонажами

Марселя Прево, придумывая сравнения: «Я вам скажу, какие у

него персонажи. Представьте себе, что он приглашает меня обе

дать. «Хотите пообедать на Елисейских полях?» – спрашивает

он. Но вместо того чтобы пойти в «Посольскую кофейню», он

ведет меня в кухмистерскую». < . . . >

Среда, 4 июля.

Сидя у моей постели, – вчера ночью у меня опять был при

ступ болей в печени, – Бракмон и Роже Маркс беседуют о ке

рамике, говорят об изделиях из цветной глины, изобретенных

Шапле *. И от керамики разговор переходит к скульптуре, к

бюстам Карриеса, которые лучше его глиняных ваз, слишком

похожих на японские; Бракмон считает, что его скульптура

романтическая, потому что он ищет живописных эффек

тов.

Затем сопоставляют Карпо и Родена. На мое замечание, что

Карпо более законченный художник, Бракмон возражает: «Да,

более законченный, но в нем еще чувствуется школа, а у Родена

многое скверно, чудовищно, но то, что ему удается, – если уж

удается, – более оригинально». Далее он признает, что в боль

ших скульптурах Родена, как, например, в «Гражданах Кале»,

руки и ноги совсем не отделаны, не закончены, наконец, гово-

37*

579

рит, что у Родена совершенно отсутствует композиция, и вспо

минает, как после спора, завязавшегося у него с Роденом по

этому поводу, тот сказал ему: «Композицию создает природа,

мне незачем создавать ее заново». <...>

Четверг, 26 июля.

Обед, на котором присутствуют девятнадцать человек, и

среди них оба брата Маргерит, милая жена Поля, Доршен с

женой, Франц Журден с женой и детьми, издатель Кюрель и

Блез, который своим печальным видом, замогильным голосом

и бородой напоминает распорядителя на похоронах.

Говорят о романе Анатоля Франса «Красная лилия»; кто-то

на днях заметил, что этот роман будет жить так же долго, как

«Госпожа Бовари»; на такое утверждение весь стол едино

гласно отвечает, что этот роман – только суррогат романов

Бурже. А я, видевший этого малого в прошлом, в обстановке,

среди которой он вырос, в книжной лавке его отца, где его мать

готовила на каком-то подобии чугунной печки в помещении за

лавкой, задаю себе вопрос: неужели этот молодой человек,

столь жалко воспитанный, способен изображать светскую ари

стократию? Чтобы изображать ее, надо родиться в этой

среде. < . . . >

Пятница, 27 июля.

Долгая прогулка в экипаже по Сенарскому лесу вдвоем с

Доде. Он очень нежен со мной, говорит, что его жена привязана

ко мне, как к настоящему члену их семьи, и уверяет, что, не

смотря на все слова, поступки, измышления тех, кто завидует

нашей дружбе, эта привязанность не поколебалась ни на ми

нуту.

Потом он признается, что он очень чувствителен к нападкам

прессы, что он не прочел статьи Тайада о себе, потому что знал,

что она написана во враждебном тоне. Я же рассказал ему о

своем способе обезвреживания литературных нападок: хранить

эти статьи в запечатанном конверте и читать их только через

три месяца после их появления. Тогда их как будто уже и нет

вовсе – яд успевает выдохнуться!

Воскресенье, 26 августа.

Все мое существование прошло в поисках оригинального

убранства тех мест, где протекает моя жизнь. Сегодня одно,

завтра другое. На прошлой неделе я купил шелковые ткани,

580

платья, которые носили женщины XVIII века, – из них я хочу

сделать переплеты книг. И всегда, всегда я придумываю что-

нибудь такое, что другим не приходит в голову. На эти мелочи,

презираемые неартистическими натурами, я, вероятно, истратил

больше воображения, чем на свои книги. <...>

Вторник, 29 августа.

<...> Люди из народа иногда совсем запросто говорят и де

лают прекраснейшие вещи, которые, увы! – не попадают в исто

рию. Пелажи рассказала мне, что после смерти ее отца, держав

шего в вогезской деревне табачную и мелочную лавочку, мать

собрала детей и сказала им: «Послушайте, вот в этих двух кни

гах записано все то, что люди нам должны. В одной долги нена

дежные, – если вы согласны, я ее сожгу. Тот, кто честен и смо

жет уплатить, – уплатит, а что до других, то мне не хотелось

бы, чтобы их дети, которые не должны отвечать за неудачи в

делах или за нечестность родителей, стали бы когда-нибудь

страдать из-за не уплаченных вам долгов». И книга была сож

жена.

Четверг, 30 августа.

< . . . > Не знаю, сколько месяцев не был я в так называемых

увеселительных заведениях, – все из-за своей болезни. Сегодня

неожиданно попадаю в цирк и смотрю акробатические но

мера, – мое любимое зрелище, настоящее зрелище; до начала

представления я с каким-то радостным чувством прогуливаюсь

по коридорам и конюшням этого здания, которое я отчасти обес

смертил в своих «Братьях Земганно».

Вот замечательный воздушный гимнаст, человек, летающий

в пространстве; и странно, как захватывает меня его полет, я не

только слежу за ним глазами, но откликаюсь на него взволно

ванной, почти трепещущей игрой всех моих мышц и нервов, —

хоть и сижу при этом неподвижно.

Потом – темнота, и весь цирк задрапирован черным, и совер

шенно черная лошадь, на которой стоя несется некая Лойя Фул

лер, освещенная разноцветными электрическими огнями, лило

выми бликами, переливающимися, как голубиная шея, кон-

фетно-розовыми, зелеными, словно мох под луной; это какой-то

ураган тканей, вихрь юбок, залитых то пожаром заходящего

солнца, то бледным светом зари.

О, человек! какой он мастер выдумывать ирреальное, и ка

кое странное, фантастическое, сверхъестественное зрелище

устроил он с помощью одних лишь тканей и грубого освещения!

581

Суббота, 8 сентября.

Отъезд в Жан-д'Эр *.

Вот статьи, которыми пресса встречает седьмой том моего

«Дневника».

«Какой-нибудь анекдот, пейзаж, ощущение, и собственное

я, возведенное в культ, – сидя в вагоне, я читаю это в жур

нале «Ла Плюм», – работа, проделанная ради известности, а не

потому, что непреодолимая сила заставляет автора писать. Ме

лочное, день за днем, жизнеописание четы Доде, точная запись

всех проказ молодости и всех несчастий автора «Сафо», обезо

руживающая наивность и в то же время тщеславие, за которое

так и хочется отхлестать кнутом. Такова эта книга... Как были

бы благодарны истинные друзья автора, если бы эта пытка пре

кратилась как можно скорее! Неужели среди собратьев по перу,

посещающих Чердак, ни у кого не хватает мужества сказать

мэтру правду? Весь Париж смеется над одним из авторов «Жер-

мини Ласерте», а он этого не замечает, – вот что прискорбно!»

Далее цитируется острота: «Мысль о том, что планета Земля мо

жет погибнуть...» А за цитатой следует завершающая фраза:

«В такой мысли можно признаться только самому себе, – но

вся книга состоит из подобных вещей или еще худших!» *

Автор статьи в «Ла Плюм» не счел нужным упомянуть о том,

что этот почтенный журнал униженно просил меня председа

тельствовать на одном из его обедов и что я, поступив более

смело, чем Коппе и многие другие, отказался, не скрывая сво

его возмущения опубликованной в журнале критикой произве

дений Доде, такой разнузданной, как будто Доде уже умер, —

а он тогда был тяжело болен.

Вторник, 11 сентября.

В замке перестраивают весь верхний этаж одного из крыльев,

и, указывая на рассеянных по огромным лесам рабочих, числом