Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 53 страниц)

между срубленными под самый корень, поваленными стволами,

которые не так давно еще были прекрасными тенистыми де

ревьями этой аллеи; справа и слева тянутся огромные пустыри,

где среди назойливо зеленой травы, на месте уже снесенных

строений остались на земле только большие белые пятна с гру

дами строительного мусора.

Потом снова начинаются дома – наглухо заколоченные.

Только в одном еще живут, в доме кузнеца; стук его молота —

это единственный звук, нарушающий мертвую тишину аллеи.

Кое-где виден уголок нарядного когда-то садика; хозяин больше

не поливает его. и на беззащитную листву осела вся пыль, под

нятая колесами повозок, добрый месяц уже днем и ночью уво

зящих отсюда домашний скарб.

Вдалеке показалось вдруг что-то темное, и глухо донеслась

барабанная дробь. На плечах восьмерых солдат Национальной

гвардии навстречу движется гроб, на крышке форменное кепи;

впереди шагает барабанщик, выбивающий время от време

ни на своем повязанном крепом барабане некое подобие похо

ронного марша... Дальше дорога идет среди еще более опустев

ших и заброшенных домов. Вихрем промчался мимо воссе

дающий на высоком седле всадник весь в красном. Это —

спаги *.

Из лесу размеренным шагом приближаются люди, неся ог

ромные древесные стволы с обрубленными ветвями. Бедный

47

Венсенский лес! Деревья в нем вырублены, дачи стоят без

окон и дверей, а оставшиеся кое-где кучи пепла указывают,

что недавно тут были лагерные стоянки. Толпы бедных жен

щин топориками сдирают с деревьев кору и увозят ее на тач

ках или на детских колясочках. Встречаются и потаскухи, ко

торые метут подолом заглохшие тропинки, поминутно подтя

гивая рукой свои сползающие юбки с красным кушаком под

казакином. А в уголке, составляя контраст с этими жрицами

любви с большой дороги, сидят на траве две прелестные моло

дые женщины, и подле них щеголеватый офицер, играющий

зонтом одной из них.

В омнибусе, увозящем меня в Париж, рядом со мной са

дится молодая девушка. На плече у нее целый сноп цветов

аржантеи, а в руках – две связанные веревочкой плеватель

ницы и последняя, как она говорит, малина из ее садика в

Ножане.

Вечером меня окликает в темноте чей-то голос. Это

Путье – Анатоль из «Манетты Саломон», – которого я дав

ным-давно не видел. Заходим с ним в кофейню, поговорить

о нем; о его смерти Путье узнал в провинции. Бедняга все так

же жалок; добивается сейчас зачисления в Национальную

гвардию – там он будет получать, по крайней мере, по три

дцать су в день.

Понедельник, 10 октября.

Ходил нынче утром за карточкой на мясной паек. Передо

мной как будто воскресла одна из тех очередей времен Вели

кой революции, которые описывала мне когда-то моя старая

родственница, бедняжка Корнелия; очередь состоит из самых

разных людей, из старух в лохмотьях, солдат в кепи, мелких

буржуа – все теснятся, как в загоне, в помещениях, выбелен¬

ных известкой и наспех превращенных в канцелярию, где

вокруг стола восседают верховные владыки нашего продоволь

ственного пайка, – бывшие наши плутоватые поставщики мир

ного времени, ныне всемогущие в своих мундирах Националь

ной гвардии.

Я уношу с собой синюю бумажку – печатную реликвию

для грядущих времен, для каких-нибудь будущих Гонкуров, —

дающую мне право покупать ежедневно для себя и своей слу

жанки два пайка сырого мяса или же получать четыре порции

готовой еды в общественных столовых. Талоны выданы до

14 ноября, но сколько еще событий может произойти до тех

пор...

48

Вокруг Мюэтты землекопы роют траншею, которая должна

доходить до баррикады у въезда в Пасси. Гуляя, добираюсь до

аллеи Императрицы и вижу, что женщины привели туда на

веревках своих коров, и те пасутся на остатках газона; его

грузят большими дернинами на двухколесные тележки и уво

зят, чтобы замаскировать скаты бруствера или пороховые по

греба. Газоны, дорожки для верховой езды, большие аллеи —

все густо изрыто такими же воронками, какие видишь на до

роге в Бийянкур; улицу во всю ширину пересекают два зем

ляных укрепления с окопами: одно – перед железнодорожной

линией, второе – против аллеи Малахова кургана. С этой ал

леи выводят, по три в ряд, артиллерийских лошадей; среди

солдат мелькают счастливые рожицы ребятишек, которым по

зволили прокатиться верхом на индюшке.

Всюду лошади, зарядные ящики, солдаты, походные кухни

с котелками, кипящими на огне, над которым развешены для

просушки только что выстиранные синие клетчатые платки,—

этим зрелищем любуется досужий банковский чиновник в тре

уголке и с брюшком.

А над всей этой картиной войны, на фоне то ясного, то об

лачного неба встает белой массой на горизонте замолкший

Мон-Валерьен.

Вторник, 11 октября.

У дверей новых домов, где помещаются теперь мэрии заня

тых врагом пригородов, бледные женщины жалуются друг

другу на невозможность получить работу. По улицам расхажи

вают парами монахини, задерживаются у дверей бакалейной

лавки перед мешками с рисом и разглядывают зерна, набрав

их в пухлые ладони. Торговцы подержанной мебелью, выста

вив на тротуары буфеты в готическом стиле и уныло облоко

тившись на них, как бы олицетворяют собою упадок торговли

в период безденежья.

Перед вокзалом Северной железной дороги сажусь, чтобы

добраться до Сен-Дени, в классический фургон окрестностей

Парижа, с изодранным, когда-то зеленым, верхом; возницей

на нем – мальчишка со следами ожогов на лице. Трогаемся,

когда набралось с десяток пассажиров. Мои спутники – туч

ные торговцы с перстнями на пальцах, старики в красных гал

стуках и с незастегнутыми штанами; седой натурщик из

Школы изящных искусств с трубкой в зубах, бойкая офицер

ская возлюбленная, везущая с собою в чемоданчике соблазни

тельный инвентарь для ночи любви.

4

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

49

Все те же баррикады, те же разрушения военной зоны, где

над полем, заваленным мусором и обломками, подымаются кое-

где остатки стен, с клочками разноцветных обоев. Уцелевшие

вдоль этой дороги дома выглядят более заброшенными, чем где

бы то ни было; на ставнях, на постоянно закрытых теперь во

ротах фабрик и молочных ферм объявления со смытыми дож

дем чернилами, с загнувшимися углами, кажутся просто бе

лыми пятнами на грязном дереве.

Доезжаем до мостика через канал. Но нам удается только

издали увидеть собор. Зуавы и мобили преграждают вход в го

род и задерживают перед мостом всех приехавших матерей,

сестер, родственников, друзей и возлюбленных. По слухам, в

город проник какой-то прусский шпион, и чтобы изловить его,

прервано всякое сообщение с внешним миром. Прождав с ча

сок и отдохнув на откосе, откуда открывается вид на поля, до

самого горизонта усеянные разноцветными точками – это

люди собирают оставшиеся после жатвы колосья, – все мы,

разочарованные, решаем вернуться в Париж.

Возвращаюсь пешком и замечаю на дороге, на равном рас

стоянии друг от друга, квадратные ямы, на дне которых зло

веще свернулись куски железной проволоки.

Подле меня рассказывают, что нынче после обеда форт

Ванв обстреливал невидимую с него точку – она видна только

с наблюдательного пункта на башнях церкви св. Сульпиция.

С башен сообщали прицел в Оперу, а оттуда уже передавали

в Ванв при помощи сигналов, уточняющих наводку: «Правей,

левей, вверх, вниз».

Среда, 12 октября.

Унылый день, такой же унылый, как те, которые в прошлом

году в этом самом месяце мы с бедным Жюлем провели в

Трувиле. От пушечной пальбы с Мон-Валерьена и от грохота

морских орудий с батареи Мортемар непрерывно дребезжат

оконные стекла, как-то странно сжимается сердце и кровь при

ливает к вискам.

В такие дни хорошо забыться, сбросить с себя ощущение

своей никчемности, перенестись мечтой в другую, напряжен

ную жизнь; воображение, подхлестываемое пушечными вы

стрелами, помогает тебе перевоплотиться в вожака партизан,

которые захватывают неприятельские обозы, истребляют прус

саков, освобождают Париж от осады, – словом, на какой-то

срок погрузиться в некую патриотическую галлюцинацию.

Изобретаешь способ летать, позволяющий обнаружить и обсле-

50

довать неприятельские позиции, и новый вид оружия, способ

ный сразу же уничтожить батальоны, даже целые части вра

жеской армии. И, подобно ребенку, до самозабвения поглощен

ному чтением своих первых книг, уносишься в необозримые

просторы, вообразив себя на час героем самых невероятных и

фантастических приключений.

Сколько прогулок совершено было по круговой дорожке в

моем саду, в которых участвовало лишь мое тело, тогда как

мысль моя целиком была занята изобретением некоей субстан

ции, разлагающей кислород или водород вдыхаемого нами воз

духа, чтобы сделать его смертоносным для легких целой прус

ской армии!

Четверг, 13 октября.

Странное чувство овладевает тобою – скорее чувство горе

стного унижения, нежели страха, – когда вспоминаешь, что

эти близкие холмы уже не принадлежат французам, что в этих

лесах уже не гуляют люди, изображенные на рисунках Га

варни, а в этих красиво освещенных солнцем домах не оби

тают больше твои друзья и знакомые; когда видишь в подзорную

трубу на этой искони парижской земле людей в гусарских

меховых шапках и черно-белое знамя; когда чувствуешь, что

в четырех тысячах метров от тебя, за зеленеющим горизонтом

притаились те, кто был разбит под Иеной *.

Я вижу, что по спуску от Пасси к Трокадеро все развалины

и пробоины в стенах облеплены взрослыми и мальчишками;

взгромоздившись друг над другом на осыпающийся щебень,

они следят за канонадой. У ног их стоят женщины в шелковых

косынках и тупо смотрят в том же направлении. Среди лило-

ватых и рыжих тонов пейзажа поминутно вспыхивают дымки,

оставляющие за собою в небе маленькие, круглые, плотные,

как хлопья ваты, облака.

Вокруг меня следят в подзорные трубы, а то и просто не

вооруженным глазом, за траекторией снарядов, поочередно вы

летающих то с форта Исси, то с форта Ванв и скрещиваю

щихся над холмом и над лесом Кламар. Масса народу, и ог

ромная лестница Трокадеро кажется совсем черной от толпы

любопытных.

С империала омнибуса я вижу на мосту Согласия окружен

ных взводом солдат семерых неприятно рыжих людей в голу

боватых мундирах; перед ними с пением и криками бежит,

приплясывая, толпа ребятишек: это ведут пленных баварцев.

От Пантеона, по улице Муффтар направляюсь на Итальян-

4*

51

скую площадь. Среди убогих, совсем деревенских по виду лав

чонок, среди мясных лавок с объявлениями, извещающими, что

во время осады здесь будут торговать кониной, среди булоч

ных, перед которыми стоят огромные подводы, груженные

мешками с мукой, среди ручных тележек с красным луком —

шум и толчея: женщины в клетчатых чепцах, синих ситцевых

передниках и с оголенными руками, хилые старцы с медалями

Святой Елены, жирные бродяги в пристежных воротничках от

Верона, – кишащая толпа, к которой поминутно примеши

ваются солдаты Национальной гвардии, в затрапезном виде

отправляющиеся на учение.

На всем пути от Итальянской площади и до Ботанического

сада покрывают клеенчатыми тентами хлева; везде строят ба

раки – на поперечинах, как на трапециях, виснут ребятишки;

и везде блузники проходят строевое учение, а взлохмаченные

и оборванные девчонки, со сверкающими цыганскими глазами,

вооружившись жердями, подражают каждому их движению.

И поминутно проезжают возы, нагруженные до высоты вто

рого этажа, возы с некрашеными деревянными столами, скамь

ями, манерками – всем инвентарем, необходимым для обору

дования тысяч караульных помещений, потребных сейчас

этому взявшемуся за оружие населению.

Спустилась ночь. Маленькие летучие мыши зигзагами но

сятся на фоне густо-лиловых сейчас башен собора Парижской

богоматери и бледного неба, словно прочерченного внизу ря

дами черных булавок – штыками вооруженных толп, темными

колоннами движущихся по мостам. <...>

Пятница, 14 октября.

Удивительно, право, как привыкаешь к этой жизни под

ритм пушечных выстрелов, среди отдаленного рычания, оглу

шительного треска, могучих воздушных колебаний; в моменты

затишья тебе не хватает энергических волн этих звуков, и ты

напряженно прислушиваешься к безмолвному горизонту.

Захожу за Бюрти в Тюильри *. Дожидаясь его, гляжу по сто

ронам. Во дворе национальные гвардейцы играют в курочку *.

Под перистилем свалены в кучу походные кровати, а рядом

поместила свой столик уродина-маркитантка. Перила лестницы

покрыты чехлом, к нему булавкой приколота бумажка с

надписью: «Смерть ворам!»

Бюрти оказывает мне во дворце самый радушный прием,

он счастлив, почти горд, попирая ногами этот паркет. Его каб-

52

луки стучат победоносно – он, сын торговца модными това

рами, обосновался в королевских покоях; и какое-то удовле

творение низменной зависти сквозит в мещанском ликовании

моего приятеля, который может теперь поместить свои ляжки

в одно из кресел, служивших седалищем для императорского

зада.

Под почерневшими от времени потолками – свидетелями

празднеств и ужинов Империи, под их прекрасной потемнев

шей позолотой, напоминающей мне позолоту на потолках ве

нецианских дворцов, среди бронзы и мрамора еще не вполне

упакованной обстановки, отражаются в великолепных зерка

лах неприветливые лица канцелярских писак с длинными во

лосами на республиканский манер либо с рыжеватым седею

щим венчиком вокруг лысины – угрюмый облик чистых и не

подкупных *.

Вдоль стен подымаются до самого потолка набитые пап

ками деревянные полки. Столы завалены беспорядочными гру

дами писем, бумаг, расписок и счетов. На гвозде, вбитом в по

золоченную раму зеркала, висит «Инструкция для разбора кор

респонденции». У меня такое чувство, будто я попал в черный

кабинет сыскного ведомства, учрежденного Революцией; в этой

злобной перлюстрации Истории есть что-то внушающее мне

отвращение.

Члены комиссии помещаются в зале Людовика XIV. Там-

то и происходит разбор документов. Беру наугад одну бу

магу – это счет, из которого явствует, что великий мот Напо

леон III платил за штопку своих носков по 25 сантимов за

пару.

Суббота, 15 октября.

Жить замкнувшись в самом себе, обмениваться с людьми

мыслями одинаково скудными, вращающимися неизменно во

круг одного и того же; читать ежедневно известия – отнюдь,

впрочем, не неожиданные – о позорной войне, находить в га

зетах все ту же надоевшую жвачку – сообщения о пораже

ниях, пышно именуемых наступательной разведкой; быть из

гнанным с бульвара из-за вынужденной экономии газа; ли

шиться возможности жить цивилизованной жизнью, потому что

город теперь ложится спать вместе с курами; отказаться от

привычки читать и уноситься мыслью в сферу возвышенных

идей из-за унизительной прикованности этой мысли к заботам

о пропитании; быть лишенным всего, что являлось отдыхом

для интеллекта просвещенного столичного жителя, жить без

53

всяческих вестей и новостей, – словом, прозябать в однооб

разных и суровых условиях войны, – это значит для парижа

нина изнывать в столице от провинциальной скуки.

Нынче вечером по улице шел впереди меня какой-то чело

век, заложив руки в карманы, довольно весело мурлыча какую-

то мелодию. Но вдруг он остановился и, словно очнувшись,

воскликнул: «Черт возьми! А ведь дело-то совсем дрянь!» Этот

неизвестный прохожий выразил вслух то, что у каждого в мыс

лях. На бульваре Клиши из бараков, где укладываются спать

солдаты мобильной гвардии, доносится глухое жужжание, раз

ноголосый провинциальный говор; а на освещенной изнутри

полотняной стене барака, там, где она не подшита досками,

огромным, почти фантастическим силуэтом вырисовывается

профиль солдата в вязаном колпаке. На перекрестках сосед

них улиц случайные проститутки, выгнанные на панель нуж

дою, пристают к запоздавшему бретонцу.

В глубине маленького тесного пассажа, освещенного каким-

то подобием газового солнца, открыта для желающих дверь

«Королевы Бланш». Обычный танцевальный зал. похожий по

своему убранству на все прочие танцевальные залы этого буль

вара: потолок расписан до самого бордюра красных бумажных

обоев; вдоль колонн тянутся узкие маленькие зеркала, а в цин

ковых люстрах со стеклянными подвесками горят сейчас

только три газовых рожка.

Там, где чернь обычно отплясывает, она во время револю

ции издает законы. Эстрада для оркестра служит трибуной,

которую занимают одетые в черное суровые члены комитета

и записавшиеся ораторы; а перед ними, на деревянной балю

страде, к которой только вчера еще прислонены были грифы

контрабасов, стоит теперь парламентский графин с водой. На

скамьях или устроившись друг против друга на ресторанных

столиках, в облаках голубоватого табачного дыма сидят сол

даты Национальной и мобильной гвардии, философы из пред

местий в порыжевшей от шляпы до башмаков одежде, рабочие

в синих куртках и кепи. Тут и женщины из народа, и молодые

девушки, и подростки в красных капюшонах, и даже бур-

жуазки, не знающие, где бы по этим временам провести ве

черок.

Но вот зазвонил колокольчик, тот самый колокольчик, кото

рым народ, точно дитя, любит забавляться в палате депутатов.

Встает Тони Ревийон и объявляет об учреждении Монмартр-

ского клуба *, цель которого установить свободу, а следова-

54

тельно – как он говорит, – уничтожить монархию, знать и ду

ховенство. Потом он предлагает присутствующим прочесть им

номер «Руанской газеты», перепечатанный в сегодняшнем вы

пуске «Веритэ» *. Умилительно видеть, как это человеческое

стадо позволяет одурачивать себя устным и печатным словом,

как лишено оно какого бы то ни было критического чутья.

Пресвятая демократия может смело сфабриковать катехизис,

больше прежнего изобилующий всяческими враками о чуде

сах, – эти люди готовы благоговейно проглотить их.

А вместе с тем за их недомыслием, за этой готовностью

принимать на веру невозможнейшую чушь, – кроются, проры

ваясь вдруг наружу, и пламенное великодушие, и самоотвер

женность, и пылкие братские чувства. Когда на этом же собра

нии сообщено было, что в Германии сейчас находятся 12300

французских военнопленных, из груди у всех присутствующих

вырвался крик боли, перешедший потом в горестный шепот;

и каким же непередаваемым взглядом они обменялись!

Тони Ревийон садится, слово берет гражданин Кантен и

взволнованно, с показным пафосом заявляет, что не бывать бы

всем несчастьям, обрушившимся на нас со времени Седана,

если бы провозглашена была Коммуна. Когда же божествен

ная предопределенность Коммуны установлена и неопровер

жимо доказана – все высыпают в прихожую, чтобы там, где

велась обычно запись на кадриль, подписаться под петицией

о немедленном учреждении этой Коммуны.

Понедельник, 17 октября.

Весь день грохочет Мон-Валерьен, стрельбе канонерки вто

рят долгие раскаты эха в холмах Севра и Медона, и все сотря

сается от залпов батареи Мортемар.

Вторник, 18 октября.

< . . . > Иду в Булонский лес, привлеченный туда канонадой

с батареи Мортемар. Есть что-то торжественное в той суровой

сосредоточенности, обдуманной неторопливости, с которой ору

дийная прислуга проделывает все необходимые операции, за

ряжая пушку. Но вот она наконец заряжена. По сторонам ее

застыли артиллеристы; некоторые, в красивых позах, словно

статуи, оперлись на тали, с помощью которых только что уста

навливали и наводили орудие; справа стоит артиллерист без

куртки и держит в руках шнур. Несколько минут неподвиж

ности, молчания, сказал бы даже – взволнованности. Потом,

55

когда дергают шнур, – грохот, пламя, и деревья, маскирующие

батарею, скрываются в облаке дыма. Еще долго висит в воз

духе совершенно белое облако: оно рассеивается медленно,

словно нехотя, и сквозь него проступают желтые песчаные

стенки бойницы, через которую был выпущен снаряд, серые

мешки с землей, – два или три из них вспороты откатившимся

стволом, – красные шапки артиллеристов, белая рубашка того,

кто дернул шнур.

Эта штука, разящая насмерть издалека, – увлекательное

зрелище для Парижа; вокруг стрельбищного вала, совсем как

в счастливые дни, когда парижане съезжались к озеру, остано

вились коляски, ландо, и женщины, смешавшись с толпою сол

дат, стараются протиснуться как можно ближе к источнику

оглушительного грохота. Среди зрителей Пеллетан с седой бо

родой, с лицом античного философа, никак не гармонирующим

с военным кепи, Жюль Ферри и Рошфор, жестикулирующий,

разговаривающий и смеющийся так возбужденно, словно эти

сотрясения воздуха действуют на его нервную систему.

Орудие дает шесть залпов; потом седой командир батареи,

сняв с треножника маленький медный инструмент, определяю

щий высоту прицела, бережно укладывает его в деревянную

коробку и, сунув ее в карман, уходит, а на замолкшее орудие

взбирается белокурый молодой артиллерист с женственным

лицом, в котором есть, однако, что-то героическое, как у воен

ных на картинах Гро, одетый с очаровательной небрежно

стью – шапка набекрень, яркий полосатый алжирский пояс

стягивает талию, патронная сумка на животе, – теперь он от

дыхает после утомительной работы по истреблению живого...

Спектакль окончен, зрители расходятся.

Кто направляется в сторону Булони, туда, где пейзаж оку

тан, как в Тироле или Швейцарии, молочного белизной и ла

зурью, порожденными сейчас дымками пушечных выстрелов;

кто возвращается к крепостной стене, в Отейль, откуда сегодня

впервые началась артиллерийская стрельба – снаряды проно

сятся с пронзительным свистом над самой вашей головой.

А ниже, под пушкой, беднота спокойно собирает древесную

кору, мальчишки удят рыбу в пруду, насадив на крючок в виде

наживки кусочек сосиски из конины, и молодые женщины, в

восторге от близости палящей пушки, не хотят уходить, хотя

осторожные мужья и тащат их за руку.

У Бребана нынче вечером разговор заходит сперва о шат

кости политических убеждений Гамбетты, потом перескакивает

на белокурого человека, на эту расу, явившуюся в далекой

56

древности из Прибалтики, потом рассеявшуюся по Франции,

Испании и Африке, расу, которую не смогли изменить ни пере

мена климата, ни смешение с темноволосыми.

Мы теперь питаемся такими продуктами, что каждому хо

чется рассказать о том, что необыкновенного доводилось ему

есть в своей жизни: Шарль Эдмон уверяет, что в свое время

отведал мяса мамонта, найденного в Сибири, кусок которого

был любезно послан из Санкт-Петербурга в подарок варшав

ским властям. Все мы преисполняемся почтения... Лакей тор

жественно, как святое причастие, подает нам на шестерых ку

сочек сыра грюйер, величиной с двадцатифранковую ассигна

цию и такой же тонкий, и обед заканчивается рассуждениями

о выпивке, к которой так благоволили захиревшие и зачахшие

приверженцы Наполеона.

Пятница, 21 октября.

Вот в каких красках я вижу канонаду из своего окна.

Верх неба над Медоном в ореоле широких белых лучей, по

хожих на те эффекты северного сияния, которыми так любит

пользоваться Гюден, изображая бурю на море. Ниже, сквозь

прогалины в белой дымовой завесе, покажется на миг и тут же

скроется зеленая лесная чаща на холме – пейзаж видимый то

явственно, то смутно, точно сквозь подзорную трубу, когда

ищешь фокус. Кое-где поблескивают, словно хрусталь на

люстре, окна далеких вилл. А ближе – дома в Парк-о-Пренс,

в Бийянкуре, все строения до самой Сены выделяются на блед

ном фоне деревьев лиловыми пятнами, как бы прорезанными

там, где лучи солнца падают на шифер крыш, множеством

сверкающих струек воды. Дальше, от Пуан-дю-Жур и до

Отейля, – второй план, окутанный голубоватым туманом, и

всю перспективу беспрестанно чертят снаряды орудий, выхар

кивающих густые тучи, плотные тучи дыма, которые тянутся

по небу, как разворачивающийся клубок кишок.

Дым заполняет все рытвины в почве и точно слоем тумана

обволакивает твердые предметы.

На переднем плане – бульвар Монморанси и люди, встав

шие в своих экипажах, чтобы лучше видеть. В холодной про

зрачности пасмурного дня, в серых отсветах мостовой и люди

и экипажи выглядят обесцвеченными; они почти как черные

пятна на фотографическом снимке, запечатлевшем сцену из

high life 1.

1 Великосветской жизни ( англ. ).

57

А немного правее, на крепостном валу стоит морская

пушка. При каждом ее выстреле артиллеристы скрываются в

вихре горячего дыма, который ветер гонит куда-то вкось ры

жим облаком по светлому небу. Потом они появляются вновь,

обвитые, точно шарфами, полосами дыма, еще долго цепляю

щегося за их одежду; появляются, словно в апофеозе, освещен

ные ярким дневным светом, пронизывающим пурпур осенней

листвы.

При каждом разрыве снаряда передо мною, над косогорами,

возникают из нагромождения туч подобия каких-то почти

реальных строений, причудливые и фантастические.

На фоне зеленого леска я долго вижу белый сталактитовый

грот. А в редких голубых просветах на небе упорно плавают,

не рассеиваясь, клочки дыма, похожие на аэростаты.

На открытом воздухе пахнет дымом, как на арене старого

цирка Франкони *. Дали стушевываются, и весь пейзаж посте

пенно тонет в белесовато-розовом тумане, точно где-то рядом

сквозь гигантское сито просеивают муку, розовеющую в от

блесках лесных пожаров.

Понедельник, 24 октября.

Сегодня выхожу через заставу Майо; бойницы и подъемный

мост окрашены в зеленый цвет, чтобы сделать их похожими на

продолжение поросшего травою склона крепостного вала.

В этом, на мой взгляд, есть нечто японское.

Среди развалин стоит одна только часовня герцога Орлеан

ского. У ресторатора Жилле помещается теперь генеральный

штаб; перед входом из досок, оставшихся от снесенных зда

ний, сооружены две караульные будки. Там выстроилась оче

редь за пропусками.

На всей аллее Нейи следы длительных лагерных стоянок,

под каждым почти деревом – кучка закопченных кирпичей,

жестянки из-под сардин, старая обувь. Все гражданское насе

ление ушло. У одного лишь учителя фехтования Гамаша в

окнах нижнего этажа, над которыми красуется воинственная

вывеска, сохранились еще занавески. Солдаты заполонили все

вокруг, и у дверей множества пансионов для девиц и заведений

для young ladies 1 стоят на часах рыжие гвардейцы. Непрерыв

ным потоком, переправляясь через три баррикады, движутся

взад и вперед пехотинцы, солдаты мобильной гвардии, франти

реры; иные сгибаются под тяжестью овощей и зелени, которые

1 Молодых дам и девиц ( англ. ) .

58

успели собрать, возвращаясь из разведки. Это бесконечное ше

ствие хотя и утомленных, но бодрых и веселых людей!

Под вторым пролетом моста в Нейи уже заложена мина, а в

доме, примыкающем к нему справа, все верхние окна и тер

раса защищены мешками с землей, между которыми проде

ланы бойницы. На прелестных, густолиственных прежде

островках Сены, среди остатков вырубленных тополей вид

неются серые плащи и желтые вещевые мешки марширующих

под дождем солдат.

Дождь переходит вскоре в настоящий ураган, и сквозь него,

точно призрачные всадники, закутавшись в одеяла, скачут га¬

лопом кавалеристы; мчатся повозки с живописно развеваю

щимся над ними синим тентом, мчатся артиллерийские парко

вые фуры, и на одной из них стоит, лихо подбоченившись, на

перекор стихиям, стройная маркитантка в юбке с трехцветным

галуном, в белом передничке с кармашками, отделанном крас

ными фестончиками, с петушиными перьями в волосах, —

такая отважная, такая яркая, промелькнувшая на фоне пей

зажа, иссеченного дождем, то и дело освещаемого солнцем, как

во время мартовского града.

На площади Звезды из мостовой под парапетом вынуты

плиты, а барельефы арки обиты досками. Проходя по Елисей

ским полям, я гляжу на закрытый наглухо особняк Пайвы и

спрашиваю себя, уж не это ли был главный штаб прусского

шпионажа в Париже?

Нынче вечером над улицей Сен-Лазар, на всем ее протяже

нии, и над белым зданием вокзала – кроваво-красное небо,

какой-то вишневый свет, озарявший небо до самой ночи, когда

оно стало темно-синим, – странное зрелище, одно из тех чудес

природы, что повергали в смятение народы древности. Кто-то

подле меня объясняет: «Это горит лес в Бонди!» Другой возра

жает: «Нет, это пробуют освещение на Монмартре». По увере

нию третьего, «это северное сияние».

Четверг, 27 октября.

У виадука Пуан-дю-Жур кучи песка, извести, горы щебня,

земля, изрытая колесами обозов; нога спотыкается в грязи

о рельсы новой железнодорожной линии – здесь начинали

строить вторую колею. Всюду каменщики, всюду леса, живо

писные лебедки, подымающие ведра воды из Сены, всюду гасят

известь, цепочкою из рук в руки перебрасывают камни, всюду

у стен подпорки, кладка для поддержки легких сводов, всюду

свист паровых машин. Суета, спешка, лихорадочная работа,

59

какой я никогда прежде не видел,– работа, в которой выра

жается задыхающийся от напряжения патриотизм; это зре

лище народа, вставшего на защиту родины, под рев пушек,

громыхающих по всей линии фронта.

А сквозь все скважины и щели незаконченных построек, за

траекторией французских снарядов, виден чудеснейший закат.

Словно легкий набросок акварелью – лиловые тучи на золотом

листе бумаги, и среди них – раскрытый веером золотисто-зе-

леный луч, окрасивший бледным тоном зари Сен-Клу, среди

холмов, уже заснувших и угасших в черноте сумерек.

Пятница, 28 октября.

Необычайно, поразительно, неправдоподобно это полное от

сутствие всяких сношений с внешним миром. Нет такого жи

теля столицы, который мог бы сказать, что получил за послед

ние сорок дней весточку от своих близких! А если и дошел ка

ким-то чудом номер руанской газеты – то его передают из рук

в руки в переписанном виде, как бесценную редкость. Никогда

еще два миллиона людей не были так основательно заперты в

темницу. И ни малейшей изобретательности, ни единой плодо

творной мысли, ни одного дерзкого и удачного предприятия.

Во Франции иссякло всякое воображение!

Понемногу дает себя знать скверна войны. На главной

улице Отейля я вижу верхом на лошади, которую ведет под

уздцы солдат, двух пехотинцев с землистыми лицами. При

каждом толчке они тщетно пытаются упереться в стремена

своими ослабевшими, подгибающимися ногами. Больно смот

реть на это. Ну, понимаю еще, – раненые: у нас война. Но

люди, гибнущие от холода, дождей, недоедания – это ужаснее

ран, полученных в бою. «Они из моего полка, – говорит сидя

щая рядом со мной в омнибусе маркитантка, – из Двадцать

четвертого маршевого. Таких вот оттуда увозят каждый день!»

И в голосе ее слышится уныние, овладевшее сейчас теми, кого

она снабжает вином.

На серых камнях Пантеона, пониже золотого креста, выде

ляется огромная трибуна, покрытая красным сукном, вроде тех

ковров, что устилают ступеньки в винных погребках. На боль

шом белом полотнище выведено: «Граждане! Отечество в опас

ности!! Вступайте в Национальную гвардию». Под плакатом

герб Парижа с серебряным кораблем, украшенный пучком фла

гов, над которыми развевается траурное знамя; в его черных

складках мелькают названия городов: Страсбург, Туль, Шато-

60

ден. По концам трибуны, под трехцветными вымпелами стоят