Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 53 страниц)

от трехсот до пятисот франков. Но есть и такие, что стоят нам

1350, даже 1572 франка. Все в жизни возрастает в цене, даже

искусство убивать друг друга становится очень дорогим.

Что до предметов в этом музее военного хлама, многое го

ворящих историку нравов, то, например, плеть, с которой Мю

рат скакал в атаку при Эйлау, сказала мне больше, чем все

опубликованные истории этой битвы!

Воскресенье, 20 октября.

Утром – визит датского критика Брандеса: он рассказы

вает о моей широкой популярности в его стране и в России.

Мы вместе удивляемся снобизму Тэна и Бурже, замеченному

Брандесом. <...>

Пятница, 25 октября.

< . . . > Нынче вечером приходит обедать Жеффруа. Он при

носит мне предисловие к «Жермини», написанное им для изда

ния в трех экземплярах у Галлимара. Следовало бы назвать это

предисловие «Женщина в творчестве братьев Гонкур». Оно

сделано превосходно, с волнующей меня ноткой нежности. Ни

когда не было написано о двух братьях ничего столь возвышен

ного по мысли и художественного по исполнению. Ах! Если б

Дельзан сделал о нас книгу такого рода! *

Воскресенье, 29 октября.

< . . . > Чтобы хорошо чувствовать живопись, нужно ощущать

красоту глазурной слезы на глиняном кувшине, окраску лепе

стка у цветка, тон соуса в рагу, словом – кучу вещей, не име

ющих отношения к живописи маслом, но восприятие которых

31 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2 481

предрасполагает к правильному суждению о ней. Я спрашиваю

вас, обладают ли Тэн и Золя, с какой стороны ни посмотри, хоть

малейшим чувством всего этого. Они судят о живописи, как

Гизо, как Тьер, – с точки зрения литературы, — судят нелепо,

как слепые, поставленные перед картиной и выслушавшие рас

сказ о ней.

Суббота, 9 ноября.

Я раздумываю над тем, что я хотел бы сделать в свои послед

ние годы, если бы господь подарил мне еще десять лет жизни, —

сохранив мне разум и зрение. Я хотел бы написать сатириче

ский водевиль, эта мысль неотступно преследует меня, – воде

виль, который был бы произведением нового жанра в моей дра

матургии. Затем – исследование об эротике: этот замысел уже

давно созрел у меня, и я хотел бы медленно его завершать,

привлекая к этой теме как можно больше искусства и все воз

вышенное философское умозрение, на какое я способен. И все

это – одновременно с биографиями четырех актрис, которые

мне еще остается написать, и еще с одной серией: тщательно

обоснованными гипотезами и открытиями, относящимися к

экзотическому материалу – творчеству пяти крупнейших ма

стеров японского искусства: Утамаро, Хокусаи, Гакутеи, Ко-

рин, Ридзоно.

О! Как хотелось бы, чтобы мне были даны эти десять

лет при тех условиях, какие я прошу; ибо чувствую, что, хотя

я совсем стар, я б еще сумел нацарапать пером кое-что, в чем

опередил бы свое время.

Воскресенье, 24 ноября.

Вчера Доде на обеде, который он дал критикам в благодар

ность за успех его пьесы, – ибо в этом году он заработает двести

тысяч франков, – рассказал Сарсе и Вольфу, как он бедствовал

в юности, когда у него не было рубашки на смену той, что он

отдавал прачке, когда рваные подошвы его башмаков чавкали

по грязи, когда он голодал, не имея куска хлеба.

Доде рассказывал о дружбе с этим ужасным Вероном, кото

рый уже зарабатывал деньги, но никогда не справлялся, обе

дал ли Доде, – а ведь у него еще не было своего заработка. Он

вспомнил, как однажды ему совершенно нечего было есть, и он

улегся в постель; тут зашел Верон и спросил, почему он уже в

постели, на что Доде ответил, что от скуки. Тогда Верон сказал,

что распорядится относительно своего обеда и будет обедать

подле его кровати. И Верон съел весь обед, так и не спросив:

482

«Не хочешь ли кусочек?» Доде сумел скрыть свои страдания и

свое безумное желание отведать ветчины, вкус которой жил в

его памяти.

И он снова вспоминает свое нищее прошлое в отчем доме,

слезы матери, скверное настроение отца, разговоры по углам,

тайком от детей, ночные вылазки брата, относившего вещи в

ломбард, арест на имущество и продажу всей движимости,

слова отца, сказавшего ему, что теперь он сам должен зараба

тывать себе на жизнь, – а ему было всего пятнадцать лет!.. И

Доде рассказывает, сколько платили литератору в те времена,

когда он печатал в «Фигаро» всего одну статью в месяц, и гово

рит о радости, – да, о радости, – которую он испытывал, когда

вечером мог вернуться со свечой, со свечой, обеспечивавшей ему

четыре-пять часов чтения или работы ночью, – и, дотронувшись

до своей руки, он говорит, что сохранил еще в пальцах ощуще

ние шершавой бумаги, в которую завертывали свечи.

Среда, 27 ноября.

Остроумничанье убьет все во Франции. Оно уже убило ре

лигию, армию... подточило семью, пощадив, однако, мать —

существо боготворимое, священное по самой сути своей, кото

рое зубоскалы еще не осмеливаются осквернять своим смехом...

Ну, а вчера, в Свободном театре легонько топтали ногами

этот злополучный крест моей матери, и зрительный зал без воз

мущения выслушал из уст сына фразу: «Похороны матери —

это одна морока и пустая трата времени» *. О, у меня нет ника

ких претензий к Ансе, весьма даровитому малому, – он только

показал на сцене тот дух разрушения, который носится в воз

духе и за который отчасти несет ответственность Валлес, столь

беспощадно обрисовавший свою собственную мать.

О! Этот моральный распад, это всеобщее бесстыдство дейст

вительно характерны! Во время представления «Школы вдов

цов» абонентам – тем, кто соглашался брать, – раздавали про

граммы, где была изображена голая женщина и признаки ее

пола игриво подчеркнуты тиснением.

Из офортов Ропса мне больше всего нравятся пригласитель

ные билеты, программки, адреса, меню на веленевой бумаге с

гравюрами в мягких, серых, стертых, словно нейтрализованных

тонах, – на них изображены мелкие узоры и фигурки, сделан

ные по великолепным рисункам графитовым карандашом са

мого твердого номера.

31*

483

Нынешней бессонной ночью я думал о том, какое влияние

оказал на своего отца Леон Доде, о том, что дарвинизм, спен-

серизм вторгся в литературное творчество отца благодаря вку

сам и научным устремлениям сына, так что не будь Леона, быть

может, Доде не написал бы «Борьбу за жизнь».

Вторник, 10 декабря.

Забавно, до чего невежественны журналисты. Книга астро

нома Фламмариона «Урания» обязана своим успехом тому, что

в ней читатель внезапно переносится на звезды, в тот мо

мент, когда до них доходит луч, освещавший какое-либо собы

тие на Земле. Ну, так этот вымысел весь целиком принадлежит

Карлейлю, у которого, помнится, я читал статью о времени в

пространстве, переведенную в «Ревю британник», где, при пере

несении на одну планету, вы видели сцену распятия Иисуса

Христа, при перенесении на другую – смерть Густава Адольфа...

Но хоть бы у одного из журналистов было время читать!

Пятница, 13 декабря.

Вчера в какой-то газете, купленной, чтобы убить полчаса в

поезде, по дороге из Отейля в Париж, я прочитал следующую

историю – очень древний сюжет, записанный на папирусе му

мии и расшифрованный Масперо.

Царь Рампсинит владел сокровищем, хранившимся в подзе

мелье, тайна входа в которое, как он думал, была известна ему

одному. Но два сына строителя тайника каждую ночь проникали

туда. Царь повелел поставить ловушки, чтобы поймать воров;

один из братьев попался, а другой, чтобы и самому не быть

узнанным, отрубил ему голову. Тогда царь приказал своей кра

савице дочери отдаваться каждому желающему, а вместо платы

требовать с него рассказ о самом злом деянии, какое он совер

шил. Брат, оставшийся в живых, на груди у царевны поведал

ей о своей краже; но в тот миг, когда царевна подала знак,

чтобы его схватили, и вцепилась ему в руку, – она почувство

вала, что рука осталась у нее в ладони: то была рука мертвеца,

под которой пряталась его собственная...

Необычность этого фараонического романа, чрезвычайная

отдаленность породившей его эпохи, тайна его сохранности под

наслоениями веков, – все это заполонило мой ум. И я брел в су

мерках сквозь парижский туман, чуждый и Парижу и нашему

времени, как вдруг увидел перед собой безногого инвалида,

484

ползущего на собственном заду, с подпорками в руках, похо

жими на утюги, – маленького-маленького, едва возвышающегося

над землей, – я даже удивился, что ему удается благополучно

пересекать мостовую, не попадая всякий раз под колеса.

А ночью, уж не знаю как, царь Рампсинит и этот безногий

стали современниками, смешались и перепутались в моих гре

зах, и я видел царя, царскую дочь, вора – всех в профиль,

только в профиль, как на обелисках, – с ястребиными головами,

а между ними подпрыгивал мой безногий коротышка, который

под конец превратился в огромного скарабея, сделанного из

того превосходного покрытого патиной материала, что прико

вывает к себе взор в витринах Египетского музея в Лувре.

Суббота, 14 декабря.

В сущности, Гюисманс – только мой подражатель, утриру

ющий мои особенности как писателя, однако, спешу огово

риться, весьма талантливый подражатель.

Воскресенье, 15 декабря.

Объявлено о привлечении Декава к суду * по ходатайству

военного министра. Таким образом, вскоре за роман, нападаю

щий на судебных исполнителей, автора будут привлекать к суду

по требованию министра юстиции; за роман, нападающий на

атташе посольств, автор будет привлечен к суду по требованию

министра иностранных дел; за роман, содержащий нападки на

школьных учителей, автора отдадут под суд по требованию ми

нистра народного образования, – и т. д. и т. д. И так будет из-

за всякого романа, выставляющего напоказ мошенничество той

или иной корпорации, ибо всякая корпорация государственных

служащих принадлежит к какому-нибудь министерству. <...>

Понедельник, 16 декабря.

В то время как Вольтер и другие еще плетут вирши и

упорно не желают отказаться от стихотворства, наполненного

пустословием и лишенного поэзии, Дидро пользуется для вы

ражения своих мыслей, своей творческой фантазии, своего гнева

исключительно прозой, – этим он сильно способствует ее

победе, ее господству в нашем веке, когда поэзия, кроме Гюго,

почти совсем превратилась в забаву молодых людей, впервые

вступающих на литературный путь: так они утрачивают свою

интеллектуальную девственность. < . . . >

485

Вторник, 31 декабря.

С головой ушел в книгу о Гимар... Я тороплюсь написать

эти очерки об актрисах, – быть может, изнуряя себя, – ибо по

лагаю, что, в случае моей смерти, никто не создаст подобных

произведений; ведь до сих пор никогда еще ни у одного ученого

исследование печатного документального материала не сочета

лось с артистическим письмом, а знание книг какой-либо эпохи

не дополнялось таким же основательным знанием картин, ри

сунков, эстампов, произведений художественного ремесла, —

документов, придающих твоему сочинению такую новизну, та

кую свежесть, такое своеобразие!

ГОД 1890

Пятница, 3 января.

Любопытно, как литератор, близко соприкасаясь с кухней

искусства, открывает новое и своеобразное для своего собствен

ного ремесла. Так, например, эта прилежная лепка и поиск,

так сказать, неуловимых плоскостей, срезов, выпуклостей,

углублений моего лица * наталкивают меня на мысль, что, если

бы мне пришлось еще создавать словесные портреты мужчин

или женщин, я их делал бы анатомически более точными, более

подробно описывал бы строение их лиц, расположение, вздутие

и опадание мышц под кожным покровом, более глубоко изучал

бы ноздри, веки, углы рта. < . . . >

Пятница, 10 января.

< . . . > На обеде в среду принцесса, беседуя о литературе,

обратилась ко мне и простодушно бросила: «Но зачем вам со

здавать новое?» Я ответил: «Потому что литература обнов

ляется, как и все на земле, и потому что бессмертия достигают

только зачинатели этих обновлений. Потому что вы сами, не

отдавая себе в том отчета, восхищаетесь только революционе

рами в литературе прошлого... Потому что – если сослаться на

примеры – Расин, великий, прославленный Расин был освистан,

ошикан поклонниками Прадона, приверженцами старого те

атра, и этот Расин, чьим именем клянутся, учиняя разносы

современным драматургам, был в то время таким же революци

онером, как кое-кто в наши дни».

Среда, 15 января.

Лавуа приводит мне остроумную фразу некоего Сент-Ибара,

человека, в сущности, бездарного, – фразу, по своему цинизму

не уступающую изречениям «Племянника Рамо». Валевский

487

воспротивился постановке одной из пьес этого субъекта, но на

стоял, чтобы ему послали пятисотфранковый билет. После чего

он получает от него письмо с одной-единственной фразой:

«Деньги – грязное дело, и грязь эта может быть смыта только

их большим количеством».

– Ренан, кто из кандидатов будет произведен в академики?

– Самый что ни на есть глупый, – невозмутимо отвечает

академик и, залившись сатанински-ханжеским смехом, добав

ляет: – Скорее всего Тюро-Данжен, который в своей истории

Орлеанской династии ни словом не обмолвился ни о восстании

тысяча восемьсот тридцатого года, ни о событиях тысяча во

семьсот сорок восьмого, ни о том, что происходило на улицах

Парижа в тысяча восемьсот тридцать втором году. Однако мне

кажется, что при современном образе правления народ является

таким фактором, с которым приходится считаться. Впрочем, в

книге имеется раздел, посвященный внешней политике...

– Ну а после него, у кого есть шансы?

– У Фердинанда Фабра.

– Вот как!.. А Лоти?

Он кривит губы и лукаво щурит глаза, давая понять, что

произойдет с кандидатурой брата «Моего брата Ива» *, затем

произносит:

– Этот человек младенец, сущий младенец!

– А Золя?

– За него будет один голос.

– О, конечно, на этот раз он не попадет, но когда выставит

свою кандидатуру в третий или четвертый раз, то наконец по

падет... академические сборища проявляют такую слабохарак

терность!

– О, с этим я не стану спорить, – отвечает Ренан. – И все

же, Золя в Академии?

Взгляд его красноречиво говорит: Вот уж нет, и он заяв

ляет:

– Кстати сказать, мы все там убеждены, что он не доби

вается ничего другого, кроме шумихи вокруг своего имени.

Четверг, 16 января.

Пийо – в музыке дилетант, как и всякий ученый и мысли

тель, – пускается в рассуждения о Вагнере и говорит, что его

музыкальная форма заставляет думать о будущих временах, а

его созвучия кажутся созданными для ушей того человечества,

что будет жить после нас. < . . . >

488

Суббота, 18 января.

Послеполуденные часы, проведенные перед английскими по

лотнами из коллекции Грульта, перед картинами, породившими

всю французскую живопись 1830 года, этими холстами, тая

щими молочно-хрустальный свет, холстами с янтарной прозрач

ностью, подобной прозрачным напластованиям талька. О! Кон-

стэбль, великий, несравненный мастер!.. Среди этих полотен

есть один Тернер: далекое голубоватое озеро, с неясными очер

таниями, под ярким дневным светом, на краю дикого поля. Черт

возьми! Эти картины вызывают презрение к оригинальности

Моне и других, ему подобных оригиналов! < . . . >

Воскресенье, 19 января.

Сегодня Вильдей, не появлявшийся у меня многие месяцы,

заходит вместе с дочкой, которую он нежно ведет за руку, —

Вильдей, чья седая борода делает его похожим на патриарха...

И в памяти моей, при виде этого постаревшего человека, всплы

вает тот чернобородый Вильдей, каким я знал его на ужинах

в «Золотом доме».

Едва войдя в комнату, он начинает расхаживать по Чер

даку из конца в конец, посмеиваясь, как обычно, своим корот

ким взрывчатым смешком, и при этом принимается вышучивать

тех заблуждающихся лиц, которые упорно считают Ротшиль

дов и вообще современных банкиров какими-то реакционерами,

заядлыми консерваторами; он доказывает, очень убедительно,

что все они, в том числе и Ротшильды, вовсе не питают ненави

сти к Республике, ибо в стране, где нет королей и императоров,

сами они становятся подлинными властителями и легко доби

ваются от современных министров всяких милостей, – как их,

например, добились Ротшильды от Ива Гюйо, по той причине,

что капитал в глазах человека, выбившегося из нужды, окружен

ореолом, – милостей, каких они никогда не видели от людей,

выросших под сенью золотой монеты.

Среда, 29 Января.

Сегодня утром Пуатвен, зайдя ко мне, бросает чуть ли но

с порога: «Вчера за обедом Гюисманс сказал мне: «Золя видит

действительность в телескоп, Доде – в микроскоп, один воспри

нимает ее в увеличенном, другой в уменьшенном виде; и только

Гонкур умеет передавать правильные размеры...»

И вдруг, ни с того ни с сего разгорячившись, мой бедный

безумец принимается ругать юг, Медон, солнце, этот дурацкий

489

пылающий шар, и заявляет, что его самого трогают только

сумерки, звезды, сияющие в ночи, бледно-серебристые тона

утра, призрачный мир полутени – все, что не было воспето

Флобером, сангвиником и молохистом *, книга которого «Иску

шение святого Антония» перестала уже восхищать его... Нако

нец он снова заговаривает о всегдашней цели своих визитов ко

мне, о своем честолюбивом желании быть изображенным в

моем «Дневнике», умоляя трогательно и робко, чтобы я не вы

ставлял его в комическом свете. Да разве мог бы я поступить

так жестоко с этим несчастным влюбленным в литературу, – я,

которого он, будучи в Ментоне или Париже, засыпает цветами,

словно хорошенькую женщину.

Воскресенье, 9 февраля.

<...> Только что внимательно прочитал книгу Рони «Тер

мит». Черт побери! Он, обладая метафизическим, смутным

мышлением, еще окутывает его декадентским стилем, таким же

непостижимым, как у Франсиса Пуатвена. Черт побери! А ведь

я возлагал надежды, большие надежды на этот талант...

Сегодня я внушил Ажальберу мысль написать по роману

«Девка Элиза» пьесу, придерживаясь такой схемы.

Ни одной сцены в доме терпимости. Первое действие начи

нать прямо со сцены убийства пехотинца Элизой на заброшен

ном кладбище в Булонском лесу. Пехотинец должен быть эта

ким Дюмане, простодушным и набожным, и для создания этого

образа я советую Ажальберу изучить манеру игры и мимику

молодого актера Бюрге в «Борьбе за жизнь».

Второе действие, гвоздь всей пьесы, заставившее меня обра

титься именно к Ажальберу, к этому адвокату-литератору, хо

рошо осведомленному в судебных делах, – должно начаться с

того момента, когда председатель объявляет: «Адвокат такой-то,

слово за вами». Таким образом, через речь защитника и ответы

обвиняемой будет показана целая жизнь женщины – я считаю

это очень своеобразной находкой. Затем последует вынесение

смертного приговора, – это оставить приблизительно так, как

дано в книге.

Третье действие следует развернуть в стенах исправитель

ной тюрьмы, не показывая, однако, смерти Элизы. Меня удов

летворил бы такой конец: женщина стоит на табурете, взяв в

руки пакет с одеждой, которую она носила на воле, и читает на

писанные на нем даты – даты заключения и выхода из тюрьмы,

столь далекого, что, как она чувствует, ей не дожить до этого.

490

Среда, 26 февраля.

Беспощадный разнос во всех газетах... Витю заявляет, что

это не пьеса, а сплошное шарлатанство, и намекает, будто я

украл кое-что у Верзилы Виржинии, которая на самом деле есть

не что иное, как подражание моей Верзиле Адели из «Жермини

Ласерте».

Я, значит, обобрал Золя? * Однако! Не далее как сегодня я

развернул «Ви попюлер», где печатаются «Братья Земганно», и

сразу натолкнулся на имя Филомена *, которое носит одно из

главных действующих лиц в «Человеке-звере». Золя уже прежде

взял у меня имя Рене из «Рене Мопрен», прозвище «Иисус

Христос» из «Жермини Ласерте» – там оно придано брату

Жермини, – не считая имен второ– и третьестепенных действу

ющих лиц. Так поступать нельзя! Так от века не поступал ни

один мало-мальски щепетильный автор. Я едва удержался от

того, чтобы не написать ему, что я позволяю брать у меня ситу

ации и характеры, но прошу оставить при мне мои имена соб

ственные.

Вернемся, однако, к пьесе: по-моему, она сделана настолько

удачно, что я сам не мог бы сделать лучше... И ведь ни один

критик не отметил того, что составляет ее своеобразие, – на

полняющих ее братских чувств, выраженных столь ненавяз

чиво, но столь впечатляюще; никто не сказал, что найден со

вершенно новый для театра способ воздействовать на сердца,

заменяющий ту любовную чепуху, без которой не обходится ни

одна пьеса! Но что поделаешь! Остается только пожалеть со

временную театральную критику за ее скудоумие! < . . . >

Суббота, 29 февраля.

<...> Оценка театральной критики и истинное мнение не

предубежденного зрителя настолько не совпадают, что мне при

шла в голову такая мысль; если еще когда-нибудь мне доведется

дать большой бой в театре, то не расклеить ли тогда по всему

Парижу афиши, где рядом с названием пьесы и сообщением о

ежевечерних спектаклях будут следующие слова: «Я обраща

юсь к самостоятельности зрителя и прошу, если он находит это

справедливым, прийти и опровергнуть, как он это сделал во вре

мена «Жермини Ласерте», изложенное в газетах суждение те

атральной критики. – Эдмон де Гонкур».

Черт побери! «Вся юность» Коппе * – вот книга, стиль ко

торой лишен всякой индивидуальности. Это чистое подражание

стилю Доде, но не стилю «Сафо», уже вполне сложившемуся,

491

а жеманному и немного раздражающему стилю Доде тех вре

мен, когда он писал вещи вроде «Учителя» *. Как противны

эти беспрерывные потуги на остроумие на протяжении всего

повествования и, казалось бы, уже совершенно устаревшие и

вышедшие из моды тирады, вроде такого обращения платана

к дрозду: «Покинь мою тоскливую тень, лети в Люксембургский

сад, там бродят любовники, соединив свои влюбленные руки,

там солдатики заглядываются на пышный бюст кормилицы, там

студенты...»

Единственное достоинство книги – она не скучна и в ней

видно подлинно пережитое в жизни, – хотя все это пригла

жено и тускловато.

Подумать только, как мало, в сущности, нужно иметь в го

лове, чтоб быть великим или же по крайней мере популярным

поэтом!

Вторник, 11 марта.

В последнее время беды сыплются на меня одна за другой.

Катастрофический провал «Братьев Земганно» *, отказ Рот

шильда – без всяких объяснений – иллюстрировать Марию-

Антуанетту», и это буквально на следующий день после того,

как он написал, что скоро пришлет корректуру; ни одного

слова в газетах о моем «Дневнике», за исключением выпада

Бессона; вчерашнее письмо от принцессы, в котором она про

сит, чтобы я больше не писал о ней в своих мемуарах; * со дня

на день можно ждать каких-нибудь неприятностей из-за этой

истории с Ренаном на обеде у Бребана *, а сверх всего – на

этих днях я приобрел старинный перламутровый веер и думаю,

что продавец надул меня.

Сегодня Ажальбер прочитал мне переделанное по моим ука

заниям второе действие * «Девки Элизы»: это предыстория ге

роини моего романа, данная там в экспозиции, а здесь изложен

ная в защитительной речи адвоката. Я нахожу, что защититель

ная речь составлена превосходно и очень волнует. < . . . >

Среда, 12 марта.

В сущности, каждый желает знать правду о других и не со

гласен читать ее о себе. На днях я прочитал Бракмону весьма

доброжелательную запись о нем и его жене во время Осады;

описывая голодовку, я рассказал о ненасытном аппетите Брак-

мона и «волчоночьем» аппетите его жены. И что же вы ду

маете? Он попросил меня не публиковать эту запись. Уверен,

492

что если бы до передачи рукописи в типографию я поговорил

со всеми, о ком писал в самых милых выражениях, но кого по

казал обыкновенными живыми людьми, – двенадцать томов

моего «Дневника» свелись бы к двенадцати печатным ли

стам.

Наконец-то г-же Шарпантье дано испытать истинно дет

скую радость – иметь за своим столом министра: сегодня вече

ром она наслаждается обществом сидящих рядом с ней – по

правую и по левую ее руку – его превосходительства министра

иностранных дел, самого г-на Спюллера, и миллионера Чер-

нучи, от которого она надеется получить наследство для моей

крестницы. Присутствуют еще Рейнах, супруги Маньяр и фи

лософ Ревель, а также какой-то чиновник из Руана.

Этот тупица министр, с которым Доде однажды смотрел

пьесу Дюбуа, после чего описывал мне его сверхъестественно

глупое восхищение, сегодня открыл для себя святого Франци

ска и, высказывая свои суждения по поводу его сочинений, ин

тересуется моим мнением о них. Что же, я ответил, что не

знаю более ничтожного литератора!

– Золя, что вы сейчас пишете? – обращаюсь я к автору

«Человека-зверя», присевшему возле меня во время этого

приема.

– Да ничего... Я никак не могу взяться за дело... И потом,

тема моего романа «Деньги» * так обширна, что просто не зна

ешь, с какого конца подойти; а документальный материал для

этой книги... Я просто никогда не был в таком затруднении, как

сейчас: где его найти, куда толкнуться?.. Ах, как хотелось бы

уже покончить с этими тремя последними книгами... После «Де

нег» – решено – пойдет «Война», но это будет не роман, я

просто проведу человека через Осаду и Коммуну – без всякой

интриги. Но если подумать, книга, которая больше всего гово

рит моему сердцу, притягивает меня, – это самая последняя;

в ней я выведу ученого... Этого ученого я, очевидно, постара

юсь написать с Клода Бернара, пользуясь его бумагами, пись

мами... Должно получиться интересно... Я покажу ученого,

женатого на женщине с устарелыми взглядами, ханже, которая

уничтожает все, что он создает.

– А потом что станете делать?

– Потом было бы умнее всего не сочинять больше книг,

совсем отойти от литературы, начать новую жизнь, считая, что

с прежней покончено.

– Но для этого, пожалуй, никогда не набраться духу?

– Да нет, отчего же!

493

Суббота, 15 марта.

<...> Вечером – депеша от Декава с единственным сло

вом: «Оправдан» *.

Четверг, 27 марта.

Вчера Гандеракс рассказал, что он по моему «Дневнику»

составил себе представление о Бертело, как о личности совер

шенно исключительной и, когда случайно оказался рядом с ним

за обедом, его немало удивило, что тот все время, словно старый

канцелярист, нудно твердил одно и то же о каких-то админи

стративных мерах, которые он будто бы принимал в свою быт

ность министром * и которые в дальнейшем не применялись.

Поразительно, до чего же власть и почести оглупляют неко

торых людей!

Суббота, 5 апреля.

Что за отзывы о моей только что опубликованной книге

«Мадемуазель Клерон»! Один болван по имени Рене Думик *

утверждает, что живописать, воссоздавать образы актрис прош

лого – неблагодарный труд, ибо биографии всех актрис похожи

одна на другую. Насколько же это глупо! Разве жизнь траги

ческой актрисы похожа на жизнь балерины? И даже если гово

рить об актрисах одной профессии – разве жизнь и смерть пе

вицы Софи Арну можно сравнить с жизнью и смертью певицы

Сент-Юберти? «Кроме всего прочего, – добавляет наш Думик, —

жизнь Клерон хорошо известна по ее «Мемуарам». Простите,

всем своим трудом я стремился доказать, что эти «Мемуары»

не говорят правды. Далее, эта женщина сама по себе не инте

ресует Думика, для него существует актриса – и только; а меня

актриса Клерон интересует в не меньшей степени и как лич

ность, как женщина.

Наконец, он выражает мне свое презрение за то, что я по

святил пятьсот страниц этой актрисе, которая занимала такое

большое место в истории театра и любви XVIII века! Ну и на

плевать, пусть меня презирает Рене Думик! <...>

Вторник, 8 апреля.

Сейчас, когда я записываю какое-нибудь имя в свою адрес

ную книгу, мне кажется, что я делаю это для списка, по кото

рому будут рассылаться извещения о моей смерти.

494

В наш век я, быть может, окажусь единственным писателем,

который, ни к кому не испытывая неприязни, из одной лишь

любви к истине, поставил на свое место мнимовеликих людей:

Ренана, Сент-Бева и т. п. и т. п.

Четверг, 10 апреля.

Нет, решительно нет, современные пастелисты, вне зависимо

сти от приписываемого им таланта, не умеют красиво изобра

жать своих современников. Этот портрет Мадлены Лемерр про

сто страшен: усталые, словно подбитые, глаза, выражение лица

отупевшее, какое бывает у женщины в день обильных регул.

А грубые портреты Тиссо, анемичные портреты Элле и невра

стенические портреты Жака Бланша! Раньше пытались пере

дать очарование, живость, лукавство женского лица; а сейчас

о наших почитаемых пастелистах, приверженных розовому

цвету обмороженного тела и фиолетово-серым тонам, можно

было бы сказать, что они стремятся выразить лишь усталость,

смятение, сердечные неурядицы, – словом, всякого рода физи

ческие и нравственные недомогания, какие только могут отпе

чататься на лице женщины.

Получил в «Эко де Пари» гонорар за мартовскую публика

цию «Дневника». Впервые вместо деревянных физиономий, ка

кие я видел в редакциях всякий раз, когда печатал что-нибудь

в газетах, меня встретили любезные, доброжелательные лица.

Со мной говорили об успехе опубликованной части, а молодой

Симон попросил подписать договор на второй том.

Воскресенье, 13 апреля.

Правил корректуру своего «Дневника», и у меня мелькнула

мысль, что стоило бы написать высокую драму, действие кото

рой разыгрывалось бы в этой трагической обстановке *.

Четверг, 17 апреля.

Романы вроде «Человека-зверя», романы такого сорта, какие

фабрикует сейчас Золя, романы, где все от начала до конца —

плод выдумки, измышления, сочинительства, где действующие

лица являются чистыми или грязными выделениями мозга ав

тора, где и не пахнет пристальным изучением настоящей че

ловеческой природы, – такие романы не представляют для меня

в настоящее время никакого интереса. Я интересуюсь лишь теми

романами, где из печатных строк возникают как бы воскрешен

ные писателем люди с их живой плотью и кровью, где я на-

495

хожу – в большей или меньшей степени – отражение подлин

ных воспоминаний о действительно пережитой жизни.

Если постоянно не перелистывать японских рисунков, про

сто невозможно привыкнуть к мысли, что в этой стране, где так

высоко стоит искусство изображения природы, не существует

портрета, что художник никогда не придает лицам сходства с

натурой, что любая мужская или женская физиономия, если

только она не комичная и не театрально-драматичная, – всегда

традиционно-условна и создается из характерных двух щелочек,

означающих глаза, изогнутой линии, означающей орлиный нос,

и двух подобий цветочных лепестков, означающих рот.

В наше весьма практическое время группа умных францу

зов должна была бы обнародовать такую программу к предсто

ящим выборам: «Нам равно наплевать на легитимизм, орлеа-

низм, бонапартизм и республиканизм – умеренный, радикаль

ный или социалистический. Нам нужно только одно – дешевое

правительство, а цвет его может быть любой; такое правитель

ство, которое на торгах, куда цены предъявляются в запечатан

ных конвертах, подрядилось бы править Францией за самую

низкую цену».

Воскресенье, 4 мая.

Доде заходит ко мне проститься. Завтра вместе с Эбнером