Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 53 страниц)

дила Саре Бернар все пути в Европу и той не осталось теперь

ничего другого, как совершать турне по экзотическим странам,

что только одной Дузе по плечу роль Фостен и, наконец, что

в этой женщине есть что-то от Декле с ее трогательной, наив

ной непосредственностью, которая сочетается со вспышками

темперамента, достойного Сары Бернар или Муне.

Уходя, он дает мне понять, что не пройдет и двух-трех лет,

как он станет директором Одеона. < . . . >

Четверг, 23 января.

<...> Вечером у Доде беседуем об эпидемии восхищения

Верленом, о фанатизме нынешнего молодого поколения, кото

рое готово провозгласить его первым поэтом века. Кто-то рас

сказывает о последней причуде Верлена: выкрасить все в своей

лачуге под золото – все, даже звонок.

623

Роденбах вспоминает, что недавно при нем Верлен пере

дал какие-то свои стихотворения Ванье, и последний спросил,

как будет называться сборник. «Посмертная книга»! – ответил

Верлен. И Роденбах добавляет: «Это его собственная судьба

говорила его голосом» *.

Пятница, 24 января.

< . . . > Жизнь, заполненная правкой корректуры «Хокусаи»,

ведением «Дневника», перечитыванием и правкой «Манетты

Саломон», поднимает меня над обыденным существованием и

погружает в какую-то лихорадку, не лишенную своей прелести.

Четверг, 30 января.

Сегодня, готовя литографию с моего портрета, Каррьер

говорил: «Своим ремеслом я овладел только с той минуты, как

сделал открытие, что контур любой вещи – это кривая линия,

ни в коем случае не прямая». И, рисуя на листке бумаги руку,

он добавляет: «Видите, тут должна быть такая же волнистая

линия, как если бы вы рисовали растение... И точно так же

нужно рисовать женщину, горизонт, – все, что угодно». <...>

Вторник, 4 февраля.

В сегодняшнем номере «Фигаро» г-н Эмиль Бэрр обращает

внимание публики на наскоки Бинга в «Ревю Бланш».

У меня сегодня завтракают супруги Мирбо.

Мирбо говорит о Родене, который будто бы преодолел физи

ческий и душевный упадок последних лет, снова принялся за

работу и создает совершенно необыкновенные вещи. И Мирбо

описывает, как скульптор показывал ему свои старые работы

и, видя, что Мирбо молчит, сказал: «Вы находите, что это хо

рошо, правда? А я нахожу, что это отвратительно!» Сейчас он,

по словам Мирбо, стал зачинателем новой школы ваяния —

стремится к такой лепке, при которой форма создается игрой

света и тени. < . . . >

Вечером я чувствую необходимость ответить «Фигаро» и

пишу Роде следующее письмо:

«Милостивый государь, прошу Вас опубликовать это письмо

в ответ на вчерашнюю статью г-на Бэрра.

Мне жаль, что г-н Бинг дал себя обокрасть г-ну Исима Хан-

сюро, который, получив от него деньги за собранные в Японии

документы о Хокусаи, вместо того чтобы передать ему ру-

624

кописи, сам издал их в двух книгах, ныне имеющихся на руках

у всех любителей японского искусства.

К сожалению, публикация этих документов давала г-ну

Хаяси, так же как и любому другому лицу, право перевести их.

Теперь же, если верить статье г-на Бинга, оказывается,

что моя книга есть не что иное, как перевод работы Исима

Хансюро. Нет, моя книга, о которой было объявлено еще в

1891 году и которая появится на следующей неделе, содержит

четыреста страниц, из них заимствованных в упомянутой

работе едва ли наберется страниц тридцать. Остальные триста

семьдесят страниц заполнены биографией Хокусаи, – кото

рую я первый взял из «Укиё-э» Кёдэна и опубликовал

еще в июне 1892 года в «Эко де Пари», – переводами много

численных предисловий к альбомам и книгам Хокусаи (из ко

торых до сих пор было напечатано только одно), углубленным

анализом рисунков и эстампов великого художника и, наконец,

самой полной библиографией альбомов и книг, составленной

Хаяси, который многие годы собирал материалы для этого на

учного труда.

Примите и пр.».

Написав это письмо, я, черт меня побери, несмотря на позд

ний час, отнес его к Доде, чтобы он через своего сына передал

письмо по назначению.

Я восхищаюсь самим собой – ведь мне скоро семьдесят че

тыре года; и все-таки я думаю, что буду очень счастлив, когда

со следующего года перестану публиковать что бы то ни было

и вступлю в период умиротворения духа, в коем пребывают на

склоне дней некоторые итальянцы – те, что проводят послед

ние годы своей жизни в горах, вознесясь, так сказать, над бур

лящей внизу активной жизнью.

Понедельник, 10 февраля.

Утром Порель пришел просить меня убрать первую сцену

пятой картины: сцена начинается с того, что с треском захло

пывается дверь, слышится женский крик, Кориолис находит на

табурете брошенную сорочку Манетты и рассказывает, что с

тех пор, как Манетта не позирует больше для художников, она

позирует для самой себя. Порель утверждает, что этот монолог

в начале действия убивает эффект монолога в конце – монолога

о смерти обезьяны. Тщетно я возражаю ему, что картина очень

короткая, недостаточно заполненная, что в любви Манетты к

своему телу и состоит своеобразие этой женщины и всего ро-

40

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

625

мана и что в пьесе необходимо на это указать. Он настаивает

на своем и наконец говорит: «Разумеется, будет сделано так,

как вы желаете». Но я отлично понимаю, что так сделано не

будет, а если я его заставлю, будет сделано так плохо, что мне

придется отказаться от своего требования.

Забавно, что в буржуазно-светских пьесах этот директор не

боится наготы и в «Кутилах» * раздел – прости его господь! —

женщин своей труппы почти догола! А в мою пьесу, где нагота

требуется с литературной и художественной точки зрения и

где натурщица предстает перед публикой в сорочке и юбке, мне

запрещается даже вставить рассказ о наготе Манетты, которая

своим гибким телом создает дивные статуи, живущие лишь

мгновение. < . . . >

Суббота, 15 февраля.

<...> В сущности, из-за несостоятельности Канде и чрез¬

мерной значительности, которую напускает на себя Галипо,

«Манетта Саломон» становится немного похожа на комедию,

на фарс, и критика будет рассматривать ее как водевиль, вы

шедший из-под пера бездарного писаки и проникнутый за

тхлым духом прошлого; этого не случилось бы, если бы рядом

с Галипо играл романтический любовник, пылкий актер соро

ковых годов.

В конце репетиции Порель сообщает мне, что премьера на¬

значена на 27 февраля.

Понедельник, 17 февраля.

Сегодня очень плохое впечатление от репетиции. Мейер

протестует против длинного монолога о посетителях выставки.

Галипо в полном ужасе от обезьяны и заявляет, что она сво

ими выкриками убьет монолог Канде о синагоге.

Роза Брюк в монологе о золотой монете отвратительна.

В довершение всего Kappe, приехавший в театр к последней

картине, находит, что Канде проводит свою сцену с чересчур

наигранным драматизмом, – и это действительно так.

По выходе из театра попадаю на Бульваре в гущу толпы,

одержимой животным весельем. Женщины в каком-то опьяне

нии бросают горстки конфетти в лица незнакомых мужчин и,

кажется, готовы позволить им любую вольность.

Ох уж этот карнавал! Мимолетное воскрешение давно забы

того обычая! А конфетти, да разве же это французское развле

чение, – развлечение цивилизованной нации!

626

Вторник, 25 февраля.

В душе сменяют друг друга сумасшедшая надежда и дурац

кое разочарование, и в памяти возникают обрывки каких-то

воспоминаний, которые находишь то возвышенными, то глу

пыми.

Садясь в вагон, покупаю «Эвенман», где нахожу уничто

жающий разнос гонкуризма; * по мнению автора статьи, у нас

нет никакого, совсем никакого таланта, а если и есть самая

ничтожная малость, то она будто бы целиком принадлежит

моему брату. Эта статья не застала меня врасплох, я ее ожи

дал.

Мне решительно не нравится, когда костюмы Гаварни

1830 года надеваются на людей 1860 года. Я нахожу, что, когда

время действия не отделено от нас по крайней мере столетием,

такого рода костюмы придают актерам карикатурный вид,

сходство с ряжеными на карнавале.

Последняя репетиция идет хорошо, я чувствую учащенное

биение пульса, и от этого нахожусь словно в легком опьянении,

как вдруг Порель, наклонившись ко мне, говорит: «Черт по

бери! Канде сорвал себе голос!» А я этого и не заметил.

Обед у Золя в честь Беэна, который не пришел, конечно,

из страха, что о нем напишут в газетах.

Когда я мыл руки в роскошной умывальной комнате Золя,

он сказал мне, что ему осталось написать только последнюю

главу «Рима» – дело каких-нибудь двух недель. Тогда он смо

жет целиком отдаться кампании, начатой им в «Фигаро» *.

«Это меня развлечет, – говорит он, – статья – это дело трех

часов... но я предпочитаю работать над каждой по два дня...

Я хочу снова заняться вопросом о молодых и сочинить что-ни

будь одновременно и смешное и смелое... Да, да, есть некото

рые люди, которых я хочу разругать, но... но... (В его глазах

появляется тревожный блеск.) Но следовало бы их разругать,

не называя имен, потому что, не правда ли, мой добрый друг,

назвать их – значит создать им рекламу». Что вы скажете об

этом памфлетисте нового типа, воюющем с анонимами, то есть

с пустотой?

За обедом, как обычно в этом доме, где вас всегда хотят

поразить чем-то новым, подают мясо кенгуру – оно похоже на

плохую косулю и уже ничем не лучше оленины; оно напоми

нает мне тощую конину времен Осады.

О, этот дом, не знающий уютного огонька в камине, дом,

где болят глаза от электрического освещения, где промерзаешь

40*

627

насквозь, оттого что двери распахнуты настежь, дабы можно

было видеть расставленные на лестнице саркофаги – сарко

фаги римских лавочников – и топорные барельефы, пригодные

разве что для украшения часовни в приюте для слепых!

Среда, 11 марта.

Маленький Жюлиа сообщил мне, что читал в «Меркюр де

Франс» манифест Гурмона *, где тот заявляет, что ему приходи

лось не раз критиковать Дюма и Золя, но что один из ста

риков, уж во всяком случае, пользуется уважением молодежи,

и этот старик – я. <...>

Вторник, 24 марта.

Что за ум у Метерлинка – взбитый, как пена! В «Сокро

вище смиренных» * уже не идеи, а лишь некий туман, некие

пары идей.

Среда, 25 марта.

Как это прекрасно: две магнолии, усыпанные огромными

белыми цветами, создающими молочный свет вокруг айвы,

стоящей между ними, которая так и пылает алыми цветочками!

Суббота, 28 марта.

Служащий Надара приносит серию фотографий, снятых им

с меня во время представления «Манетты Саломон».

Жорж Леконт приносит свою «Испанию» *, книгу с лест

ным посвящением мне за «прекрасный урок искусства и

жизни», который я преподал молодому поколению современных

писателей.

Гийом ведет со мной переговоры о маленьком томике, со

ставленном из четырех-пяти биографий, взятых в моей книге

«Несколько созданий нашего времени» *.

Наконец, вечером письмо, в котором Но извещает меня, что

хлопочет о разрешении сыграть в свой бенефис «Девку Элизу»,

с уплатой ей денег сразу после спектакля; и мысль о том, что

бедняга живет в беспросветной нужде, побуждает меня напи

сать резкое письмо Ажальберу, осуждающее Буржуа *, этого

министра-радикала, сутенера цензуры.

Понедельник, 6 апреля.

Утром вместе с небольшим пакетом получаю письмо, дати

рованное: Москва 18/31 марта. Пишет незнакомая русская

628

дама, она спрашивает, когда появится следующий том моего

«Дневника», и выражает свою признательность за удоволь

ствие, которое доставляют мои книги, за «приносимое ими

благо». Мало того, в качестве поздравительной пасхальной от

крытки она прислала мне небольшой рисунок, сделанный ру

кой ее дочери: вид на Кремль из большого окна ее гостиной —

Кремль весь в снегу, виднеющийся сквозь поставленные на по

доконник цветы.

Среди всех разносов, нападок, брани, клеветы, которыми

осыпают меня соотечественники, это милое выражение симпа

тии, пришедшее из чужой страны, – словно капля радости в

моей многострадальной литературной жизни.

Антуан приходит ко мне по поводу постановки «Девки

Элизы» в бенефис Но; он весьма отрицательно относится к

этой мысли, говорит, что дело серьезное, что следует приберечь

пьесу в интересах Ажальбера, которому позднее, при удачных

обстоятельствах, постановка могла бы принести и деньги и из

вестность. <...>

Воскресенье, 12 апреля.

Сегодня между завсегдатаями моего Чердака идет несколько

возбужденный разговор о статье Гийемо по поводу выдвиже

ния Доде в Академию * и одновременно об этом его путешест

вии в Италию, которое, как мне с самого начала казалось, он

предпринял, чтобы, оставаясь в тени, дать потихоньку созреть

делу.

Ренье, отлично информированный и, по-видимому, получаю

щий сведения от Эредиа, который, по-моему, является глаша

таем и распространителем брюнетьеровского плана, говорит

о какой-то очень сложной комбинации, которая позволила бы

пропустить выборы 21 мая и дала бы Доде уверенность, что

через три месяца он будет избран девятнадцатью голосами.

И, рассказывая об этом академическом заговоре, Ренье при

водит уничтожающие слова одного из правых, не простившего

«Королей в изгнании»:

– Вы, конечно, проголосуете за? – спросили его.

– Да.

– А почему?

– Потому, что в этот день он себя обесчестит.

Тут Роденбах восклицает: «А его письмо!.. Будь оно на

писано в молодости... но он написал его в сорокапятилетнем

возрасте, когда пора отдавать себе отчет в своих словах и по

ступках!»

629

Все собравшиеся сегодня у меня полны какого-то презри¬

тельного негодования: сдерживаться их заставляет лишь моя

дружба с Доде.

Да, дружба мешает мне говорить; но действительно, эти

выборы принесут ему лишь удовлетворение грошового тщесла

вия, а каких упреков в беспринципности будет это ему стоить

в будущем и к какому унижению человеческого достоинства

приведет это ничтожное возвышение!

О, бесспорно, втайне он жаждет этого мундира, этой неле

пой шпаги! Теперь я вспоминаю, как он был недоволен ин

тервью, в котором я заявил, что ни Доде, ни я не встанем по

перек дороги Золя на выборах в Академию. В другой раз, по

мнится, он уговаривал меня вступить в Академию, твердя, что

стоит мне молвить словечко... и что свое избрание он не мыс

лит без моего.

И к разочарованию, вызванному непомерным честолюбием

этого человека, примешивается грусть из-за сообщения в ут

реннем выпуске «Журналь» о том, что, находясь в Венеции, он

заболел.

Право же, я убежден, что ныне среди литераторов только

меня, меня одного не прельщают лавры академика.

Четверг, 16 апреля.

<...> У Бинга – выставка картин, рисунков, гравюр и

офортов Луи Леграна.

Самое интересное на этой выставке – гравюры, изображаю

щие танцовщиц, вернее, серия «Малютки из балета», где так

и видишь натруженные конечности, выпирающие суставы, пле

бейское сложение, простонародные физиономии, печать наслед

ственного алкоголизма на формах и линиях тела этих девочек,

занимающихся таким грациозным ремеслом, – и все это пере

дано в рисунке, в котором превосходно ощущается волшебная

игра сценического освещения; к сожалению, неровности бу

маги придают иногда этюдам Леграна сходство с дешевой ли

тографией.

Выставлено несколько весьма чувственных рисунков «Пе

решептывающиеся балерины», – тут мы видим блеск, сияние,

пылание, если можно так выразиться, нимбов, создаваемых

пачками, задранными над трико.

630

Что же касается рисунков Леграна, – то эта осовременен

ная религия, эти изображения некоего сына плотника, Jesus populo 1, просто-напросто дрянь.

Понедельник, 20 апреля.

<...> У Жуо выставка литографий Тулуз-Лотрека, и мне

все кажется, что карикатурно уродливая внешность этого го

мункулуса нашла свое отражение в каждом его рисунке. <...>

Пятница, 24 апреля.

<...> Как докучает мне всякая умственная деятельность

и какую радость я чувствую в глубине души при освободитель

ной мысли о том, что с будущего года притворюсь мертвым в

ожидании настоящей смерти.

Суббота, 23 мая.

Получил от Моргана каталог, в котором перечисляются не

которые современные книги с посвящениями; и, право, не дур

ная ирония: рядом с нашими двумя книгами, посвященными

Виктору Гюго, стоят «Трофеи» академика Эредиа с посвяще

нием госпоже Анне Сен-Сер!

Вторник, 26 мая.

День моего рождения, и выход в свет последнего тома

«Дневника», среди всех неприятностей, которые начались с

момента его публикации в «Эко» и будут еще продолжаться

и продолжаться.

Вот объяснение письма Форена. Описывая жизнь скульп

тора Шарпантье, я рассказал, что Форен некоторое время но

чевал с ним под мостами. А так как в настоящее время Форен

устраивает garden party 2 для блестящего общества, то можно

себе представить, в какое раздражение привело его напомина

ние об этом нищенском прошлом. Но письмо, в сущности, веж

ливое, и это дало мне возможность ответить ему следующим

образом:

Милостивый государь!

Я всегда отзывался о вас и о вашем таланте с симпатией.

И когда я отмечаю, что ваши произведения слишком жестоки

для нашего времени, то эту жестокость я отношу больше на

1 Простонародного Иисуса Христа ( лат. ) .

2 Приемы в саду ( англ. ) .

631

счет испорченности конца века, чем на счет особенностей ва

шей натуры. Если же я и сообщил некоторые сведения о вашей

бедности в юные годы, то никак не думал, что могу этим вас

задеть, ибо предал их гласности в то время, когда вы уже до

стигли занимаемого вами сейчас высокого положения. Но все

будет сделано так, как вы пожелаете, тем более что на этом

последнем томе заканчивается моя жизнь в литературе.

Примите, милостивый государь, выражение моего искрен

него уважения к вам как к художнику, которое, впрочем, я

уже высказал в своем «Дневнике».

Среда, 3 июня.

Получив посылку от Золя – его книгу «Рим», я ответил

вымученными поздравлениями и вместе с тем написал, что его

три тома «Лурд, Рим, Париж» скорее являются историческими

сочинениями, чем романами, и следовало сделать их откро

венно историческими, отбросив любовный эпизод, который в

книге, задуманной как высокое обобщение, неизбежно выгля

дит незначительным, и что для него, пожелавшего доказать, что

он может выйти за пределы «Ругон-Маккаров», это стало бы

средством полного обновления творчества. < . . . >

Пятница, 5 июня.

Вильдей, заглянувший ко мне на часок, говорит, что если

в мирное время правительство устанавливает налог на ренту

в четыре процента, то можно быть уверенным, что в военное

время оно бесстыдно обанкротится.

Суббота, 6 июня.

И сверх всех неприятностей, девятый том «Дневника», по

выражению Фаскеля, как будто «не собирается расходиться».

Воскресенье, 7 июня.

<...> Заговорили о том, что в книге Золя «Рим» 751 стра

ница, и я стал доказывать, что внимание французского чита

теля может держать в напряжении только такое произведение

литературы, объем которого не превышает 350 страниц; Бар-

рес соглашается со мной, говоря, что не может безоговорочно

восхищаться книгой Толстого «Война и мир», так же как и

романами Гете, потому что вначале они скучные и самое инте

ресное всегда приходится откладывать на завтра.

632

Леон, прервав Барреса, восклицает: «И это говорит человек,

который сам пишет книгу в шестьсот страниц!»

Когда я спрашиваю Барреса, что это за книга, он отвечает,

что это сочинение, охватывающее десятилетний период, будет

представлять собой историю буланжизма.

И так как он говорит, что в этой книге будет интрига, я за

мечаю, что следовало бы написать ее, как мемуары, положив

в основу то, что он видел, то, что он знает; в ответ он сыплет

туманными фразами, которые совершенно не объясняют, зачем

нужно романизировать подлинную историю.

– Ох, что вы, Баррес... шестьсот страниц... не может

быть! – бросает Ренье.

– Но видите ли... они еще не написаны.

С ним заводят разговор по поводу его статьи о Клемансо,

по поводу значения этой разносной статьи; и он произносит:

«Ба, через несколько лет, когда пройдет первая обида, постра

давший, надо полагать, не будет помнить зла... Ибо такой раз

нос, как мой, – это не более чем спор о значении человека, на

которого я нападаю... Обижаться можно лишь на статьи, напи

санные по-хамски».

Понедельник, 8 июня.

Встретил Рафаэлли, он говорит, что любит только такое ху

дожественное ремесло, где чувствуется работа пальцев, и что

ему противно английское художественное ремесло, где шли

фовка, скобление и т. п. делают человеческую руку настолько

неощутимой, что предмет кажется созданным одной лишь тех

никой.

Вторник, 9 июня.

Если Франция проявляет презрение к моему «Дневнику»,

то из-за границы я получаю свидетельства нежной симпатии:

например, портрет госпожи Джоконды де Анджели из Милана

с таким посвящением внизу: «Эдмону де Гонкур – самая без

вестная и самая восторженная из его поклонниц, огорченная

предисловием к девятому тому «Дневника». – Она имеет в

виду следующие мои слова в предисловии: «Девятый том

«Дневника» Гонкуров – последний, который я публикую при

жизни».

13 июня.

Сегодня заходил Тудуз, чтобы договориться о книге «Из

бранные страницы произведений Гонкуров», которую хочет

выпустить издатель Арман Колен.

633

Тудуз был свидетелем расстрела Мильера *, и вот, вкратце,

содержание его длинного рассказа.

Пятница на той неделе, когда версальцы вступили в Париж.

Туман, моросит дождик. Человек в рединготе, с открытой го

ловой, с подвернутыми, как у семинариста, волосами, спокойно

разговаривая, шагает между двумя офицерами, сопровождае

мыми взводом солдат. Приходят к Пантеону, человек поды

мается по ступеням, солдаты, войдя вовнутрь, остаются у ре

шетки, которая закрывается за ними. Краткая борьба – его

пытаются силой поставить на колени, а он сопротивляется и

наконец падает на одно колено. – И вот, расстегнув жилет, ра

зорвав рубаху, он подставляет грудь под пули и кричит: «Да

здравствует народ, да здравствует человечество!» Залп – и бе

лая рубаха становится красной. Затем последний выстрел, ко

торым его приканчивают, и стена за его спиной делается чер

ной, словно обугленной. Затем решетка отворяется, добрая

сотня людей бежит посмотреть на расстрелянного; один из лю

бопытных снимает с него сапоги.

Воскресенье, 14 июня.

<...> Брандес – маленькая голова, вздернутый нос, л и х о

радочно блестящие умные глаза, волосы о проседью, чем-то на

поминающие по своей окраске иглы дикобраза. Все тело у него

дергается, мысли обгоняют друг друга, речь льется неудержи

мым потоком, и при этом он очень комично путает женский и

мужской род французских слов.

Он забавно рассуждает о французском невежестве, насме

хается над тем, как нелепо преподносят парижской публике

писателей – его соотечественников, утверждает, что Ибсен —

это всего лишь школяр, ученик, вульгаризирующий средствами

романа и театра концепции некоего тамошнего философа *. За

тем, по поводу символизма, который ему приписывают, и по

поводу Женщины, которую кое-кто из этих одержимых моло

дых превращает в символ протестантства или католицизма,

Брандес заявляет, что он-то сам попросту влюбился в одну мо

лодую женщину, из плоти и крови, совершенно реальную, —

полюбил ее со всей стариковской нежностью и всеми иллю

зиями.

И вдруг он разражается гневом против переводов, с пеной

у рта доказывая, что произведения, написанные на каком-ни

будь определенном языке, непереводимы на другой язык, что

мы не можем получить ни малейшего представления о языке

634

Ибсена, так же как о языке Стриндберга – последнего он объ

являет человеком душевнобольным, но великим писателем.

Брандес – по речам его можно принять за социалиста, но

на самом деле он только скептик – временами испытывает к

буржуазии омерзение, которого не может скрыть; кричит, что

это прогнившая каста, что за каких-нибудь сто лет своего су

ществования она дошла до состояния агонии, тогда как дворян

ству, чтобы умереть, потребовались века.

И он очень интересно рассказывает о разных учрежденных

им на родине обществах, призванных дать образование людям

из народа, которые продолжают оставаться там крестьянами и

рабочими – не то что французский крестьянин или рабочий:

этот, едва вбив себе в голову крупицу школьных познаний,

уже считает, что правительство должно обеспечить ему место

служащего.

Брандес говорит, что шведский язык – самый музыкальный

из европейских языков после итальянского; по этому поводу

кто-то замечает, что Швеция дала нам многих певиц *.

КОММЕНТАРИИ

Год 1870

Стр. 7. ...любимую магнолию Шатобриана в Волчьей долине... —

Красную магнолию из коллекции редких растений императрицы Жозе

фины (супруги Наполеона I), подаренную ею Шатобриану в 1807 г, и

посаженную в его имении «Волчья долина».

...написал с него акварельный портрет. – См. иллюстр. к наст. изд.

т. 1, стр. 544.

Стр. 9. Моряк – семейное прозвище Эжена Лабий, родственника

Гонкуров.

Бар-на-Сене. – Здесь Э. Гонкур пробыл до августа и вернулся в

Париж вскоре после объявления войны.

Стр. 10. ...тревога перед надвигающейся большой войной... – На

следующий день, 19 июля 1870 г., правительство Наполеона III объя

вило войну Пруссии.

Стр. 11 ...путешествие по Франции... – Путешествие пешком по юж

ным областям Франции, завершившееся пребыванием в Алжире.

Корзинка – круглое огороженное пространство в центре бирже

вого зала, куда собравшиеся вокруг маклеры бросают фишки во время

биржевой игры.

...захвате двадцати пяти тысяч пленных... – 6 августа 1870 г.

французское правительство через посредство парижских биржевиков

распустило ложные слухи о мнимой победе маршала Мак-Магона в

первых сражениях с пруссаками (при Виссембурге 4 августа, и у

Верта и Форбаха 6 августа). Упомянутый выше прусский кронпринц

командовал армией, одержавшей победу в этих сражениях. К полу

ночи, когда из Меца, за подписью Наполеона III, пришла депеша об

отступлении французов и о необходимости объявить в столице осад

ное положение, охваченные негодованием парижане толпой ринулись к

бирже, требуя ее закрытия и избивая биржевиков.

639

Стр. 12. ...от которого зависит судьба Франции. – Это сражение

ожидалось в связи с приказом маршала Базена о концентрации войск

в Лотарингии (близ Меца). Однако по приказу Наполеона III и того

же Базена войска из Меца были эвакуированы.

...можно заметить приготовления к отъезду. — На 14 августа сообщ

ники Бланки наметили вооруженное восстание с целью свергнуть Им

перию. Высказывались предположения, что 15 августа (день рождения

Наполеона I, государственный праздник Второй империи) может ока

заться последним днем ее существования. Задуманное восстание не

удалось. Принцесса Матильда эмигрировала после революции 4 сен

тября, вернулась во Францию в 1872 г.

Стр. 13. ...Египту пришлось влезть в долги. – Согласно условиям

французской концессии по строительству Суэцкого канала, значитель

ная часть издержек падала на Египет, которому пришлось пойти на

кабальные внешние займы.

Стр. 14. ...все, что осталось от батальона, сражавшегося под коман

дой Мак-Магона. – После боев под Мецем (14—18 августа), где

была разбита армия Мак-Магона, и после неудачного похода на Мец

(23 августа).

...у Еревана... – у ресторатора, к которому во время Осады были

перенесены «обеды у Маньи».

Стр. 15. Гурон – герой философской повести Вольтера «Простодуш

ный» (1769).

«Естественная и социальная история одной семьи» в годы Второй

империи» – подзаголовок серии «Ругон-Маккары» (1871—1893), в ко

торую вылился замысел Золя; состоит из двадцати романов.

Стр. 16. «Прекрасная садовница» – название, закрепившееся за

картиной Рафаэля «Мадонна садовница».

«Антиопа»– картина Корреджо (в действительности изображает не

Антиопу и Юпитера, а нимфу и сатира).

Стр. 17. ...о поражении Мак-Магона и взятии в плен императора! —

По получении 3 сентября депеши Наполеона III правительство вынуж

дено было сообщить народу Франции о Седанской катастрофе – раз

громе генерала Мак-Магона в сражении под Седаном (1 сентября) и

капитуляции французской армии, во главе с императором сдавшейся

в плен немецким войскам (2 сентября 1870 г.).

«Долой Империю! Да здравствует Трошю!» – Вечером 3 сентября

1870 г. мощные манифестации парижских рабочих с требованием ни

звержения Империи и установления республики направились к Бур-

бонскому дворцу, где на заседании Законодательного корпуса в тот же

день левая фракция выдвинула на пост главы нового правительства

кандидатуру орлеаниста Трошю, – буржуазные депутаты рассчитывали

таким путем создать видимость радикальных преобразований без уста-

640

новления республики. Бонапартистское большинство отклонило канди

датуру Трошю, и заседание было отложено.

Вот как выглядит... здание палаты депутатов. — Бурбонский дворец, где 4 сентября 1870 г. снова заседал Законодательный корпус, был в

1 ч. 30 м. дня захвачен народными массами во главе с парижскими ра

бочими; прорвав охрану, почти не оказавшую сопротивления, и ворвав

шись в кулуары здания Законодательного корпуса, народ объявил Им

перию низложенной и провозгласил республику. Это была «революция

4 сентября».

Стр. 18. Тюркос – пехотинец в частях французских войск, сформи

рованных из алжирцев.

Часы па Ратуше показывают половину шестого. – К четырем ча

сам дня 4 сентября народ хлынул к зданию Ратуши, где, по провока

ционным уверениям Гамбетты и Фавра, должно было произойти офи

циальное провозглашение республики. В действительности же лидеры

буржуазных республиканцев ценой любого обмана хотели оттянуть

этот момент и, опасаясь кровавых столкновений, освободить палату от

революционной массы.

Стр. 19. ...бюллетени плебисцита 8 мая... – Неиспользованные бюл

летени майского плебисцита 1870 г., проведенного правительством На

полеона III по вопросу о «либеральных изменениях в конституции»,

принятых 20 апреля 1870 г.

...Рошфора, ...как будущего спасителя Франции... – Рошфор, только

что освобожденный из атакованной рабочими тюрьмы Сен-Пелажи, по

явился перед народом, повязанный красным шарфом, и был внесен в

Ратушу на руках толпы; имя его как ярого антибонапартиста фигури

ровало в списке нового, революционного правительства, подготовлен

ном бланкистами и якобинцами. Однако он предпочел пойти во времен

ное правительство, предложенное буржуазными республиканцами, —

«правительство Национальной обороны» во главе с реакционным гене

ралом Трошю.

Стр. 20. ...со времен маршала Даву... войн Палатината... – Под

командованием маршала Даву войска Наполеона I заняли немецкие

земли после сражений при Аустерлице (1805) и Ауэрштадте (1806).

Палатинат – название Рейнской области, граничащей с Францией; в

1687—1688 гг. был подвергнут жесточайшим разрушениям войсками

Людовика XIV.

Стр. 21. ...комитету, в котором он председательствует... – Во

время осады Парижа Бертело возглавлял Научный комитет обо

роны, занимавшийся главным образом вопросами изготовления нового

оружия.

Стр. 23. ...небо, как на картине Декана... — Речь идет о большом

полотне Декана «Поражение кимвров».

41

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2