Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 53 страниц)

ченного чувства музыки и живописи. Звук, тон – такие неуло

вимые вещи! Что же касается живописи, то чувство, дух, непо

средственность, честность – это все чепуха, выдуманная Тье-

рами, Гизо, Тэнами и всеми этими профессорами живописи,

которые не способны отличить самую жалкую копию от ориги

нала. Вся живопись – это только умелый подбор тонов и кра

сота самой фактуры.

524

Воскресенье, 12 июля.

Нынче утром, когда мы сидели на скамеечке в глубине ма

ленькой аллеи, затерявшейся в яблоневом саду, Доде признался

мне, что обдумал полностью два романа *, каждый в триста

страниц.

Один из них – это история Бэло, или последствия развода.

Он мне рассказал первую главу, весьма занятную, – о свидании

двух дочерей с отцом, который по-прежнему относится к ним

как к дочерям, но уже больше не является мужем их матери.

Наученные матерью, девочки устраивают отцу сцены на манер

взрослых женщин, чтобы выудить у него деньги.

Другой – это проникнутая горечью книга о современной

молодежи, в ней есть эпизод, взятый из жизни Бринн'Гоба-

ста; герой романа, который должен быть опорой семьи, но на

самом деле совсем не способен играть такую роль, списан с этого

сына самоубийцы, которому отец, перед тем как покончить с

собой, поручил заботу о семье.

Доде говорит, что работает над обоими романами одновре

менно, находя в одном из них отдых от другого.

Четверг, 23 июля.

< . . . > Во время предобеденной прогулки Роден говорит мне,

как он восхищается яванскими танцовщицами; он сделал с них

наброски, беглые наброски, недостаточно ярко передающие их

экзотизм, и потому словно перекликающиеся с античностью.

Он говорит также о своих зарисовках японской деревни, пере

несенной в Лондон, где были, между прочим, и японские тан

цовщицы. Роден считает, что в наших танцах слишком много

прыжков, резкости, тогда как танцы Востока – это ряд перехо

дящих друг в друга извивающихся и волнообразных движений.

После обеда мы возвращаемся к нашей беседе, и я говорю

Родену, что глаз древнего и современного европейца был и

остается более чувствительным к линии, чем к цвету; в качестве

примера я привел этрусские вазы, вся красота которых соз

дается очертаниями изображенных на них фигур, тогда как в

керамике Китая и Японии красоту создают прежде всего кра

сочные цветовые пятна. < . . . >

Воскресенье, 9 августа.

Работаю над сатирическим водевилем *, хотя и не знаю, по

лучится ли из этого что-нибудь изящное или же просто какая-

525

нибудь банальная штучка. Как бы то ни было – это всего

лишь первый набросок, а чтобы вещь получилась хорошей,

нужно ее отрабатывать и отрабатывать.

Пятница, 11 сентября.

В литературных спорах наших дней еще не было сказано, —

мне кажется, я говорил это по поводу Флобера, – что великий

талант в литературе состоит в умении создавать на бумаге су

щества, которые занимали бы такое же место в памяти людей,

как и существа, создаваемые богом и живущие настоящей

жизнью на земле. Только такой акт творения сообщает бес

смертие книгам – древним и современным в равной мере. А де

каденты, символисты и прочие могут делать свои писания

сколько угодно благозвучными, но никогда еще в своих книгах

они не вывели ни одного такого существа, о котором я здесь

говорю, будь то даже второстепенный или третьестепенный пер

сонаж. < . . . >

Воскресенье, 1 ноября.

Доде говорил, что было бы интересно написать книгу о дет

стве и юности людей, всплывших на поверхность общества. Его

поразило, сказал он, сходство его собственного бурного детства

с детством Байрона, о котором он читал у Тэна. В связи с этим

он выразил сожаление, что написал своего «Малыша» тогда,

когда он его написал, то есть в то время, когда он еще не умел

видеть. И я ему посоветовал написать книгу заново, как если бы

та, первая, не существовала вовсе. В самом деле, было бы ин

тересно сравнить эти две книги: одну, написанную автором,

еще не овладевшим умением наблюдать, и другую, созданную

им же в ту пору, когда это умение наблюдать превратилось уже

в тончайшую проницательность.

Вторник, 3 ноября.

По-прежнему ночи без сна, по-прежнему ощущение, будто

с одной стороны тела ободрана кожа, а внутри – время от вре

мени стреляющая боль, похожая на одновременные жалящие

уколы двух-трех пиявок.

Суббота, 7 ноября.

До опытов импрессионизма все школы живописи в Европе

отличались темным колоритом, – все, за исключением француз

ской живописи XVIII века; и я убежден, что светлые, молоч

ные тона французских мастеров, похожие на тона гобеленов,

526

возникли под влиянием этого прикладного искусства, объяс

няются его особыми требованиями, тем, что наши мастера той

эпохи привыкли половину времени работать на мануфактуры

Бове и Севра.

Суббота, 14 ноября.

Я снова засел за книгу о танцовщице Гимар и работаю над

ней, насколько позволяет мне мое болезненное состояние. Увле

кательное это занятие – воссоздавать людей, некогда сущест

вовавших, вот так, по кусочкам, беря материал отовсюду. Вчера

я был в библиотеке Оперы. Завтра отправляюсь к нотариусу,

преемнику нотариуса Гимар, за копией брачного контракта ба

лерины. Как-нибудь еще я пойду к Грульту, получить опи

сание портрета балерины в образе Терпсихоры, который был

сделан Фрагонаром в ее особняке на Шоссе-д'Антен. В другой

день я выберусь в Пантен, мне нужно отыскать то, что могло

еще остаться от здания, где помещался эротический театр * Ги-

мар; когда-нибудь я схожу и к господину Приэр де Бленвилье,

если он только еще жив, чтобы изучить редчайший эстамп

«Концерта втроем».

Среда, 16 декабря.

<...> Анекдот об американских вкусах. Лет пятнадцать

тому назад Хэвиленд купил картину Милле за тысячу пятьсот

франков. На следующий день он приносит ее назад, говоря:

«Я куплю у вас эту картину, когда она будет стоить десять ты

сяч франков».

Понедельник, 21 декабря.

Мне кажется, что никогда еще я не чувствовал в голове и

во всем теле такой слабости – она кажется уже предсмертной.

Однако сегодня я чувствую себя лучше, и вместе с этим улуч

шением в сознании моем ожили всевозможные планы, дела,

которые надо сделать в будущем, все то, о чем я уже и не ду

мал в последние дни.

ГОД 1 8 9 2

Вторник, 5 января.

Совершенно неожиданное письмо от Маньяра, главного ре

дактора того самого «Фигаро», который всегда был так вражде

бен ко мне. В этом письме, очень любезном, Маньяр предлагает

мне стать преемником Вольфа, то есть возглавить отдел искус

ства, гарантируя полную независимость мысли и свободу дей

ствий. Я отказался... Но не могу не думать о том, сколько лю

дей оказалось бы у моих ног, согласись я на это предложение,

каким уважением был бы я окружен в доме принцессы, нако

нец, как легко я нашел бы издателей, которые создали бы шум

ный успех «Дому художника», «Госпоже Жервезе» и т. д.

и т. д.

Четверг, 7 января.

< . . . > Званый обед у Доде. Были Шельхер, Локруа, супруги

Симон, Коппе. Положительно, в этом Жюле Симоне есть свое

очарование: прелесть какой-то особой тонкости мысли и мягко

сти речи. Что же касается Коппе, то это просто поразительный

озорник, – весь вечер фейерверк уморительных дурачеств, гру

бых и в то же время изящных и тонких. Да, Коппе – типич

ный парижский зубоскал века шутки, владеющий нашей мане

рой речи со всеми ее замечательными особенностями: скрытым

смыслом, едва начатыми фразами, оборванными иронической

гримасой, забавными намеками на события и факты, известные

лишь в отборной, болезненно-изощренной интеллектуальной

среде.

Суббота, 9 января.

Мопассан – пусть это замечательный novelliere 1, очарова

тельный рассказчик, но стилист или большой писатель – нет,

пет и нет!

1 Рассказчик ( итал. ) .

528

Воскресенье, 10 января.

< . . . > Доде повел себя очень мило и очень по-дружески, он

постарался заинтересовать Конена моей пьесой, и тот в четверг

спросил его: «Что же вы не дадите мне прочитать пьесу Гон

кура?» * И заговорил о том, чтобы поставить мою пьесу вместе

с пьесой Доде в момент, когда публика начнет остывать. Такая

постановка мне совершенно не нравится. Не знаю, что де

лать. Я собирался, не дожидаясь решения палаты о цензуре,

передать пьесу Антуану. Впрочем, посмотрим.

Когда я уже собирался уходить вместе с молодоженами,

Доде стал читать нам третий акт «Лгуньи» *. Он очень доволен

своей пьесой как драматическим произведением, и еще перед

обедом, в фиакре, так пересказал мне ее, что у меня создалось

впечатление очень сильной вещи. И что же, при чтении я был

разочарован... Почему? Думаю, потому, что весь драматизм дей

ствия строится на чувствах, лишенных правды, на самоубий

стве, которое, по сути дела, является авторской выдумкой и про

тиворечит характеру лгуньи.

Четверг, 21 января.

«Я не ощущаю связи, – говорил я сегодня вечером у Доде, —

не ощущаю связи с человечеством, когда его описывают писа

тели, не являющиеся моими современниками... Мне чуждо че

ловечество Шекспира, но мне близко человечество Бальзака...

По сути дела, Шекспир – величайший романтик, его персо

нажи живут в мире, приподнятом над действительностью». И я

добавил, относительно Бальзака, что рассматриваю его как ве

личайшего творца человеческих образов, как могучего распро

странителя идей, но что вместе с тем я должен заявить: читая

его, этого же самого Бальзака, я порой испытываю ощущение,

что передо мной дешевое чтиво для широкой публики, потому

что Бальзак не был ни стилистом, ни тем, кого принято назы

вать мастером в литературе. < . . . >

Вторник, 24 января.

<...> Нет, у Гаварни в его подписях к карикатурам мы не

найдем ни жестокости, ни бессердечия; скептические изрече

ния Вирелока смягчаются добродушной и вместе с тем бла

городной философией. Да, творения Гаварни заставляют нас

внутренне улыбаться, от них не стынет кровь в жилах, не

пробегают мурашки по спине, как от кладбищенского юмора

Форена... Право, слишком много, слишком много злобы пако-

34 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

529

пилось ныне в этом мире – в писателях, в молодежи, в полити

ческих деятелях, и о чем же другом говорит наш век, как не

о закате целого общества?

Де Бонньер будто бы признался Доде, что статья, которую

он напечатал против меня в «Фигаро», вызвана тем, что, как

ему передали, я назвал его жену дурой набитой. Да, уж что-

что, а этих слов я отрицать не могу!

Четверг, 28 января.

Сегодня утром, разыскивая в «Эко де Пари» объявление о

пьесе «Долой прогресс!», нежданно-негаданно натыкаюсь на

объявление о пятнадцати представлениях в Одеоне «Жермини

Ласерте». А в полдень получаю письмо от одного испанского

издателя, который хочет купить у меня право на перевод

«Женщины в XVIII веке». Эта лавина счастливых событий (по

завчера, вдобавок, моя пьеса принята в театре Жимназ), пугает

меня. Боюсь, как бы вдруг не грянул гром! <...>

Воскресенье, 14 февраля.

Сейчас все литераторы, самые различные по характеру та

ланта, утверждают, что ведут свою родословную от Флобера...

Ах, будь он жив, как бы они скрывали это так называемое род

ство! < . . . >

Понедельник, 22 февраля.

<...> Вчера получил письмо из Иокогамы. Некий француз

поздравляет меня с выходом «Утамаро» и далее пишет: «Ко

гда мне было пятнадцать лет, я прочел «Сестру Филомену» и

решил стать врачом. Впоследствии я прочитал «Дом худож

ника» и уехал в Японию. Короче говоря, подобно звезде, кото

рая, сама того не зная, указывает путь моряку, Вы оказали

решающее влияние на всю мою жизнь... И, как говорили в ста

ринных пьесах, «я предан Вам душой и телом!». Он добавляет,

что знает японский язык и полностью отдает себя в мое распо

ряжение *. <...>

Вторник, 1 марта.

<...> Вечером, когда у меня было отвратительное настрое

ние, – записка от Доде, в которой сообщается, что несколько

минут назад от него ушел Порель и что через два дня начнут

репетировать «Жермини Ласерте»... Неужели рухнет и эта на

дежда?

530

Пятница, 18 марта.

Сегодня, в тот час, когда день незаметно переходит в вечер,

я не стал зажигать лампу; и в печальных сумерках, беспрепят

ственно заполнивших мой рабочий кабинет, мысль моя обрати

лась к прошлому, к навсегда ушедшим дорогим существам;

мало-помалу в свете почти угасшего камина передо мной воз

ник образ отца, которого я лишился двенадцати лет, возник

точно призрачно-смутное, бледно-зыбкое отражение в зеркале

пастели, висящей у вас за спиной.

И перед затуманенным взором моей памяти всплыла высо

кая фигура, худощавое лицо с большим тонким носом и узкими

висячими бакенбардами, живые темные глаза, искрящиеся

умом, – черносливины господина Гонкура, как их называли

у нас; низко подстриженные волосы, словно колосья, прикры

вающие семь борозд – напоминание о семи сабельных ударах,

полученных молодым лейтенантом в бою под Порденоном *.

Усталое, нервное, но все еще молодое лицо; в его чертах скво

зит та же мужественная энергия, что и на воинственных физио

номиях, которые запечатлела резкими мазками на негрунто-

ванном холсте кисть художника Гро.

Я снова вижу, как, проглядев газеты, он выходит из старой

читальни, той, что и сейчас еще существует в проезде Оперы,

и своим четким военным шагом часами прогуливается по Италь

янскому бульвару, от улицы Друо до улицы Лаффит, в обще

стве двух-трех таких же статных ветеранов, с ленточками По

четного легиона в петлицах длинных наполеоновских сюртуков;

как через каждые двадцать шагов они останавливаются посреди

тротуара и оживленно беседуют, подкрепляя свои слова разма

шистыми жестами кавалерийского офицера, ведущего за со

бой эскадрон.

Я снова вижу его в салоне барышень де Вильдей, дочерей

министра Людовика XVI, старых родственниц моей матери, в

этом огромном холодном зале с простою гладкой панелью вдоль

стен, с редкостной мебелью, одетой в чехлы (на спинке какого-

нибудь стула непременно висел забытый ридикюль одной из

сестер), с жалкими увядшими цветами в прямоугольных жар

диньерках с дюнкерками, хранящими предметы легитимистско

го искусства. Я вижу его в этом салоне, так похожем на салон

герцогини Ангулемской: он стоит, прислонившись к камину, и

вдруг, прищурив свои озорные черные глаза, в которых светится

ирония, нарушает вековую скуку торжественного зала таким

словцом, что высохшие скелеты старых барышень, облеченные

34*

531

в платья цвета мертвых листьев и кака дофина, трясутся от

смеха.

Я вижу его в Бреваннах, в департаменте Верхняя Марна,

там, где протекало каждое лето моего детства: июльским или

августовским солнечным утром он широко шагает по полям, а я

едва поспеваю за ним своими маленькими ножками; он шагает,

помахивая тычиной, вырванной в каком-то винограднике, и ве

дет меня напиться к «Источнику любви» – ручейку, который

вьется среди лугов, усеянных маргаритками, и несет водолюбам

чудесную ключевую воду, по мнению моего отца, ни в чем не

уступающую acqua felice 1 римских источников.

Иногда вместо тычины с ним ружье, небрежно закинутое на

плечо, но ни собаки, ни ягдташа; я вижу, как он вдруг прице

ливается во что-то неразличимое для моих близоруких глаз —

заяц падает как подкошенный, и отец дает мне его нести.

А еще я вижу его в Бреваннах, во время сбора фруктов:

из чердачного окна он бомбардирует яблоками мальчишек, сбе

жавшихся со всей деревни в наш двор; он всех их окрестил

смешными прозвищами, они мечутся, толкаются, дерутся из-за

летящих в них «снарядов», и эта потешная война в миниатюре

забавляет отца, видимо напоминая ему былое.

И еще я вижу его... нет, напрасно я напрягаю память, я не

в силах припомнить, каким он был в тот день... Я вижу только

простыню и руку на ней, безжизненную, невероятно исхудав

шую руку, которую мне велели поцеловать. А потом, когда я

вернулся к себе, в пансион Губо, – сон, похожий на кошмар:

с такой ясностью, что трудно было понять, сон это или явь, мне

привиделась моя тетушка г-жа де Курмон, умная женщина, с

которой впоследствии я списал госпожу Жервезе, женщина,

с малых лет привившая мне любовь к изящному, и она сказала:

«Эдмон, твой отец не протянет и трех дней».

Это было в ночь на воскресенье, а во вторник вечером за

мной приехали, чтобы отвезти на похороны отца.

Мама... ее мне легче вспомнить, потому что на камине стоит

ее миниатюра, относящаяся к 1829 году, году ее замужества;

этот портрет я и держу сейчас в руках.

Открытое лицо, небесно-голубые глаза, очень маленький и

серьезный рот, завитые спиралью локоны русых волос, на шее

тройная нитка жемчуга, платье из белой кисеи в блестящую

полоску и голубые – под цвет глаз – пояс, браслеты и лента в

волосах.

1 Благодатной влаге ( итал. ) .

532

Бедная мама! Несчастная, страдальческая жизнь! Лишиться

двух дочурок, быть женой человека, потерявшего здоровье в

русском походе, который он проделал от начала до конца с пере

ломленной правой рукой, человека, всю жизнь страдавшего от

старых ран и в то же время чувствовавшего себя еще совсем

молодым, исполненного отваги и постоянно раздраженного мыс

лью, что ему уже не вернуться в строй, не быть адъютантом

короля, как его товарищи Дудето и Рюминьи, не участвовать

в африканских кампаниях... Потом овдоветь, остаться с клочком

земли и едва окупавшими себя фермами. И быть точно пр окля

той во всех разумных начинаниях матери семейства, заботя

щейся о будущем своих детей, терпеть неудачи в делах и терять

на них все сбережения, добытые ценой самоотверженной эко

номии!

И я снова вижу доброе и печальное лицо моей матери, вижу,

как в нескольких случаях менялось его выражение – это не

может быть передано в портрете, и неизвестно каким образом

сохраняется в нашей памяти, – отпечаток дорогого нам суще

ства в определенный день и час его жизни.

Да, я снова вижу ее доброе и печальное лицо, каким оно

было однажды в моем детстве, когда, очень ослабевший после

коклюша, от которого меня плохо лечили, я лежал в ее боль

шой постели, а она склонилась надо мной вместе со своим бра

том Арманом, так что рядом с маминой головой я видел его

красивую голову, милую курчавую голову старого гусара, – в

наших семьях почти все были солдаты, – и вдруг, откинув про

стыню, прикрывавшую мое жалкое, исхудавшее, как скелет,

тельце – я тогда ничего не понял, – она разрыдалась на груди

у брата.

Я снова вижу ее, мою маму, в последний день масленицы

на празднике, который она каждый год устраивала для своих

детей и их маленьких друзей, когда целый крохотный народец

Пьеретт, Пастушек, Продавщиц устриц, Гвардейцев, Арлекинов,

Матросов, Турок заполнял шумным весельем тихую квартиру

на улице Капуцинок. Только в этот день, когда детский карна

вал водил вокруг нее хоровод, заражая ее своей радостью, лицо

ее светлело и так прелестно сияло!

Я вижу мою маму в те годы, когда она оставила общество и

все вечера просиживала дома, взяв на себя роль нежного на

ставника моего брата. Я вижу ее в спальне – такой чинной, со

старой фамильной мебелью и стенными часами в стиле ампир, —

вижу, как она сидит там, прислонившись к спинке маленького

кресла, а напротив мой брат, взгромоздившись на толщенный

533

словарь, который всегда подкладывали под него, пока он не под

рос, делает уроки за старым секретером красного дерева, скры

вающим его почти с головой. Мама взяла было в руки книгу или

вышивание, но скоро роняет их на колени и погружается в

мечтательное созерцание своего прекрасного дитяти, своего

маленького лауреата Главного конкурса, своего кумира, этого

ребенка, который вносил радость и оживление в дома всех на

ших друзей, когда она приводила его к ним, и составлял ее ве

личайшую гордость.

Наконец, я вижу мою бедную маму в замке Маньи, на

смертном одре, в ту минуту, когда на парадной лестнице еще не

смолк шум от грубых башмаков деревенского кюре, только что

причастившего мою мать. Я вижу, как, не в силах говорить, она

вкладывает в мою руку руку брата и смотрит на нас незабывае

мым взглядом матери, терзаемой мучительной тревогой за

судьбу незрелого юноши, которого она оставляет на пороге

жизни полновластным хозяином своих страстей, не успев устро

ить его будущего.

Среда, 6 апреля.

Решительно, Лоти – жалкий трус! Он показал себя таким

задолизом по отношению к Академии с ее дурацкими антипа

тиями, что это превосходит всякое воображение.

Как так? Человек, аитиакадемический талант которого по

методам наблюдения и по стилю полностью принадлежит нам,

этот человек из кожи вон лезет, лишь бы понравиться Акаде

мии, и с лакейской угодливостью громит своих отцов и собра

тьев по литературе *.

Ах, на его месте я бы составил неплохую речь во славу

Бальзака, Флобера и их единомышленников... Ему бы не дали

произнести эту речь? Ну что ж, я бы напечатал ее и пригрозил

бы Академии отставкой, я гордо заявил бы, что, избрав меня

академиком, она не получила права навязывать мне чужие

взгляды... И я убежден, что поднялся бы такой вопль в печати

и в обществе, что Академия, трусливая по самой своей природе,

как и все корпорации, учрежденные сверху, была бы вынуждена

уступить.

Но, конечно, нечего было и ждать такого поведения от этого

холуя румынских королев * и «Ревю Нувель».

А чего стоят «нравственные идеалы» этого писателя, если в

первом же его романе роль любовницы играет мужчина и,

собственно говоря, во всех своих произведениях он только и

534

делает, что воспевает проституток, выходящих на панель под

кокосовыми пальмами.

Итак, прочитав разбор его речи в вечерней газете, разъярен

ный, я прихожу к Доде; и поскольку я изъясняюсь с некоторым

негодованием, г-жа Доде, с высоты свойственного ей всепро

щения, принимается меня уверять, что Лоти – это дитя, само

не ведающее, что творит; я отвечаю, что благородный поступок

может быть непроизвольным и поэтому неосознанным, но под

лость всегда совершается с заранее обдуманным намерением.

Воскресенье, 17 апреля.

Пасхальное воскресенье.

На днях г-жа Роденбах рассказывала мне, что недавно ее

муж читал лекции в Бельгии, и, так как ей грустно было в дни

его отсутствия обедать в одиночестве, она отправилась пообе

дать в «Family-Hotel» 1 на Елисейских полях, где живет

англичанка, ее подруга, кажется, дочь директора «Стандарта».

Еще шла «Жермини Ласерте», и разговор коснулся этой пьесы.

Священник, сидевший за общим столом, вдруг воскликнул:

«С огромным удовольствием посмотрел бы пьесу, но мне это за

прещает моя сутана... Однако должен признаться, что я никогда

не мог решиться запретить чтение романа моей пастве». <...>

Понедельник, 25 апреля.

Повторяю, в настоящее время я не способен больше

увлечься чтением романа, даже очень хорошего романа, и мне

надо сделать над собой усилие, чтобы дочитать его до конца.

Да, теперь мне как-то неприятен художественный вымысел,

мне нравятся только исторические сочинения, мемуары, и я

даже считаю, что в романе, построенном на жизненной правде,

правда искажается самой формой произведения. <...>

Суббота, 7 мая.

< . . . > Оттуда иду обедать к Пьеру Гаварни.

«Да. Коро никогда не прибегал к зеленой краске... Он полу

чал свои зеленые тона, смешивая желтые краски с берлинской

лазурью, с голубой минеральной... и я это вам сейчас неопро

вержимо докажу».

1 «Семейную гостиницу» ( англ. ) .

535

Так говорит старый художник Деко, друг Коро, живущий в

доме у Гаварни; через несколько минут он приносит блузу,

которую Коро надевал во время работы: это два вылинявших,

когда-то синих, кухонных фартука, сшитые вместе, а сзади,

взамен прожженного у печки края блузы, – ярко-синяя заплата

из новой ткани... В самом деле, блуза испещрена бледными

пятнами всех цветов, кроме зеленого.

Вместе с блузой Деко принес сверху и свой эскиз, изобра

жающий старика Коро в этой самой блузе за работой на лоне

природы; со своими взлохмаченными седыми волосами на не

покрытой голове, здоровым цветом лица человека, живущего

на свежем воздухе, и изогнутой трубкой во рту Коро выглядит

на этом эскизе как старый нормандский крестьянин.

И Деко приводит нам правила, которыми пользовался ста

рик Коро, чтобы создавать шедевры лицом к лицу с природой:

«Сесть в хорошем месте, – так учил его наставник Бер-

тен, – уяснить себе главные линии, найти самое для тебя важ

ное и, – продолжал он, прикасаясь попеременно то к голове, то

к сердцу, – класть на полотно то, что у тебя есть и тут и

там».

Деко добавляет: «Это был художник утра, а не полудня; он

не мог работать при ярком солнечном свете и говорил: «Моя

стихия не краски, а гармония!»

«Представьте себе, – продолжает Деко, – что до сорокапяти-

летнего возраста Коро жил на положении малого ребенка в доме

своего отца, который совершенно не верил в его талант. Од

нажды в доме Коро обедал Франсэ, когда обед кончился и

Франсэ собирался уходить, Коро-старший сказал, что проводит

гостя; Коро-сын собрался было тоже, но отец знаком приказал

ему остаться. На улице Коро-отец спросил: «Скажите, господин

Франсэ, у моего сына в самом деле есть талант?» – «То есть

как, – изумился Франсэ, – ведь это же мой учитель!»

Воскресенье, 8 мая.

Мистическое помешательство, охватившее Францию, про

явилось в этом году даже в дамских прическах: натурщицы и

любовницы художников появляются на вернисажах в гладких

бандо, как у богородицы, или убирают волосы, подражая ста

ринным примитивам.

Роденбах считает, что через некоторое время большое место

в литературе займет поэтизация промышленности, и очень крас

норечиво говорит о сосредоточенных движениях рабочего, о том,

536

что его работа у машины подобна священнодействию, наконец,

о поэтическом осмыслении промышленного труда, идущем го

раздо дальше простого словесного фотографирования.

Речь заходит о динамите, о средствах уничтожения и о сред

ствах защиты людей и предметов, и я узнал мало кому извест

ную вещь: в музее Антверпена – города, самой судьбой обре

ченного на бомбардировки, – стены могут опускаться под землю

вместе с висящими на них картинами.

Воскресенье, 5 июня.

Сегодня вечером Доде сказал: «Мы так крепко связаны друг

с другом, что не можем даже хвалить друг друга». И это правда.

Он рассказал, что, думая обо мне, набросал такую заметку:

«Нынешняя молодежь выбирает в качестве духовного настав

ника не писателя или поэта, а критика, ученого, какого-нибудь

Лависса... Это доказывает, что в ней неистребим дух школьного

воспитания, какого не было во времена Гюго».

Четверг, 16 июня.

<...> Нынче вечером Доде рассказывает нам, что у него не

выходит из ума книга, которую ему хочется озаглавить:

«Записки пажа времен Второй империи» *. Это должно быть

воспроизведение двух-трех грязных историй времен Империи,

в том числе дела Сандона и Билло, – мерзких дел, породивших

у его героя страстную любовь к Долгу, ставшему его религией;

он будет проповедовать ее перед несколькими товарищами в

разгар войны 1870 года, пока, во время этой проповеди, всех их

не прихлопнет одним снарядом.

Понедельник, 20 июня.

Сегодня позирую в последний раз для второго этюда к моему

портрету.

Портрет в тонкой, умной, вдумчивой манере, но чуточку вы

мучен и, пожалуй, слишком заглажен.

Каррьер говорит, что хочет выгравировать его на меди тем

же способом, какой применял мой брат для своих гравюр по

Латуру.

Затем, помолчав немного, он продолжает: «Только между

нами... У меня уже давно зародилась мысль создать Пантеон

нашего времени... Пантеон, где будут мужчины и женщины...

где я помещу какую-нибудь госпожу Доде рядом с вами, Сару

Бернар рядом с Роденом... Согласитесь, было бы очень мило

537

создать такую портретную галерею современного человече

ства?.. Ну, а кроме того, эти офорты были бы для меня прият

ным отдыхом от живописи».

Суббота, 25 июня.

< . . . > Для меня совершенно неопровержимо, что на вы

ставке «100 шедевров» *, которую я посетил сегодня, первая

премия за пейзажи XIX века должна принадлежать Руссо, вто

рая – Коро. У Дюпре есть несколько выдающихся полотен, но

вообще его картины слишком уж неравноценны. У Труайона

маленькие картинки пикантны, но большие его композиции

тупы и искусственны. Добиньи – это только грустный Коро.

Что же касается старых пейзажистов, то они отвратительны.

Рейсдаль и Гоббема изображают природу, не умея передать

собой жизни растительности, а кроме того, Гоббема изобра

жает листву такими мазками, какими пишут листву на эски

зах. < . . . >

Вторник, 28 июня.

Вчера ко мне в руки случайно попал какой-то жалкий ката-

ложек, и я поручил приобрести записки Шамфора, внесенные

в этот каталог под названием: «Отрывки из его книги: «Изрече

ния и Мысли, Характеры и Анекдоты».

Сегодня я внимательно рассмотрел обложку каталога и чи

таю: «Распродажа после кончины г-на Лекюра, литератора».

В объявлении о распродаже, наряду с книгами, значится «хо

роший спальный гарнитур из навощенного палисандрового

дерева, прекрасные стенные часы в стиле ампир из позолочен

ной бронзы, мужская голова работы Рибо, два рисунка Буланже

и карманные часы с золотым ключом».

Просто мороз по коже пробегает от этого каталога. Неужели,

несмотря на всю мою предусмотрительность, и я буду распро

дан таким же образом?

Пятница, 1 июля.

Обед японистов у Вефура. Бинг сегодня рассказывает, что

некоторые американские ценители просто помешались на япон

ских гравюрах. По его словам, он продал небольшой пакет этих

гравюр за тридцать тысяч франков жене одного из самых бога

тых янки, у которой в маленькой гостиной висит, напротив

лучшего из всех существующих Гейнсборо, картинка Утамаро.

И всем нам приходится признаться, что, когда американцы,

538

занятые сейчас выработкой у себя хорошего вкуса, наконец при

обретут его, в Европе не останется в продаже ни одного пред¬

мета искусства – американцы все скупят.

На этом обеде был интересный молодой человек, некто

г-н Тронкуа, который увлекается серьезным изучением китай

ского и японского языков и намерен посвятить свою жизнь

углублению познаний в этих языках, ехать в Японию... Он в

восторге от китайского языка, непосредственно отражающего,

по его мнению, столкновение понятий, отметая прочь или пре

дельно сокращая все ненужности западных языков.

Вторник, 12 июля.

Сегодня утром визит Монтескью-Фезансака, который принес

мне свой огромный роскошный ин-кварто, свою поэтическую

глыбу *. Почти два часа подряд гулким голосом, исходящим из

хилого нервного тела, он несет какую-то бредовую историче

скую галиматью, в духе Шарантона, объясняя мне сцеплен-

ность, хребетность этого тома. В этой поэме о летучей мыши,

воспетой в рифмах и арабесках на бумаге, в этом дифирамбе

четвероногой ночной птице прославляются великие одержимые

от Навуходоносора до герцога Брауншвейгского, до самого Мон

тескью, под анонимом. Чушь страшная, но чувствуется ум и та

лант. Есть даже не лишенная своеобразия сцена посещения

Сен-Клу императрицей; скрыв лицо под вуалью, она проходит

по разрушенному дворцу, где небесная лазурь заменила рос