Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 53 страниц)

шим... Словно мне двадцать лет... После успеха «Западни» я не

сколько обмяк... А между тем всю вереницу задуманных мной

романов можно создать, как мне кажется, лишь в пылу борьбы

и негодования».

Реалисты, мои собратья, в сущности, становятся весьма смеш

ными. Шел разговор о бале у Чернучи. Золя сказал, что он

260

устал, и явно не хотел туда идти; тогда его жена заявила: «При

дется пойти мне... надо сделать кое-какие заметки».

Наблюдения, которые делаешь непроизвольно, почти что про

тив своего желания, – это я понимаю; но наблюдения, для кото

рых надо являться в свое министерство, – нет уж, благодарю

покорно!

Понедельник, 27 мая.

Сегодня я обедаю дома; в гостях у меня Доде с женою, —

она на сносях, того и гляди, родит тут же за столом.

Доде посвящает меня в замысел своей новой книги «Короли

в изгнании». Замысел действительно хорош, он дает возмож

ность показать действительность в поэтическом и ироническом

освещении. Некоего сторонника старого режима, сына демо

крата, хотят сделать королевским наставником, и за ним, в го

стиницу в Латинском квартале, заселенную студентами, где по

лестницам слоняются девки в стоптанных туфлях, приходят два

монаха-францисканца. Эта сценка *, при тонкости выполнения,

будет отмечена живым духом современности.

Внезапно Доде останавливается, затем добавляет: «Но вот в

чем беда... Вы меня несколько смутили. Да, вы, а также Фло

бер и моя жена... Я не стилист, да, да, это бесспорно... Люди,

родившиеся за Луарой, не умеют крепко делать французскую

прозу... Я, в сущности, фантазер... Если бы не вы, я ничуть не

заботился бы об этом чертовом языке. Я бы с легкостью вына

шивал и давал жизнь замыслам, которыми полна моя голова».

Четверг, 20 июня.

В мой кабинет врываются веселые и грубые звуки отдален

ного парада-смотра, и мне становится грустно, когда я, оторвав

шись от занятий, думаю о том, что вся французская армия нахо

дится на службе у Гамбетты; еще более грустно становится мне

при воспоминании о том, что сегодня годовщина смерти Жюля.

Среда, 17 июля.

Сегодня у меня на завтраке – супруги Доде (это первый вы

ход г-жи Доде в свет после родов), супруги Шарпантье и Бюрти,

у которого отрастает брюшко, а спина вздымается горой.

Доде был очарователен. Его манеру рассказчика можно опре

делить двумя словами: талантливая импровизация. Это фейер

верк забавных анекдотов, тонких наблюдений, милых шуток

261

вперемежку со смелыми поэтическими образами. Беседу на лите

ратурные темы он расцвечивает смешными историями, то о вы

копанной им невесть откуда кормилице-морванке, то о ново

рожденном младенце-сыне, которого он, к великому негодова

нию супруги, называет последышем.

Четверг, 18 июля.

Размышляя о том, насколько мы с братом по самой своей

природе не похожи на других людей, насколько необычной была

наша манера видеть, чувствовать, судить, – причем безо всякой

надуманности или позы, – короче говоря, насколько естественно

своеобразие нашего мы, которое не было вымученным, как

у д'Обрие и в какой-то мере у Бодлера, – я не могу не прийти

к выводу, что и наше творчество в целом – явление совершенно

исключительное.

Понедельник, 22 июля.

Сегодня, наконец-то, я покончил с работой историка, с рабо

той, которая, требуя много времени, в сущности, не увлекает,

не завладевает вами всецело. Теперь я волен делать то, что мне

по душе, и посвятить себя в последние годы жизни подлинному

творчеству: игре воображения, оттачиванию стиля, созданию

поэтической прозы.

Понедельник, 29 июля.

Отъезд в Бар-на-Сене.

Я сижу один в пустом вагоне, и вот под легкое покачивание,

среди наступающей тьмы, мысль моя сосредотачивается на ро

мане «Два акробата». Вскоре мой мозг охватывает возбуждение,

он начинает лихорадочно работать, и вот уже вырисовываются

целые сцены: найден первый эпизод * – привал цыган на фоне

подернутого некоей дымкой пейзажа: воды Сены, насаждения

по ее берегам, небо. Затем моя мысль переносится к заключи

тельным сценам, к тем грустным сценам, в которых, создавая об

раз калеки-акробата, я постараюсь передать отчаяние моего

брата, почувствовавшего, что он уже никогда не сможет рабо

тать.

Воскресенье, 8 сентября.

<...> Нет, не количество затраченного времени, как пола

гает Флобер, создает высокое качество произведения, но душев

ный жар, который ты в него вкладываешь. И не страшны ни

повторы, ни синтаксическая небрежность, если произведение

262

в целом свежо, замысел своеобразен, если то тут, то там блес

нет эпитет, уже сам по себе стоящий сотен страниц безупречно

написанной, но, по сути дела, посредственной прозы.

Четверг, 12 сентября.

< . . . > Теперь, на этих улицах, скучно прямолинейных, зали

тых резким современным освещением, наполненных тарабарщи

ной иноязычных говоров, я уже не чувствую себя в своем родном

Париже. Париж производит на меня впечатление вольного го

рода, наводненного, захваченного проходимцами со всей Ев

ропы.

Суббота, 21 сентября.

Флобер, при условии, что вы разрешаете ему играть первые

роли, а также поминутно открывать форточку, не смущаясь тем,

что друзья простужаются, – будет вам добрым товарищем. Его

чистосердечная веселость и искренний смех заразительны, а когда

встречаешься с ним изо дня в день, запросто, он выказывает

такую пылкую дружественность, что невольно подкупает тебя.

Среда, 9 октября.

Сегодня вышла в свет «Госпожа де Помпадур» *.

Понедельник, 21 октября.

Обедаю у Доде; все лето он страдал от суставного ревматизма

в правой руке и по сей день еще вынужден фехтовать левой.

Он читает мне начало «Королевы Фредерики» *. Замысел

удачен: в рамках злободневной действительности он дает про

стор и фантастике и поэзии; много выдумки, увлекательное по

вествование, – и все же мне не особенно нравится, а почему —

этого я не смог бы определить... Нет, пожалуй, вот в чем дело:

в посредственности стиля, – это стиль хорошо написанного фель

етона. <...>

Пятница, 25 октября.

<...> Мне кажется, что мой роман о двух акробатах должен

выйти удачным: в последнее время я чувствую в мозгу какую-то

легкость, текучесть, что соответствует этому произведению,

стоящему вне рамок обыденной жизни.

263

Глубокомысленное замечание одной женщины в ответ на вы

сказывание ее собеседника о том, что стареющему, седому муж

чине нельзя уже рассчитывать на взаимную любовь: «Женщины

не разглядывают, вернее, не видят отчетливо мужчин, которых

любят!» <...>

Вторник, 12 ноября.

В зимних цветах есть особая прелесть, изящная, нежная

хрупкость. Сегодня обеденный стол у Ниттиса украшен пышным

букетом хризантем, такого бледно-желтого оттенка, что они ка

жутся белыми, а на лепестках у них чуть лиловатая каемка;

я любовался и любовался этим букетом, не мог глаз отвести от

него: он напоминал бледность посиневшего от холода детского

личика.

Как-то на днях мне говорили, что теперь в Англии затягива

ние веревочной петли на виселице производится механическим

способом. Это поистине прогресс, при котором уже нечего

опасаться пробуждения человеческих чувств у палача.

Вторник, 19 ноября.

Кларети говорил сегодня вечером об одном литературном

докладе Ришбура, – того самого Ришбура, который, давая объ

явление о предстоящем печатании романа, поднимает тираж

«Пти журналь» * тысяч на десять экземпляров, – докладе с та

ким началом: «Что касательно меня...» (вместо «Что касается

меня»...). В связи с этим он рассказал, что, будучи секретарем

Общества литераторов, поддерживал с господами подобного рода

обширную переписку и редко видел письмо, не грешившее

двумя-тремя ошибками в правописании.

Тут все принялись сетовать на ремесленничество, процве

тающее в мире литераторов, не имеющих даже среднего образо

вания, но возможно, предвещающих собой тип литераторов бу

дущего, литераторов, которых только и будут знать новые поко

ления и по которым будут учиться грамоте. И в доказательство

старик Уссэ привел слова одного литератора, не открывая, од

нако, его имени: «У меня каждый день к полудню готовы два

фельетона. За крупными гонорарами я не гонюсь: двадцати

пяти франков за фельетон – того, что мне платит «Либерте»

или «Эстафета» *, с меня достаточно... Итак, в полдень я уже

имею пятьдесят франков. Остаток дня я провожу в небольших

театрах, общаюсь с друзьями, поддерживаю деловые связи и,

264

используя свое умение проворачивать дела, добиваюсь четвер

той, пусть даже шестой доли в сборах от пьесы, так что к концу

дня это приносит мне еще пятьдесят франков... Словом, в год

все вместе составляет тридцать шесть тысяч франков, больше,

чем я зарабатывал, играя на бирже».

Четверг, 28 ноября.

Сегодня у Бюрти наблюдал весьма любопытный и поучитель

ный сеанс. Японский художник Ватанобе-Сеи рисовал у него на

дому, притом не набросок, создаваемый легким прикосновением

кисти, нет, большое акварельное панно, настоящее какемоно.

В Японии рисунок особенно ценится в том случае, если он

выполнен весь за один прием, безо всяких поправок и после

дующих переделок. Там придают известное значение даже бы

строте выполнения, и подручный художника заметил по часам

время начала работы.

Художник принес с собой кусок прорезиненного шелка, очень

тонкого и изготовляемого в Японии специально для живописи.

Щелк был натянут на небольшую рамку белого дерева. Худож

ник пользовался красками на меду, европейскими красками,

и только в двух-трех тюбиках у него были японские краски, —

среди них зеленовато-синяя и гуммигут.

В середине панно он наметил – всякий раз начиная с клю

ва – контуры четырех птичек и тут же их закрасил – двух бо-

лотно-зеленым тоном, третью – красноватым, как у щегла, чет

вертую – желтоватым, как у синицы. Вверху панно он посадил

крохотную черную птичку. Все пять птиц были нарисованы так

верно и изящно, что, казалось, вот-вот вы услышите шелест

их прелестных взъерошенных перышек. Было истинным наслаж

дением следить, как работал художник, держа обе кисти в одной

руке, причем более тонкой, обмакнутой в густую краску, он на

носил мазки, утолщая и растушевывая их затем более толстой,

пропитанной жидкой краской; его легкие движения напоминали

движения жонглера.

Покончив с птицами, он набросал в углу картины сеть мел

ких веточек деревца, не рисуя пока ни крупных ветвей, ни

ствола.

Еще не тронутый фон он смочил водой, – почти целиком,

лишь кое-где оставляя просветы, в виде какого-то архипелага,

отдаленно напоминавшие очертания Японии на карте. Немного

подержав панно над пламенем горящей газеты, он, лишь только

мокрые куски слегка подсохли, резкими движениями и как бы

наобум разбросал на влажной еще поверхности крупные пятна

265

китайской туши и размазал их толстой кистью, после чего они

превратились в нежнейшие полутона, окутавшие дымкой птиц

и ветви, в то время как сухие куски ткани образовали вокруг

них слой снега.

Подготовленное таким образом панно он щедро размыл во

дой, и когда краски достаточно стерлись, художник приложился

большим пальцем к головкам птиц, для приглушения яркости

красок.

Панно снова немного подсушили над пламенем горящей

газеты, затем на влажной еще ткани художник наметил широ

кую линию – искривленный ствол деревца – и с большой тща

тельностью украсил его темно-красными маленькими цветоч

ками.

Он еще был занят промываниями и дорисовкой – всевозмож

ными тонкостями, ухищрениями изысканного искусства, искус

ства, достигшего в своих приемах предела изощренности, —

когда пробило полночь, и я ушел, так и не дождавшись завер

шающего картину мазка.

Вторник, 10 декабря.

<...> Некоторые главы «Братьев Бендиго» * я пишу, глядя

на стоящий передо мной портрет брата, и мне кажется, что он

приносит мне удачу в работе...

Четверг, 12 декабря.

<...> Мысленно строя фразы, я ловлю себя на том, что с

пером в руках делаю движения, напоминающие взмахи дири

жера за пультом; если мои фразы окажутся недостаточно му

зыкальными, я уж не знаю, черт возьми, как за них и браться.

Среда, 25 декабря.

Анри Сеар провел со мною сегодня весь день, беседуя о ро

мане, который он пишет, – ему хочется, чтобы все в нем было

окутано серой дымкой, затушевано, дано в полунамеках. <...>

ГОД 1 8 7 9

Вторник, 7 января.

<...> Из всех картин, какие я пересмотрел в жизни, самое

большое впечатление произвела на меня картина Тинторетто

«Страсти святого Марка». На втором месте, после картины

венецианского мастера, – картина мастера из Амстердама: «Че

тыре синдика» Рембрандта. Из этого видно, что отнюдь не клас

сический катехизис руководит моим вкусом в искусстве.

Четверг, 16 января.

<...> Книга, в которой был бы выведен тип, подобный Жи

рардену со всеми его особенностями, могла бы получиться любо

пытной и служила бы наглядной иллюстрацией аксиомы:

в наше время преуспевают только проходимцы!

Суббота, 18 января.

Премьера «Западни» *.

Публика тепло принимает пьесу, много аплодирует, а неодоб

рение, как видно затаившееся кое-где в зрительном зале, не

смеет открыто проявиться. Как изменяет время лицо поколений!

Мысль моя с грустью обращается к покойному брату, и, встре

тив в коридоре Лафонтена, я говорю ему: «Да, на представлении

«Анриетты Марешаль» была совсем другая публика!» Все в

пьесе хорошо принимается, награждается щедрыми аплодисмен

тами, и только два-три робких случайных свистка под занавес

выдают чье-то неодобрение, сразу же стыдливо умолкающее

среди всеобщего восторга. <...>

267

Суббота, 15 февраля.

< . . . > Перед тем как написать стилистически выразительный

кусок текста, теперь мне нужно как-то взвинтиться, настроиться,

полюбовавшись красочными изделиями искусства, скажем, япон

ской вышивкой. Но как только привел себя в состояние умствен

ного опьянения, надо избегать смотреть на них, – тогда они уже

отвлекают, мешают сосредоточиться. Недавно я два-три дня не

позволял себе любоваться только что купленной вещицей.

Понедельник, 10 марта.

Сегодня закончил «Братьев Земганно». <...>

Вторник, 1 апреля.

Мне становится грустно при мысли, что я прилагаю столько

стараний, превращая мой дом в некую обитель поэта и худож

ника, и что плодами этих усилий воспользуется какой-нибудь

буржуа, которому вскоре суждено здесь водвориться.

Воскресенье, 13 апреля.

<...> Странно, я аристократ, но только я вложил в роман о

жизни народа и нежность, и сочувствие к людям из низов. < . . . > Я продолжаю утверждать, что торжественные приемы в Ака

демии – это развлечения для болванов.

Не удар, не полное поражение мозга страшнее всего для че

ловека литературного труда, но тихое слабоумие, постепенное

потухание его таланта.

Вся ценность романтизма заключалась в том, что он впрыс

нул кровь во французский язык, умиравший от анемии, вернул

ему красочность. Что же касается созданного им сонма персо

нажей, то все они насквозь фальшивы.

Вторник, 22 апреля.

<...> Ну и весна! Белые цветы магнолии свернулись и вы

зывают в моем представлении обнаженные плечи женщины, ко

торая вся съежилась на ледяном сквозняке.

268

Среда, 30 апреля.

Сегодня вышли в свет «Братья Земганно».

Пятница, 9 мая.

Нападки критиков, разумеется, бесят, но, в сущности, при

носят пользу: начинаешь работать с гневным ожесточе

нием. <...>

Воскресенье, 18 мая.

На этот раз я надеялся, что особый характер моей книги и

самая моя старость обезоружат критику. Но нет, разнос идет

по всей линии *, и Барбе д'Оревильи, Понмартен и многие дру

гие сошлись во мнении, что «Братья Земганно» отвратительная

книга и к тому же лишена какого бы то ни было содержания.

И ни один из критиков не дал себе труда заметить необыч

ность того, что предпринято мной в этой книге, мою попытку

воздействовать на читателя не любовной историей, а чем-то но

вым, внести в роман иное содержание, взамен того, какое запол

няло его с сотворения мира.

Приходится примириться с тем, что меня будут поносить

и отвергать до самой смерти, а то и несколько лет спустя.

И, должен сознаться, меня одолевает непобедимое чувство гру

сти, сопровождаемое усталостью, ощущением разбитости во всем

теле и желанием спать, забыться во сне. < . . . >

Вторник, 20 мая.

< . . . > Я замечаю в себе какое-то охлаждение к людям, непо

нятное, странное, и, однако, мое одиночество едва ли не при

ятно мне... По всей вероятности, от того, что дружеские чув

ства ко мне со стороны тех, кто меня окружает, не выходят за

пределы обычной симпатии.

Среда, 21 мая.

< . . . > Много ли насчитается театральных пьес, с развязкой,

построенной не на перехваченном письме или разговоре, подслу

шанном из-за портьеры? Выдумка современной драматургии не

пошла дальше замены письма телеграммой, а портьеры – чем-

нибудь вроде дверей уборной.

Это довольно убого, да и вся писательская работа в театре

представляется мне чем-то утомительно однообразным, вроде

кружения белки в колесе. <...>

269

Среда, 28 мая.

Льесс сказал мне, что его экземпляр «Братьев Земганно»

украшен на последней странице прелестным автографом: на

нее упала слеза молодой девушки, которой он давал читать эту

книгу.

Не удивительно ли, что наши военные неудачи создали це

лую школу батальной живописи? Во времена военной славы

Франции мы имели отдельных художников, как Верне, как

Раффе, но не целое племя баталистов, способное финансировать

свою выставку.

Как жаль, что не удалось написать «Революционный кате

хизис искусства»! До чего же забавно было бы доказать, при

слове «Рафаэль», что в той или иной картине, вызывающей все

общий восторг, по сути дела, после работы реставраторов, не

много осталось от живописи и даже от рисунка Великого Ма

стера. Но на все это потребовалось бы положить много труда,

розысков, хождений, бесед со знатоками живописной техники,

причем тут нельзя допустить ни ошибок, ни искажений. Или,

например, указать, что у фаянсового сервиза эпохи Генриха II

плохая выработка, скучная роспись, непомерно высока цена.

И таким вот образом разойтись страницах на трехстах, ни

спровергая и круша застывшие доктрины, веками освященные

восторги, теории признанных профессоров эстетики, – словом,

всю старую религию искусства, еще более косную, чем церков

ная, и еще в большей степени лишенную надежного крите

рия. < . . . >

Steeple-chase 1 Доде и Золя. Еще недавно все витрины

книжных магазинов украшал портрет одного только Золя, но

вот рядом с ним занял место и портрет Доде... < . . . >

Воскресенье, 8 июня.

Сегодня утром завтракаю наедине с Флобером.

Он сообщает мне, что его дело устроилось. Он назначен

сверхштатным хранителем библиотеки Мазарини * с окладом

в три тысячи франков, который через несколько месяцев будет

увеличен. Он добавляет, что неохотно согласился получать эти

1 Гонка, скачки ( англ. ) .

270

деньги, но что им уже приняты меры и впоследствии деньги

будут возвращены государству. Его богатый брат при смерти

и намерен оставить ему по завещанию три тысячи ливров ренты.

Эта рента вместе с литературным заработком поможет ему

встать на ноги.

Флобер, до сих пор не признававший иллюстраций, подумы

вает о том, чтоб украсить свою феерию * иллюстрациями ху

дожников, – настоящих художников, не рисовальщиков, – под

черкивает он. Его кирпично-красное лицо напоминает больше

чем когда-либо смуглые лица на картинах Йорданса, а голый

череп с зачесанной на него с затылка и старательно уложенной

длинной прядью наводит на мысль, что его далекие предки были

краснокожие.

Он доволен своей ногой. Сегодня он впервые снял повязку.

– Совершенно между нами, – говорит он. – Можете себе

представить, ни этот изощренный малый, Пуше, ни другой

здешний врач ничего не поняли в случае со мною. И только один

сосед, флотский хирург, словом, какой-то офицер санитарной

службы, придя ко мне, приподнял простыню, требовательно

стукнул меня по ноге и спросил: «Вы заплакали, когда упали,

почувствовали, как что-то словно оборвалось у вас внутри?» —

«Да, у меня было какое-то неприятное ощущение под ложеч

кой». – «Ну вот, так оно и есть! Сломана малая берцовая кость;

видите, какой отек? Это всегда признак перелома».

Целый день мы яростно спорили об эстетике.

Ровно в пять, пыхтящий, пузатенький, в светлых пантало

нах, является Золя, – прямо со скачек, где сегодня разыгры

вался Большой приз, – из своих наблюдений он, следуя моде,

сделает вставной эпизод для «Нана».

Среда, 25 июня.

<...> Дерзкое «наплевать», сказанное общественному мне

нию, – мужество, редко проявляемое писателем или художни

ком, и, однако, только тому, кто им наделен, дано создать под

линно своеобразное произведение. < . . . >

Вторник, 15 июля.

<...> На днях вышла книга Бержера, которой предпослана

моя статейка о Теофиле Готье *, бесспорно не лишенная инте

реса. Затем я издал сборник «Театр», высказав в предисловии

ряд мыслей, заслуживающих обсуждения. И, наконец, «Глоб»

напечатал мою биографию Сент-Юберти, этюд, содержа-

271

щий кое-что совсем новое об оперном пении в XVIII веке. Од

нако, кроме двух-трех статей, написанных моими друзьями, на

них не откликнулись ни словом, ни строчкой, не дали хотя бы

выдержку из них те самые газеты, которые посвятили бы много

столбцов рассуждениям об отрыжке Сары Бернар или чихе

Золя. Да, я пришелся не по вкусу моим современникам, это

очевидно.

Четверг, 24 июля.

<...> В эти невыносимо томительные дни меня навязчиво

преследует мысль, что против кристально чистого человека, про

тив благородного человека, против талантливого человека суще

ствует тайный сговор всех сил природы с целью замучить и

оболванить его.

Среда, 30 июля.

На днях, когда я перечитывал Бальзака, мне пришла в го

лову мысль, что именно с Бальзака, с этого гениального писа

теля, начинается разновидность литературы, которая перестала

быть талантливой, литературы, которая, показывая, скажем,

махинации поверенного с надбавкой цен, не дает нам всего того,

что составляло ценность, прелесть и условность старой литера

туры. И, мысленно возвращаясь к нашим книгам, я спрашиваю

себя, не создали ли мы с братом некую связь между старой и но

вой литературой, показывая реальную действительность в рамке

старинного быта и старого искусства, восстановленных нами по

книгам прошлых веков.

Так вот, явится ли наше творчество литературой XX века

или же оно сливается с той литературой, которая в данный мо

мент выбрасывает за борт с еще большей решительностью, чем

это делал Бальзак, устарелый багаж поэта и художника?

Суббота, 20 сентября.

Флобер, укладывая чемодан, посвящает меня в планы своей

работы.

– Да, мне осталось еще дописать две главы; первая будет

закончена в январе, вторая, надо полагать, в марте или апреле...

Потом еще примечания и приложения... Словом, книга выйдет в

начале тысяча восемьсот восемьдесят первого года... * И я тут

же примусь за книгу рассказов... Знаю, этот жанр не пользуется

большим успехом у публики, но мне не дают покоя два-три сю

жета коротеньких повестей.

272

А затем я попробую осуществить совсем оригинальный замы

сел... Возьму две-три руанские семьи дореволюционной поры и

прослежу всю их последующую историю, вплоть до наших

дней... Я покажу – ведь это будет интересно, как вы нахо

дите? – родословную какого-нибудь Пуайе-Кертье, потомка ра-

бочих-ткачей... Мне хочется дать в романе много диалогов, под

робные описания обстановки, персонажей. А потом меня еще

ждет тот большой роман об Империи...

Но прежде всего, старина, мне надо развязаться с замыслом,

который стал для меня просто навязчивой идеей. Это «Битва

при Фермопилах»... Я даже поеду в Грецию... Я хочу писать

просто, обходясь безо всяких технических обозначений, таких,

например, как кнемиды... В этих греческих воинах я вижу отряд

презревших смерть, весело и даже с удалью идущий ей на

встречу... Я хочу, чтобы эта книга стала для народов «Марселье

зой» более высокого строя.

Воскресенье, 21 сентября.

< . . . > Читаю Библию в новом переводе. Поистине порази

тельно сходство речи Юдифи при встрече с Олоферном с речью

Саламбо, пришедшей в лагерь к Мато. <...>

Воскресенье, 5 октября.

<...> Знаете ли вы, какое слово служило паролем для ком

мунаров в среду 24 мая? Слово «Месть»! Бракмон рассказы

вает, что он узнал об этом, когда к часовому-версальцу, стояв

шему той ночью у дверей его дома, по ошибке, повинуясь его

приказу, приблизился повстанец, которому часовой тут же во

ткнул штык в живот.

Почему этот кабачок, излюбленное место встреч представи

телей богемы, никем не был описан, не был воспет в литературе?

Кабачок на одном из пустырей в Вожираре у входа в карьер,

ныне превратившийся в грибницу; кабачок, весь сверкающий

медной утварью, пузатыми и играющими па свету бутылками,

заставленный всяким старьем и рухлядью, словно перенесен

ными из трактирчика старой Франции.

Его содержал кабатчик, умевший приготовить жареного цып

ленка, рыбное блюдо под винным соусом и особое грибное блюдо

так вкусно, как ни один повар в мире, – к тому же он показывал

посетителям свои акварели, с изображенными на них цвету

щими лужайками, наивными и вычурными, как цветочные ковры

18 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

273

под ногами мучеников на картинах примитивов, а затем, вынув

из сундука орган-мелодиум, угощал посетителей, ценивших его

кухню, серафической музыкой.

Таков-то был этот кабачок, – кабачок брата Бонвена, кото

рый, хотя и был художником и музыкантом, оставался верен за

ведению своего отца. И этот-то простодушный художник, этот

взрослый ребенок в один прекрасный день повесился, бедняга,

из-за ничтожного долга в триста франков.

Понедельник, 20 октября.

<...> Прочитал газетный отчет одного журналиста о его бе

седе с Гюго, в которой последний высказался весьма неодобри

тельно об уродливом и нечистоплотном в литературе. Кто же,

как не он сам, ввел в литературу влюбленных горбунов, спрутов

и слово «дерьмо»! *

Пятница, 14 ноября.

<...> До чего же приятно входить поутру в свой рабочий ка

бинет, предвкушая, что ты можешь работать двенадцать часов

подряд, безо всяких выходов, визитов или других помех, наслаж

даясь полностью тишиной и чувствуя благодаря ей прилив ду

шевных сил.

Вторник, 18 декабря.

< . . . > Какая-то особенность роднит мой писательский почерк

с писательским почерком Флобера, отдаляя нас обоих от Золя

и от Доде; что же это такое? Мне кажется, вот что: как в моих,

так и в его произведениях нет привкуса фельетона.

Воскресенье, 28 декабря.

С того утра, когда я вернулся из Дворца Правосудия, вот

уже недели три я просиживаю, зарывшись в работе, до полу

ночи, не видя ни единой живой души; но работаю в состоянии

странной затуманенности, словно бы я не совсем проснулся.

ГОД 1 8 8 0

Воскресенье, 1 февраля.

Вчера Тургенев пригласил Золя, Доде и меня на прощальный

обед перед отъездом в Россию *.

Его тянет вернуться на родину труднообъяснимое чувство

потерянности, – чувство, уже испытанное им, когда в дни ран

ней юности он плыл по Балтийскому морю на пароходе, со всех

сторон окутанном пеленой тумана, и единственной его спут

ницей была обезьянка, прикованная цепью к палубе.

И вот, в ожидании других гостей, он описывает мне ту

жизнь, которая начнется для него через полтора месяца, – свое

жилье, повара, умеющего готовить только одно блюдо – кури

ный бульон, свои беседы с соседями-крестьянами, которые он

будет вести, сидя на низком, чуть ли не вровень с землей,

крылечке.

Тонкий наблюдатель и искусный рассказчик, Тургенев пред

ставляет в лицах все три поколения крестьян: он изображает

стариков, с их несвязной речью, полной звучных восклицаний

и ничего не значащих междометий и наречий; изображает по

коление сыновей, бойких говорунов и краснобаев; наконец, по

коление внуков, молчаливых, уклончивых, в сдержанности кото

рых чувствуется скрытая разрушительная сила. На мое замеча

ние, что эти беседы, должно быть, скучны ему, он отвечает, что

нимало не скучны, что, напротив, можно только удивляться тому,

как много узнаешь от этих людей, темных, невежественных, но

постоянно и сосредоточенно размышляющих в своем уедине

нии. <...>

Вторник, 10 февраля.

< . . . > Выразить то, чего я нигде еще не находил в совре

менной литературе, – лихорадочный трепет жизни XIX века,

18*

275

притом донести его до читателя не застывшим, не заморожен

ным, – вот в чем состояло наше великое дерзание. <...>

Вторник, 17 февраля.

<...> У Золя в каждом романе есть эпитет, которым он зло

употребляет сверх всякой меры. Не помню, в каком романе, он

прилагает ко всему, даже к улыбке, эпитет «жирный». А в

«Нана» – это «жадный» и производное от него наречие

«жадно». <...>

25 февраля.

<...> Литература – это моя божественная возлюбленная;

безделушка – легко доступная любовница, но хотя я и трачусь

на нее, моя священная возлюбленная от этого никогда не постра

дает.

Суббота, 3 апреля.

<...> В жизни каждого человека мы видим последователь

ную смену везенья и невезенья, подобно теплым и холодным

течениям, которые пересекает пловец в открытом море.

Мои книги «Гаварни» и «Искусство XVIII века» посвящены

истории настоящего искусства, – притом искусства, в котором

я знаю толк. «Дом художника XIX века» * посвящен истории

прикладного искусства Запада и Востока, но разве кто-нибудь

из близких мне людей догадывается, что в ней я выступаю зачи

нателем одного из главных направлений в развитии вкуса и

моды сегодняшнего и даже завтрашнего дня?

Суббота, 8 мая.

«Так вы поедете в воскресенье к господину Флоберу?» —

спросила меня Пелажи, и я еще не успел ответить, как ее дочь

положила мне на стол телеграмму, – телеграмму из двух слов:

Флобер скончался!

Несколько минут длилось полное смятение, я не понимал, что

со мной происходит, где я нахожусь. Да, с покойным меня всегда

связывали какие-то крепкие узы, порой чуть ослабевавшие, но

все же нерасторжимые, и я с глубоким волнением вспоминаю,

как полтора месяца тому назад слеза дрожала у него на реснице,

когда он, прощаясь со мной, обнял меня на пороге своего дома.

Да, мы с ним были двумя старейшими борцами за новое на

правление, а теперь я остался в одиночестве.

276

Вторник, 11 мая.

Вчера вместе с Попленом выехал в Руан. К четырем часам

мы были в Круассе, в доме, где сейчас поселилась печаль.

Госпожа Комманвиль говорила нам за обедом, во время ко

торого я не мог прикоснуться к еде, о последних минутах жизни

утраченного нами дорогого друга, о его книге *, в которой, по

ее мнению, остались недописанными страниц десять.

Во время сбивчивой и часто прерывающейся беседы госпожа

Комманвиль рассказала, как недавно, желая, чтобы ее дядя

хоть немного прогулялся, она повела его в гости к своей прия

тельнице – на ту сторону Сены, и там, в гостиной, Флобер уви

дел новорожденного ребенка этой дамы, лежавшего в прелест

ной розовой колыбельке, которая стояла на столе. И вот, возвра

щаясь домой, Флобер то и дело повторял: «Такое вот крохотное