Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 53 страниц)

в которой были бы призваны к власти подлинно даровитые и

выдающиеся люди страны, а не республика, составленная

только из медиократов 1, из молодых и старых олухов, из край

них левых.

1 От лат. mediocris – посредственный.

2*

19

Нынче вечером цветочницы на бульварах продают только

красную гвоздику; вчерашнее поражение не оставило следов на

веселых, смеющихся, озаренных надеждой лицах парижан. Что

это – легкомыслие? Или героизм?

Вторник, 6 сентября.

У Бребана Ренан сидит в полном одиночестве за большим

столом в красном зале и читает газету, сопровождая чтение

жестами, полными отчаянья.

Приходит Сен-Виктор и восклицает, падая в кресло: «Апо

калипсис!.. Конь блед!..»

Потом являются один за другим Шарль Эдмон, Нефцер,

Дюмениль, Бертело. За обедом обмениваются репликами, в ко

торых звучит безнадежность.

Говорят о тяжелом поражении, о невозможности далее со

противляться, о бездарности одиннадцати членов правитель

ства Национальной обороны и о том, что они не пользуются ни

малейшим авторитетом ни в дипломатическом корпусе, ни у

правительств нейтральных стран.

Клеймят пруссаков за варварство, возрождающее времена

Гензериха. Но тут Ренан заявляет: «У немцев мало жизненных

радостей; наивысшее наслаждение для них – ненависть, мысль

о мщении и подготовка к нему». Мы припоминаем разные про

явления этой неумирающей ненависти, которая накопилась в

Германии со времен маршала Даву, наслоившись на ту, что

явилась наследием войн Палатината * и так гневно была выра

жена устами старухи, показывавшей нам замок в Гейдельберге.

Подтверждением этому может послужить рассказ, не далее как

вчера слышанный мною от одного крупного железнодорожного

деятеля. Несколько лет назад он был в Карлсруэ у француз

ского посла, и посол этот сказал при нем своему приятелю,

большому волоките и ценителю женского пола: «Тут, дорогой

мой, вы ничего не добьетесь; здешние дамы не отличаются,

правда, строгостью нравов, но французов не любят».

Кто-то из присутствующих говорит: «Оружие, требую

щее тщательного расчета, не соответствует французскому тем

пераменту. Стрелять наугад, без передышки, бросаться в шты

ковую атаку – вот что по душе нашему солдату. Если

это невозможно, он парализован. Механизмом его не сделаешь.

В том-то и состоит в данный момент преимущество прусса

ков».

Ренан, склонившийся над своей тарелкой, поднимает го

лову:

20

– Что бы ни приходилось мне изучать, меня неизменно

поражало превосходство немецкого ума, немецкой работы. Что ж

тут удивительного, если и в военном искусстве, искусстве

в конечном счете низшего порядка, но сложном, они достигли

того же превосходства, которое, повторяю вам, я обнаружил

решительно во всем, что я изучил, что я знаю... Да, господа,

немцы – высшая раса!

– О! О! – раздается со всех сторон.

– Да, у них большое превосходство над нами, – все силь

нее воодушевляясь, продолжает Ренан. – Католицизм превра

щает человека в кретина; воспитание под руководством иезуи

тов или монахов в школах для бедняков заглушает и подавляет

в детях все добродетели высшего порядка, тогда как протестант

ство их развивает.

Но тут тихий, болезненный голос Бертело низвергает мысль

присутствующих с умозрительных высот философии на почву

грозной действительности:

– Господа, вы, быть может, не знаете, что вокруг нас ог

ромное количество керосина, который скопился у парижских

застав и не ввозится из-за пошлины. Если пруссаки захватят

этот керосин и выльют его в Сену, они превратят ее в огнен

ную реку, которая сожжет оба берега. Именно так спалили

греки арабский флот.

– Но почему же не предупредить об этом Трошю?

– Да разве хватит у него времени этим заниматься! – от

кликается Бертело и продолжает: – Если не будут взорваны

шлюзы канала на Марне, тяжелая осадная артиллерия прусса

ков в полном составе безо всякой помехи прибудет под стены

Парижа. Шлюзы, кажется, минированы; но подумают ли о том,

чтобы их взорвать?.. О подобных вещах я мог бы рассказывать

вам до завтра.

Я спрашиваю, надеется ли он, что комитету, в котором он

председательствует *, удастся выпустить какое-нибудь новое

сокрушительное оружие.

– Нет, нет. Мне не дали ни денег, ни людей, – отвечает

он, – а кроме того, я ежедневно получаю до двухсот шестиде

сяти писем, и для опытов у меня не остается времени. И не то

чтобы нельзя было попытаться что-либо сделать, даже изобре

сти – но времени нет... Нет времени для опытов большого мас

штаба... А заставить их что-либо принять! Я говорил с одним

артиллеристом – крупной шишкой – о керосине. «Да, – за

явил он, – в девятом веке пользовались нефтью». – «Однако же

и американцы, – возразил ему я, – во время своей последней

21

войны...» – «Конечно, конечно, но с керосином иметь дело

опасно, мы не хотим взлететь на воздух». И так во всем.

Разговор за столом то и дело возвращается к условиям, ко

торые поставит нам, вероятно, прусский король: уступка части

бронированного флота, установление новой пограничной линии,

которую видали на принадлежащей Этцелю карте и которая

отрежет от Франции ряд департаментов.

Пытаемся расспросить Нефцера, и он отвечает с тонким

скептицизмом, прикрытым раскатистым хохотом, и сильный

эльзасский акцент подчеркивает язвительность его слов. Он

рассказывает, что Гамбетта послал мэром в Страсбург чело

века, ранее удравшего оттуда, в замену мэра, мужественно там

сражавшегося. Рассказывает, что Дювернуа, по слухам, достой

ным доверия, нажился на фортификационных работах. Что

офицеры инженерных войск занимаются грабежом, вписывая

в счета подрядчиков по триста рабочих, когда на самом деле

их работает не больше пятидесяти.

Ренан упорно отстаивает свой тезис о превосходстве немец

кого народа и продолжает развивать его перед своими сосе

дями по столу, но Дюмениль вдруг его прерывает: «Ну, что ка

сается чувства собственного достоинства у ваших немецких

крестьян, то могу вам сказать, что присутствовал неоднократно

на охоте в Баденском княжестве и видел, как их посылали

пинком в зад подымать подстреленную дичь!» – «Что ж, —

говорит Ренан, вдруг полностью отступая от своего тезиса, —

предпочитаю крестьян, получающих пинок в зад, нашим кре

стьянам, ставшим хозяевами благодаря всеобщему избиратель

ному праву. Кто такие крестьяне? Низший слой цивилизован

ного общества, ведь именно они навязали нам это правитель

ство и заставили терпеть его целых двадцать лет!»

Бертело продолжает свои разоблачения, от которых можно

впасть в отчаянье, и, послушав его, я восклицаю:

– Значит – конец? И нам не остается ничего больше, как

воспитать поколение мстителей?

– Нет! Нет! – кричит с азартом побагровевший Ренан, он

вскакивает. – Какое там мщение! Пусть гибнет Франция, пусть

гибнет Родина! Царство Долга и Разума превыше всего!

– Нет, нет! – вопят все присутствующие, – ничего нет

выше Родины!

– Нет! – заглушает всех вконец рассвирепевший Сен-Вик

тор. – Хватит эстетствовать и византийствовать! Ко всем чер

тям! Нет ничего выше Родины!

Ренан встает и неверными шагами расхаживает вокруг

22

стола; размахивая своими короткими ручками, он громко цити

рует отрывки из Священного писания, утверждает, что там

сказано все. Потом, подойдя к окну, под которым беззаботно

снуют парижане, он говорит мне:

– Если что и спасет нас – так это безучастность населения.

Прощаемся, и каждый думает про себя: «Может быть, че

рез две недели пруссаки будут обедать за этим столом и си

деть на наших стульях».

7 сентября.

У заставы Звезды, в Нейи.

Всю ночь лил дождь. Вода скопилась в складках палаток, из

них вылезает намокшая солома, а на соломе виднеются крас

ные пятна: это скорчились спящие солдаты.

Снаружи развешены для просушки носки, кальсоны. Позе

леневшие медные горны. Часовые похожи на больных из гос

питаля: они кутаются в одеяла, и головы у них повязаны клет

чатыми платками; меж двух булыжников, потрескивая, горят

чуть тлеющим огоньком куски гнилого дерева – остатки сне

сенных строений.

По лицам солдат, по их ленивым, словно скованным дви

жениям видно, что после холодной ночи им как-то не по себе.

Это не грусть, а скорее какая-то вялость, какая-то печальная

и вместе с тем тупая покорность. Словно эти солдаты могут

умирать, но не побеждать; словно они предназначены для по

ражения, потому что их боевой дух уже дезертировал, а их

смятенным сознанием овладела неотвязная мысль о великой

растлительнице любой армии – Измене. Но в общей массе по

падается и веселая стойкость, и великолепная беззаботность;

вот группа веселых сотрапезников расположилась вокруг

стола, наскоро сооруженного из доски, положенной на два об

ломка печных труб; какой-то рядовой с ухватками завзятого

сердцееда заигрывает с маркитанткой 93-го полка – и синий

шелковый передничек, надетый поверх ее суконной юбки, ле

тает туда-сюда.

Над стеной укреплений нависло низкое небо, и ветер гонит

по нему серые тучи над протянувшейся на горизонте оранже

вой полосой, – небо, как на картине Декана *, изображающей

битву кимвров и тевтонов – на фоне его поблескивает бронзой

мокрое от дождя 24-миллиметровое орудие, и какой-то мальчу

ган возится с рукояткой.

Подымаюсь на крепостную стену. Вдали как будто рушится

горизонт, деревья и дома с приглушенным шумом падают на

23

землю; взору открываются случайно уцелевшие остатки

стен – постоянная декорация театра военных действий; об

наженные стропила, сквозь которые виднеется небо; разбитые

красные вывески распивочных. Только часовня герцога Ор

леанского сохранилась и стоит среди зелени.

На подъемном мосту, у поворота дороги, – толчея и давка.

В мужчинах и женщинах проснулось что-то животное, они на

глазах звереют. Люди толкают друг друга под колеса всех этих

экипажей, в которых едут куда-то со всем скарбом снявшиеся

с насиженных мест семьи, – всей этой вереницы тележек, воен

ных обозов, омнибусов, повозок, сцепившихся между собой и

вязнущих в грязи разбитых дорог.

На аллею Нейи выбираюсь слегка помятый ступицами ко

лес и не раз ушибленный досками и бревнами, которые тащат

рабочие. По сторонам дороги, до самого моста, в окнах и дверях

домов развешено для просушки всякое военное обмундирова

ние – гигантский лоскутный ряд; движешься под несмолкае

мое сухое щелканье ружейных затворов, чисткой которых за

няты солдаты.

8 сентября.

Вся ближайшая половина дороги от ворот Пуан-дю-Жур

до Сен-Клу забита стоящими в три-четыре ряда экипажами

всех сортов и размеров, которые стремятся попасть в Париж, —

тут и городские и сельские выезды, среди которых, словно

дома, подымаются огромные возы сена с упряжками рыжих

волов. Извозчичьи коляски и тележки, залитые то лучами

солнца, то потоками внезапно хлынувшего ливня, полны на

мокшей, блестящей от воды мебелью – нелепым и жалким

скарбом парижских предместий; сверху трясутся старухи,

держа на коленях клетки, где ошалело мечутся и бьются не

счастные птицы.

Кругом, глухо шумя ветвями, валятся высокие деревья, ру

шатся дома и пронзительно звенят, разбиваясь о мостовую,

оконные стекла. Над Сеной плывет барабанный бой и звуки

горна, доносящиеся с обоих ее берегов; то и дело от них отча

ливает неуклюжая серая канонерка – утлая посудина, а в ней

возвышается громадная пушка.

Лужайки в парке Сен-Клу сплошь усеяны пехотинцами в

красных штанах – они проходят там строевое ученье; и мо

жет почудиться, что ты в гуще настоящей битвы, когда видишь

вокруг себя этих людей, которые залегли под большими де-

24

ревьями, бегут гимнастическим шагом, припали на колено или

распростерлись на траве и стреляют по мишени, так же как

завтра будут стрелять по врагу.

Из окна кофейни – не прошло и трех месяцев с тех пор,

как я сидел здесь рядом с тем, кого уж нет в живых, – я на

блюдаю, как на разбитых клячах проезжают мимо уцелевшие

драгуны – грязные, в лохмотьях, в измятых касках, со сломан

ными карабинами и крадеными курами, трепыхающимися в

притороченных к луке сетках.

Поднимаюсь на земляное укрепление, которое возводят в

Монтрету. Среди виноградных лоз, увешанных черными

гроздьями, я замечаю белый галстук старика Блезо, корифея

торговцев эстампами, – он обследует свой маленький виноград

ник, косо поглядывая на форт, который помешает ему вы

строить домик, где бы он, старик, проведший столько лет в

духоте аукционных залов, мог подышать на склоне лет живи

тельным воздухом холмов.

Форт! Он существует пока что лишь в воображении того

офицера инженерных войск, которому поручено его постро

ить. Люди опытные в военном деле, не скрываясь, насмеш

ливо говорят: «Ну что ж, месяца через три форт будет готов!»

А что касается двадцати тысяч рабочих, якобы занятых на его

постройке, то кто-то говорил мне, что в последние дни их бы

вало не более нескольких сот человек, а сегодня – около ты

сячи. Да и то на три четверти – это солдаты-пехотинцы.

Империя, Республика – один черт! Досадно все же вечно

слышать: Всему виной император! Ведь если генералы без

дарны, если офицеры невежественны, если солдаты проявляют

порою трусость – император тут ни при чем. Человек не мо

жет иметь такое влияние на нацию; и если бы французская

нация сама не была захвачена разложением, то сугубая без

дарность императора не помешала бы победе.

Нужно помнить, что монархи – каковы бы они ни были —

всегда лишь отражение нации и что они трех дней не усидели

бы на тронах, если бы не соответствовали ее духовному складу.

Суббота, 10 сентября.

Катюль Мендес в форме волонтера подошел ко мне поздо

роваться у Петерса. У него лицо Христа, страдающего от бо

лей при мочеиспускании.

Рядом со мной обедает молодой человек, с которым я позна

комился в водолечебнице. Он окликает проходящего мимо зна-

25

комого: «Сколько у вас еще осталось ружей?» – «Да около

трехсот тридцати тысяч, боюсь только, как бы правительство

не отобрало их у меня».

И сосед по столу рассказывает мне, что обладатель ружей

своего рода гений, прозорливец, заработавший шесть миллио

нов на разных махинациях, какие никому другому и в голову

бы не пришли; что он купил по семи франков за штуку шесть

сот тысяч бракованных ружей, а теперь перепродает их по сто

франков за каждое в Конго, королю Дагомеи *. К тому же он за

рабатывает еще на слоновой кости и золотом песке, которыми

с ним расплачиваются. У него целый ряд необычайных дел

столь же грандиозных масштабов: то он отправляет в Китай

сто тысяч комплектов оборудования для ватерклозетов; то ску

пает весь материал, оставшийся после сноса домов в Версале.

Воскресенье, 11 сентября.

На всем бульваре Сюше, вдоль всей дороги, проходящей

внутри укреплений, кипит работа, развертывается грандиозная

Национальная оборона. Вдоль всей дороги вяжут фашины,

готовят туры, мешки с землей, роют в траншеях поро

ховые погреба и погреба для хранения керосина. А на улице,

перед бывшими казармами сборщиков соляной подати, с глу

хим стуком скатываются с подвод снаряды. Вверху, на укреп

лениях, учатся стрелять из пушек штафирки; внизу – сол

даты Национальной гвардии упражняются в стрельбе из ружей

старых образцов. Молча проходят отряды рабочих; синие, чер

ные и белые рубахи мобилей; а по железной дороге, словно по

окаймленному зеленью каналу, молнией проносятся поезда —

виден только верх, империал, красный от панталон, погонов,

эполет и кепи этого воинства, созданного впопыхах из горо

жан. И всюду женщины в маленьких открытых колясках, жад

но стремящиеся удовлетворить свое ненасытное любопытство.

Марсово поле – все та же лагерная стоянка; крепкий сол

датский юмор вывел там углем на сером полотне палаток:

Требуются девушки для разных услуг. Лошади бесконечными

вереницами спускаются на водопой к Сене и выстраиваются

на набережной, где, отгороженные толстым канатом, стоят ар

тиллерийские обозы и понтонные парки.

Елисейские поля уже не поливают; теперь там вихрится

пыль, сквозь которую видны вооруженные люди, да блеснет

иной раз в конце аллеи, на фоне лилового неба и белого обели

ска, каска промчавшегося гонца.

26

На площади Согласия, вокруг пьедестала статуи Страсбурга

чернеет толпа. Рабочие в блузах взобрались на белые

камни постамента, образовав живую лестницу, поднялись выше

могучего кулака статуи, молодцевато упирающейся рукою в

бок, и украшают эту аллегорию героического города букетами

цветов, зеленью, флагами, всевозможной мишурой республи

канской расцветки; а внизу, у подножья монумента, перед

дверью, увешанной венками из бессмертников с наколоты

ми на них кокардами, склонился кто-то в черной шляпе —

и я угадываю в нем одного из тех, кто подписался под проте

стом *.

По улице Риволи проезжают большие повозки; из-под зе

леной саржи торчат кверху ноги воловьих туш.

Главная аллея в Тюильри устлана соломой. На подстилке

этой огромной конюшни, словно позируя для одного из этюдов

Жерико, движутся, играя красками в потоках дневного света,

тысячи лошадиных крупов – белых, рыжих, серых в яблоках.

За ними выстроились в строгом порядке зарядные ящики с за

пасными колесами; а дальше, пока видит глаз, в игре свето

тени – опять лошадиные крупы, дым походных кузниц, горы

сена и соломы. Какое грандиозное, волнующее зрелище эта

картина войны, развернувшаяся перед вами в увеселительном

саду, среди померанцевых деревьев, цветников, мраморных ста

туй, на пьедесталах которых висят сейчас палаши и плащи

ординарцев!

Что за беспечность нынче вечером, что за беззаботное от

ношение к завтрашнему дню, когда город, быть может, будет

предан огню и мечу! Все то же веселье, та же пустая болтовня,

тот же игривый, насмешливый тон разговоров в ресторанах и

кофейнях. Женщины и мужчины остались такими же легко

мысленными, какими были до вторжения неприятеля, и только

иные ворчливые дамы пеняют на своих мужей за слишком

усердное чтение газет.

Ночью я снова прохожу вдоль Тюильри и застаю там ту же

картину, что и днем, но облитую теперь серебристо-молочным

светом месяца, поднявшегося в небе над дальним концом

улицы Риволи. Рога его скрыты за высокой дымовою трубой

павильона Флоры. При электрическом сиянии луны, в котором

зеленая листва приобретает холодный синеватый оттенок,

среди деревьев, мифологически причудливых в этом молчании

уснувшего парка, нарушаемого лишь протяжным напевом ка

кого-то бодрствующего артиллериста, – неподвижно белеющие

лошадиные крупы вызывают странную фантазию, будто это

27

каменные кони, мраморный табун, извлеченный из некоего

Парфенона, открытого в древнем священном лесу.

Вторник, 13 сентября.

Нынче день большого смотра – генерального смотра насе

ления, ставшего под ружье *.

Солдаты, насадив на штыки своих ружей круглые хлебы,

влезают в вагоны окружной железной дороги. На всех париж

ских улицах, на новых бульварах Шоссе-д'Антен под сплош

ным потоком людей не видно плит тротуара. Солдаты мобиль

ной гвардии в белых рубахах; первый их ряд сидит, свесив

ноги в уличную канавку; второй – прислонясь спиной к сте

нам домов или же растянувшись подле них на земле. Между

двумя рядами национальных гвардейцев, в противоположных

направлениях движутся штыки: солдаты Национальной гвар

дии идут к Бастилии, мобили идут к церкви Мадлен – два не

прерывных потока, вспыхивающих стальными молниями под

лучами солнца.

Национальные гвардейцы в сюртуках, куртках, коротких

полотняных рубашках – кто в чем – идут с песнями, но в

этих песнях ничего уже не осталось от той вольной шутки, от

того озорства, которые слышались в них последние дни; в этих

песнях звучит сегодня Самопожертвование, выражается энту

зиазм героических сердец.

Вдруг слышится, барабанная дробь, и тотчас же воцаряется

взволнованная тишина; встречаясь взглядами, люди словно

клянутся друг другу умереть за родину; потом этот молчали

вый и сдержанный энтузиазм взрывается оглушительными ра

достными кликами, как будто вырвавшимися из самой глубины

души: «Да здравствует Франция! Да здравствует Республика!

Да здравствует Трошю!» Это быстрым галопом проскакал ге

нерал со своей свитой.

Начинает двигаться Национальная гвардия, с ружьями,

украшенными розами, георгинами, красными лентами, – дви

гаться бесконечными рядами под негромкое, словно приглу

шенное пение «Марсельезы», и волны звуков несутся вслед

медленно проходящим полкам, замирают вдали, как мужест

венная, сдержанная молитва.

Когда видишь, как рядом с сюртуками движутся в строю

рабочие блузы, а рядом с безбородыми юнцами – седовласые

старики, когда видишь, как маршируют отцы, держа за руку

проскользнувших к ним малюток-дочерей, когда видишь, как,

28

объединившись, простой народ и буржуа стали вдруг солда

тами, готовыми плечом к плечу идти на смерть, – то спраши

ваешь себя, не свершится ли одно из тех чудес, что приходят

на помощь народам, охваченным порывом горячей веры.

Подымаюсь на Монмартр к «Мулен де ла Галетт»; * у под

ножья этой живописной мельницы, увитой плющом, гирлян

дами свисающим между гипсовых античных голов, застаю ха

рактерное для Парижа скопление зевак, упивающихся ви

дом морской батареи, установленной на желтом песке. Все

глядят, как над зелеными лесами Бонди и Монморанси под

нимаются большие беловатые клубы дыма, а среди них, точно

пламя над печами литейного завода, полыхает огонь горящей

деревни.

Я смотрю на пожар, а стоящая рядом старуха говорит мне

с провинциальным акцентом: «Неужели все это сожгут?» Она

обнаруживает чувство, совершенно несвойственное нашим па

рижанкам, – нежную любовь к природе, к деревьям, ко всему,

что окружало ее с колыбели.

Добираюсь до Шапель. В предместье Сен-Дени, куда ни

глянь, всюду ружья, прислоненные к грязным крашеным сте

нам домов, поставленные под грубыми, поросшими мохом сво

дами ворот; у каждого, кто выпивает или закусывает у дверей

кабачка, между колен тоже стоит ружье. Рабочие в кожаных

фартуках щелкают ружейными затворами перед своими же

нами, а из боковой двери мэрии, потрясая ружьями, высыпает

толпа блузников.

По шоссе спешат в город последние запоздавшие жители

предместий: мужчина впрягся в тележку, женщина подталки

вает ее сзади. Тут же огромные повозки: спереди нагромож

дены бочки, посредине стоят корзины с домашней птицей, а

сзади свалены матрасы, покрытые одеялом, и постельные при

надлежности, на которых, скорчившись, кое-как примостились

женщины и дети.

Тянутся повозки, груженные зеленью окрестных огоро

дов, – ее нельзя оставлять врагу: возы капусты, тыквы, порея

медленно ползут под серым небом, прочерченным большим

оранжевым зигзагом. А на тротуарах и между колес повозок

плотной массой движутся переселенцы – мужчины и жен

щины, – нагруженные всем, что еще можно унести с поля, или

жалкими остатками скарба из пригородных жилищ. Я замечаю

совсем маленькую девочку, перекинувшую через плечо связан

ные бечевкой ботфорты; в другой руке она тащит старый позо

лоченный барометр.

29

Вечером возвращаюсь на Монмартр. Взбираюсь по крутым

подъемам и лестницам, напоминающим арабские города, по

диковинным улицам, кажущимся в ночном мраке почти фан

тастичными. Пожар, полыхающее в его отсветах небо, объятый

пламенем горизонт, все, чего ждало воображение от зрелища

горящих лесов, все, что жаждет увидеть толпа, топчущаяся

подле водопоя, – все это сводится теперь к жалкой линии

полупогасших фонарей на горизонте.

15 сентября.

На улице Ванн и во всем этом квартале, обшарпанном,

ободранном, кишащем детворой, озлобленные и удрученные

женщины кучками собрались у входных дверей и обсуждают

призыв, с которым парижские мэрии обратились ко всем здоро

вым мужчинам *, еще не вступившим в армию.

Подле строящегося дома каменщики убирают мусор, го

воря, что завтра они уже на работу не выйдут.

На внешних бульварах попадаются навстречу мобили, ко

торые несут выданные им желтые башмаки и одеяла; по

обеим сторонам бульвара, в дощатых загородках – ошалевшие

быки.

Двери Сената широко распахнуты, и взорам каждого, кто

входит внутрь здания, открывается торжественно-строгая меб

лировка опустевшего дворца: белая с позолотой и красной

обивкой, напоминающая театральную залу времен Первой им

перии, покинутую зрителями после выступления Тальма.

Под галереями Люксембургского дворца жужжание голо

сов: студенты с нетерпением ждут выпуска вечерних газет.

По дороге к Бюрти я прохожу за Конским рынком и вижу,

как люди в рабочих блузах читают газеты у газовых фонарей;

а через освещенные окна распивочных видно, как в заднем

помещении посетители, под руководством толстяка-хозяина,

учатся обращаться с ружьем.

У Бюрти д'Эрвильи рассказывает, что видел, как на улице

Тюренн из-под полы торгуют кроликами, потом очень мило и

остроумно подтрунивает над героизмом, который ему придется

проявить в будущем, и даже над собственными патриотиче

скими статьями. Вечное зубоскальство! Оно-то нас и губит, и я

горжусь тем, что первый сказал об этом.

Возвращаясь ночью домой, иду все время мимо батальонов

Национальной гвардии; солдаты, пока еще в штатском, направ

ляются, в сопровождении своих жен и детей, к крепостной

стене.

30

Пятница, 16 сентября.

Сегодня для развлечения объехал Париж по окружной же

лезной дороге.

Как занимательны эти мелькающие мимо и, точно пар, уле

тучивающиеся картины; за мраком туннеля несутся навстречу

ряды белых палаток, разъезженные дороги с движущимися по

ним пушками; берег реки с низеньким зубчатым бруствером,

сооруженным чуть ли не вчера; распивочные – столики со ста

канами, расставленные прямо под открытым небом, и новоис

печенные маркитантки в обшитых галуном юбках и кофтах —

зрелище, поминутно заслоняемое высокой насыпью, за которой

неизменно маячит на горизонте желтая крепостная стена с ма

ленькими силуэтами национальных гвардейцев.

На всем отпечаток войны, всюду трудятся, сняв куртки,

солдаты и рабочие, всюду патрулируют люди в штатском

платье; всюду горожане в кожаных нарукавниках обследуют

заводы и примыкающие к крепостной стене дома. И на

каждом шагу превосходные сюжеты для картин. Вот посреди

лесной поросли, на фоне лилового валежника и зеленой листвы,

выделяются синими пятнами рабочие блузы – это изготов

ляют туры и фашины. А там, на пригорке, среди древесных

стволов, примостились, словно повиснув в воздухе, походная

кухня и примитивные, точно у дикарей, постели саперов.

На станции Бель-Эр большое волнение. Служащие, возбуж

денно жестикулируя, рассказывают, что сейчас только задер

жан маршал Вайян, указывавший какому-то пруссаку на слабо

защищенные места укреплений. Они в ярости, что предатель

не был тут же на месте расстрелян. Опять «происки Питта и

Кобурга»! * В моменты большой опасности человеческая глу

пость доходит иной раз до чудовищных размеров.

Спускаюсь к бульвару Орнано. Под звуки горна проходит

мимо меня вооруженный лопатами отряд морской пехоты; он

мигом занимает казарму таможенников, и я с удовольствием

вижу, как тотчас же во всех окнах появляются бодрые и сме

лые лица, с глазами блестящими, точно морская волна на

солнце.

Я подымаюсь по Монмартру среди женщин, еле волочащих

ноги, согнувшихся под тяжестью овощей, по-мародерски со

бранных за городской стеной.

Пусть бы они уже пришли, пусть бы загремели пушки!

Ведь этому конца нет! Я чувствую себя, как человек, который

решился вырвать зуб и вдруг слышит от служанки дантиста:

31

«Господин доктор у себя в лаборатории на пятом этаже; он

занят там искусственной челюстью и не может отрываться от

работы».

Понедельник, 19 сентября.

Все утро гремит пушка *.

В одиннадцать часов я у ворот Пуан-дю-Жур. Под желез

нодорожным мостом женщины повисли на выступах недостро

енной стены с бойницами, взобрались на оставленные рабо

чими лестницы и со страхом прислушиваются к звукам, доно

сящимся со стороны Севрского моста; а внизу в это время

движутся уходящие на фронт батальоны мобильной гвардии,

с трудом прокладывая себе путь в толпе последних обитателей

extra muros 1 с тяжело нагруженными тележками и среди воз

вращающихся в город отрядов Национальной гвардии, смешан

ных с бандами дезертиров.

Солдат засыпают вопросами. Среди них есть пехотинцы из

46-й дивизии, по колено покрытые грязью, какой-то зуав с

ссадиной на лице. По их словам, они были отрезаны; своими

рассказами, своими перепуганными лицами, своим трусливым

видом они словно нарочно стремятся вызвать у людей смяте

ние и упадок духа.

Но несмотря на эти живые свидетельства отступления, бес

порядочного бегства и паники, солдаты мобильной гвардии,

ожидающие приказа выступать, хотя и бледны и несколько

растерянны – у их части еще нет командиров, – все же имеют

самый решительный и надежный вид. Две взволнованные мо

лоденькие женщины, стоящие подле меня, заявляют с милым

задором, что никто, по-видимому, не трусит.

В это время с присущей старым воинским частям военной

выправкой проходит мимо батальон муниципальной гвардии,

и один из офицеров, поравнявшись с мостом и заметив зуава

с ссадиной на лице, кричит толпе: «Задержите этого зуава!

Они нынче утром дали тягу!» И вскоре я вижу, как мобили

уже ведут зуава обратно, под огонь.

Возвращается батальон мобилей; у одного из солдат на

штык наколот прусский погон. Отчаянье, надежда и страх сме

няются поминутно на лицах окружающих, когда они слушают

рассказы солдат.

Вот проезжает повозка с тремя ранеными зуавами – видны

только их желтые лица, красные тюрбаны и часть ружейных

1 Вне стен ( лат. ); здесь: пригородов.

32

стволов. Вот подъехала карета, кучер требует, чтобы его ско

рей пропустили, а в глубине кареты можно разглядеть обши

тый галуном рукав человека, опирающегося на эфес сабли:

это раненый офицер.

Вокруг меня в лихорадочном нетерпении расхаживают сол

даты мобильной гвардии; они рвутся в бой, распевают «Мар

сельезу» и открывают пальбу в воздух, чтобы испробовать

свои патроны.

У себя дома я слышу далекий гул, прерываемый иногда

глухим пушечным выстрелом. На повозке, полной деревянных

носилок для раненых, проезжает у меня под окном солдат На

циональной гвардии.

Подхожу к Пуан-дю-Жур одновременно с возвращающейся

в город небольшой группой зуавов. Это все, говорят они, что

осталось от их отряда в две тысячи человек. А дальше какой-

то солдат мобильной гвардии рассказывает, что в Медонском

лесу до ста тысяч пруссаков, что корпус Винуа рассеялся,

как выпущенный из ружья заряд дроби. Говорит о бомбе, ра

зорвавшейся на двадцать два осколка подле одного из его то

варищей, о неустрашимости и безумной отваге неприятеля:

человек десять, не более, ринулись в атаку на весь его ба

тальон. И чувствуется, что этот солдат во власти безумного

страха, и все его истории – лишь галлюцинации, вызванные

паникой.

По дороге в Отейль, в вагоне, какой-то буржуа рассказы

вает мне, что его сын, здоровый двадцатилетний малый, помо

гал переносить раненых и с тех пор все время дрожит и плачет

и никак не может успокоиться.

Премилая картинка у ворот Нейи. В заторе, образованном