Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 53 страниц)

ненные, блеклые тона, в них есть что-то искусственное, салон

ное, – они пленяют декораторов в эпохи клонящихся к закату

цивилизаций. <...>

Среда, 11 ноября.

< . . . > Кларети – директор Французского театра! Что ж,

это должность, солидная должность, – вот к чему всегда стре

мился этот делец от литературы, которого изящная словесность

привлекала лишь потому, что он считал ее более доходным

предприятием, нежели его торговый дом на улице Паради-Пу-

ассоньер *.

Суббота, 14 ноября.

На этих днях «Газетт де Франс» поместила злобную, раз

носную статью о «Письмах» моего брата, написанную все тем

же Понмартеном *. Просто поразительно, что этот католик и ле

гитимист, этот авиньонский дворянин проявляет такое отсут

ствие добросовестности, такое глубокое лицемерие и любовь к

клевете. В свое время по поводу небольшой зарисовки в книге

«Мысли и ощущения», зарисовки, сделанной с натуры, зимой,

в парке графа д'Осмуа, где было сказано: «Я люблю слушать,

как вся опушка щебечет и соловьится, когда птицы наперебой

прощаются с солнцем», – он обвинил нас в том, что мы напу

стили соловьев во французские леса в январе месяце. Таков

излюбленный прием его критики. Точно так же, разбирая

«Письма» моего брата, он иронизирует, приписывая ему сле

дующую «мысль»: «Кстати, тиражи на бумаге «верже» ничего

не стоят, когда книга не продается», а дальше он допускает яв

ный промах, приводя определение жизни, данное моим братом:

«кошмар между двумя безднами небытия» * – мысль, которая

привела бы Понмартена в восхищение, будь она подписана Па

скалем...

Право, этому критику следовало бы быть менее кровожад

ным по отношению к нам, он мог бы даже проявить некоторую

381

признательность: ведь это мы, через год после опубликования

его «Литераторов», подали ему мысль написать «Четверги гос

пожи Шарбонно» * – единственную книгу, которая принесла

ему успех в литературе.

Воскресенье, 15 ноября.

Сколько народу толпится все это время у меня на Чердаке:

Доде, Мопассан, де Бонньер, Сеар, Боннетен, Робер Каз, Жюль

Видаль, Поль Алексис, Тудуз, Шарпантье. К концу этих чисто

мужских сборищ – капля женского очарования: жены заез¬

жают за мужьями. Сегодня похитительницами мужей были гос

пожи Доде, де Бонньер и Шарпантье. Женщины выглядят,

право, очень мило на этом фоне и прекрасно гармонируют с об

становкой... Но большинство моих гостей все-таки просят,

чтобы женщины приходили попозже и еще попозже. <...>

Когда-нибудь я все-таки дам себе волю и вставлю в этот

дневник несколько горделивых и мастерски написанных стра

ниц, где покажу все своеобразие, оригинальность и самобыт

ность наших с братом дарований, покажу, какое глубокое влия

ние оказало на литературные и художественные вкусы нашего

века это смешение и сплав наших двух натур. Ибо мы можем во

всеуслышание заявить, что склонности и вкусы современной

интеллигенции внушены нами из глубины нашего безвестного

рабочего кабинета, с помощью книг, которые почти не раску

пались.

Среда, 18 ноября.

Майор Риффо говорил мне, что он часто беседовал о «Шери»

с женами офицеров, своими приятельницами, которые откро

венно делились с ним впечатлениями об этой книге. Одна из

них сказала: «Да, конечно, чувства, описанные господином Гон

куром, – это подлинно женские чувства, но только выражены

они слишком четко, в них нет той неопределенности, которая

присуща нашим ощущениям... Женские чувства как бы омуж-

чинены автором». Вот, вероятно, самый справедливо отмечен

ный и тонко понятый недостаток книги, и, как видите, обнару

жил его отнюдь не литературный критик.

Четверг, 3 декабря.

Одна мысль неотступно гложет меня: спасти от забвения

имя Гонкуров, пережить самих себя всеми доступными чело

веку средствами: в нашем творчестве, в учрежденных нами пре-

382

миях, даже в принадлежащих нам с братом картинах и безде

лушках, отметив их вензелем или печатью Гонкуров.

Четверг, 3 декабря.

Характерный горловой смешок Леметра – целая дипло

матия: он позволяет этому критику повременить, не сразу вы

сказывать свою мысль, а замаскировать или смягчить ее;

смешок заменяет Леметру лицемерные разглагольствования, за

какими скрывал свои мысли критик Сент-Бев.

Среда, 9 декабря

Депре, двадцатитрехлетний писатель, еще совсем маль

чик, только что умер в тюрьме *, среди воров и грабителей,

благодаря стараниям г-на Камескаса, этого литературного бан

дита. Подобного убийства еще не бывало ни при старом режиме,

ни при обоих Наполеонах. Золя, который навестил Депре в

тюрьме лишь по настоянию Доде, теперь опубликовал в «Фи

гаро» очень резкое письмо *, именно такое, какое требовалось,

но в нем, как и во всем, что делает Золя, слишком сильно чув

ствуется его подавляющая личность. Этим письмом Золя напо

минает мне одного из тех людей, которые в начале револю¬

ции таскали по городу труп жертвы тирании, не испытывая при

этом ни малейшей жалости и думая лишь о пользе дела.

Пятница, 11 декабря.

<...> Рауль Дюваль наклонился к Жолливе и говорит: «Хо

тите, мы сделаем Анатоля де ля Форжа президентом Респуб

лики? * С помощью правых это вполне возможно... Двести рес

публиканцев больше не желают голосовать за Греви... У нас нет

подходящей кандидатуры, но если бы даже нам удалось кого-

нибудь выдвинуть – это сразу раскололо бы нас на три части...

А ведь как было бы забавно избрать президентом этого Тарта-

рена из Сен-Кантена, человека, который, как всем известно,

никогда не воевал, ни разу не был ранен, но за последние годы

столько раз повторял свои россказни, что, когда на него смот

рят, он начинает хромать!»

И подумать только, что пришли такие времена, когда подоб

ные шутки могут и в самом деле осуществиться!

383

Понедельник, 14 декабря.

Сегодня я принялся за литературный портрет Доде, кото

рый меня просил написать Конен для «Голуа» *. Эта работа

пробудила во мне живую радость, и под влиянием этой радости

я почти пожалел о своем решении ничего не писать (во всяком

случае, не печатать при жизни) о текущих делах, о современ

ности, о событиях живой действительности. < . . . >

Пятница, 18 декабря.

Премьера «Сафо».

Первые три действия, кроме сцены с отцом-кучером, оча

ровали, покорили, завоевали публику, и каждое слово в них,

каждая интонация, даже самые незначительные детали были

замечены, поняты и одобрены сдержанными восклицаниями,

улыбками и аплодисментами, – я никогда не видел ничего по

добного ни на одном спектакле.

Но затем большая сцена разрыва в четвертом действии,

на которую мы все рассчитывали как на момент наивысшего

подъема в пьесе, была встречена холодно, эта холодность рас

пространилась и на пятое действие.

По существу, это большое разочарование для всех друзей

Доде, которые ожидали, что пьеса закончится триумфом, ова

цией, неистовым восторгом всего зала, а оказалось, что она

имела обычный успех, как рядовой удачный спектакль.

Все время, пока шло представление, Доде не хотел пока

зываться в зале, и я играл роль телефона между мужем и же

ной. За обедом у Доде, весьма некстати, начался очередной

приступ; он принял хлорал и теперь сидел запершись в каби

нете Конена, не обращая внимания ни на какие аплодисменты.

Там он выкурил подряд семь-восемь толстых сигар и, после

того как табак и хлорал оказали свое действие, стал клевать

носом. Его разбудило шумное появление Бело и актеров, обес

кураженных холодностью публики в четвертом действии, и

Доде решил, что пьеса не имела успеха, почти провалилась.

Я и несколько друзей постарались ободрить Доде и Бело,

который под конец воскликнул: «Да, да, мы все же дадим не

меньше пятидесяти представлений и получим хорошие деньги!»

После этого все отправились ужинать на улицу Бельшасс, где

собралось человек сорок, и среди них чета Конен. Эта Аден в

вправду очень соблазнительна. Роскошные светлые волосы, на

поминающие золотистые прически куртизанок XVI века; ред

кая белизна кожи, того же оттенка, что и грудь любовницы Ти-

384

Пригласительные билет на

одно из первых представлений

пьесы «Сестра Филомена» (по

роману Гонкуров) в Свобод

ном театре

Сцена суда из спектакля «Девка Элиза».

Свободный театр, 1890 г.

Читка пьесы в Свободном театре (читает Антуан)

Сцена из пьесы Л. Н. Толстого «Власть тьмы».

Постановка в Свободном театре. (Зарисовка А. Мари)

циана на знаменитом портрете; * томный взгляд из-под полуопу

щенных век, теплые тени вокруг глаз и тонко очерченного рта;

невысокий лоб и прямой нос – весь ее облик очень напоминает

галло-римские бюсты в Арльском музее, у которых к чисто

греческому типу примешана капля вульгарности, свойственной

современным марсельцам.

Ужин прошел в несколько сдержанной атмосфере, когда мы

сли собравшихся устремляются к завтрашнему дню, в том умо

настроении, в каком проходят ужины после премьеры, не имев

шей сногсшибательного успеха. И после ужина истинным удо

вольствием для всех были имитации Жибера, который в конце

концов, по выражению г-жи Шарпантье, сумел разморозить

даже Золя, скучающий и недовольный вид которого сегодня

всем бросился в глаза.

Суббота, 19 декабря.

В сущности, я знаю пока только две истинно современные

пьесы: «Анриетту Марешаль», имеющую тот недостаток, что

она первая, и затем «Сафо». Нельзя же принимать в расчет

совместную стряпню Золя и Бузнаха, даже «Терезу Ракен»: *

в ней есть новшества, идущие от романа, но сценических нов

шеств – никаких.

Сейчас, когда я отошел от литературы, никто и не подозре

вает, каким ценным советчиком я остался для других авторов

даже в области театра и чем мне обязана эта самая пьеса

«Сафо». Во-первых, я выбросил кучу красивых книжных фраз,

чуждых разговорному языку. Затем, по моему совету рассказ

Дешелета о смерти Доре был построен совсем иначе, чем в

книге: Дешелет сообщает об этом теперь в самом конце своего

монолога, совершенно неожиданно для зрителя. Далее, в тре

тьем действии я смягчил роль отца; кстати, это единственное

место в пьесе, которое я считал опасным, вопреки мнению Ко-

нена. И, наконец, в пятом действии я заставил выбросить ду

рацкое появление дядюшки Сезара, что сделало развязку ори

гинальной, – это было признано всеми настоящими ценителями.

Воскресенье, 20 декабря.

У японцев прикладное искусство стоит на такой высоте, что

у них невозможно, как у нас, провести четкую грань между ре

меслом и собственно искусством, между резчиком по дереву и

художником. В Японии между акварелистом, пишущим каке-

25 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

385

моно* (единственный вид японской живописи), и лакировщи

ком существует полное равенство. Правда, следует отметить,

что чаще всего живописец и лакировщик, художник и ремеслен

ник – одно и то же лицо.

«Ну вот, вы и дождались, вот он, ваш новый театр!» – с

такими словами Доде входит ко мне на Чердак, с трудом пере

двигая больные ноги, как в самые плохие месяцы прошлого

года. «Да, да! «Матен» * собирается напечатать статью о новом

театре, и Дюре поручено интервьюировать на эту тему вас,

Золя и меня».

Разговор тут же переходит на «Сафо», и Доде прямо заяв

ляет перед всеми присутствующими, что рассказ Дешелета был

переделан по моим указаниям; затем речь заходит о том, с ка

кой осторожностью следует выводить на подмостки правду и

какой тонкой дозировки правды и вымысла требует театральное

зрелище.

– На эту тему, – говорит Доде, – есть хорошая история про

женщину в омнибусе; мне уже случалось ее рассказывать, и,

по-моему, она имеет прямое отношение к театру. В омнибус са

дится женщина в черном; ее траур, поведение, выражение лица

побуждают соседа спросить, какое несчастье ее постигло. И пе

ред растроганными пассажирами всего омнибуса и сморкаю

щимся, чтобы скрыть слезы, кондуктором женщина рассказы

вает, как умер ее первый, а за ним и второй ребенок. Но вот

она принимается рассказывать о смерти третьего, и интерес

пассажиров заметно ослабевает; когда же она доходит до смерти

четвертого, съеденного крокодилом на берегу Нила, – а он,

наверное, мучился больше всех, – весь омнибус разражается

смехом... Эту историю про женщину в омнибусе каждый дра

матург должен постоянно держать в голове, когда он пишет

пьесу.

Мы посмеялись, а затем принялись анализировать поведение

зрителей во время премьеры. Лоррен, который сидел в ложе

г-жи де Пуальи, рядом с г-жой Галиффе, рассказал нам, как

приняли пьесу великосветские индюшки, – этих женщин, при

выкших скрывать всякое искреннее чувство под светским лоском,

особенно шокировали страстные вопли в сцене разрыва; некото

рые тут же признавались, что у них расставанья проходили

куда тише, куда благопристойнее.

Тут Доде справедливо заметил:

– Мою пьесу, как и мою книгу, поймут и оценят мужчины,

потому что каждый найдет в ней кусок собственной жизни: но

женщины ее никогда не примут, и вот почему: в проститутке

386

есть какая-то возбуждающая нашего брата грязца, но порядоч

ной женщине этого не понять... она даже завидует девкам, так

как чувствует, что со всей своей порядочностью и добродетелью

не может вызвать у нас подобного влечения... Да, это очень лю

бопытно... Не далее как вчера вечером, возвращаясь в карете

из театра, госпожа Шарко устроила мужу сцену за то, что он

распустил нюни, слушая рассказ Дешелета о смерти маленькой

Доре; она ему сказала: «Не понимаю, чем вас так растрогала

эта потаскушка! »

Общий разговор продолжается, а Доде на минуту смолкает,

затем тихонько говорит, почти шепчет, преисполненный глубо

кой радости, доступной лишь художнику: «А сегодня утром в

больнице «Обитель господня» Фуайо – сам жертва внебрачной

любви – во время перевязки приговаривал: «Милочек мой, по

целуй еще раз, последний разок – в шейку!» * И, оторвавшись

от своих бинтов, он бросил студентам-практикантам: «А ведь,

право, у этой Манинги изрядный талант», – когда же студенты

засмеялись, услышав, как он коверкает имя актрисы, он им

сказал: «Помилуйте, господа, вы же знаете, я не хожу по теат

рам!» < . . . >

Вторник, 22 декабря.

И до «Сафо» в литературе было немало незаконных связей,

взять хотя бы «Манетту Саломон». Так почему же, если от

влечься от литературных достоинств пьесы, история этой связи

производит более сильное впечатление на публику? Потому что

она сделана на основе собственных переживаний автора и что,

независимо от таланта, ни одна история, написанная равнодуш

ным посторонним наблюдателем, никогда не сравнится с исто

рией, построенной с помощью беспощадного анализа, которому

вы подвергаете пережитое и самого себя.

Сегодня вечером Гаварре, муж сестры Сен-Виктора, расска

зывал про одного присяжного поверенного из Ажена, который

говорил ему, что на званых обедах он всегда оставляет менаду

своим животом и обеденным столом расстояние в четыре

пальца, и ест до тех пор, пока живот не коснется стола.

Пятница, 25 декабря.

Сегодня в «Фигаро» напечатан мотивированный отказ Доде

от звания академика, в котором он очень тонко, очень остро

умно и очень сдержанно издевается над этой почтенной кор

порацией *.

25*

387

Сегодня же я получил первую корректуру «Вновь найден

ных страниц» *. Перечитывая «Венецию», я не мог удержаться

и воскликнул про себя: «Если б это было написано в стихах и

если б даже я ничего больше не написал, каким несравненным

поэтом был бы я в глазах многих людей!»

Как все-таки любопытна история двух очерков, открываю

щих этот том, написанный в дни нашей молодости, – весьма

любопытна, ибо она показывает, с какими трудностями, сопро

тивлением и бранью столкнулись наши первые литературные

опыты. Из-за «Господина Тс-с-с», – этого довольно пустого и

невинного рассказа, напечатанного в «Ревю де Пари» по реко

мендации Арсена Уссэ, – г-н Дюкан отказывался подписать но

мер и грозился уйти из журнала. Что же касается «Ночной

Венеции», то она вызвала бесконечные жалобы, ламентации

и вопли со стороны Эдуарда Уссэ и этого лавочника Обрие, —

словно по нашей с братом вине «Артист» лишился всех своих

подписчиков, и эти жалобы, ламентации и вопли послужили

предлогом тогдашним хозяевам «Артиста» не платить нам гоно

рара за оба эти очерка.

Понедельник, 28 декабря.

Университет поставляет нашей словесности только журна

листов и критиков – этаких классных надзирателей от литера

туры; тут и надзиратели – рыцари булавочных уколов, как

Парадоль, и надзиратели-проказники, как Абу, и надзира-

тели-тугодумы, как Сарсе, и надзиратели-фантазеры, как

Леметр. Но даже когда люди, подобные Абу, пишут новеллы и

романы, они не становятся настоящими писателями, как

те, кто не кончал Высшей Нормальной школы. Нет, они на

всю жизнь остаются немного журналистами, немного крити

ками.

Сегодня у Бинга, на вечере с японцами, Хаяси показал нам

серию рисунков Хокусаи, сделанных для книги «Сто поэтов» *,

состоящую из пятидесяти семи рисунков, которые не вошли в

известный сборник его гравюр. По словам Хаяси, эти рисунки

куплены каким-то англичанином за двадцать пять тысяч фран

ков.

Это первые рисунки, которые кажутся мне подлинными про

изведениями Хокусаи. Но рисунки эти, предназначенные для

гравировки, очень похожи на рисунки, сделанные искусным гра

вером: в них отсутствует та свобода и furia 1 какие присущи вдох-

1 Страстность ( итал. ) .

388

новенному живописцу, и по ним нельзя полностью судить о та

ланте художника. Однако и в таком виде, с пояснениями, кото

рые, как уверяют, сделаны рукой самого Хокусаи и где гово

рится, что не следует гравировать такой-то листок, чтобы не

получилось пятна, не следует делать того-то и того-то, – про

изведения эти очень интересны. Вам бросается в глаза под

линная оригинальность этого неуловимого, раздробленного

рисунка, который, несмотря на то что он сделан с натуры, на

поминает причудливые линии, вычерченные в воздухе взма

хами кнута; продолжая прямые штрихи, падающие вокруг фи

гур, они подчеркивают движение ног у мужчин и колыхание

длинных платьев у женщин и кажутся то узлами, то клубками

этого опутавшего их кнута.

ГОД 1 8 8 6

Среда, 20 января,

Поль Бодри писал то под Корреджо, то под Веронезе, но ни

когда не имел собственного почерка, несмотря на темперамент

истинного художника. Его плафон в особняке маркизы де Пай

са – это лишь подражание; подражание талантливое, быть

может почти гениальное, но, когда смотришь на него, кажется,

будто это плафон «Торжествующая Венеция» *, скопированный

Лемуаном. Что касается росписей в Опере, то я их воспринимаю

как безвкусное применение рисунка в стиле Микеланджело для

изображения типа кокотки с улицы Сен-Жорж. <...>

Среда, 27 января.

Сегодня вечером Поль Бурже говорил мне о своем желании

создать серию романов по образцу бесхитростных романов про

шлых лет, – таких, как «Адольф» *, например, – но усложнен

ных нервным напряжением наших дней. < . . . >

Рассказывают, что сейчас все произведения бывшего рома

ниста Поля Феваля подвергаются суровой чистке и что «Лондон

ские тайны» *, очищенные от всех безнравственных сцен, ка

кими пестрят романы, написанные для газеты «Сьекль», от

правляют целыми тюками в семинарии и духовные училища в

качестве чтения для воспитанников. Вот обращение в истинную

веру, которое окажется прекрасной коммерческой сделкой!

Среда, 10 февраля.

Мне очень хотелось бы добиться от издательства Дидо, чтобы

«Женщина в XVIII веке» была оформлена художественно и со

вкусом; но до сих пор из всех моих попыток хоть сколько-ни-

390

будь прилично издать мои книги так ничего и не вышло *.

«Рене Мопрен», которая была иллюстрирована настоящими

офортами, не шла, ну просто совсем не шла; мне не удалось из

дать «Сестру Филомену» у Конке и еще один роман у Жуо

лишь потому, что я требовал, чтобы для них заказали не такие

пошлые иллюстрации, какие мне предлагали. Теперь при

ходится смириться, и если братья Дидо тоже захотят подсунуть

мне какую-нибудь мерзкую мазню, я попытаюсь слегка ткнуть

их в нее носом, а потом умою руки. Пусть XX век сам позабо

тится о нас.

Сегодня вечером Бурже с таким лихорадочным беспокойст

вом говорил мне о своем романе *, об обстоятельствах, которые

могут повредить его успеху или помешать его продаже, что я

почувствовал к нему искреннюю жалость. Бедный малый!

В нем нет высокомерной независимости самоуверенного чело

века, умеющего плевать на всех и вся! Он преисполнен лакей

ского почтения к чувствам, предрассудкам и верованиям свет

ского общества, тех ничтожных самцов и глупых самок, среди

которых он живет. <...>

Ренан сделался официальным восхвалителем Гюго *, —

право, это уж чересчур забавно. Здесь, в этом самом дневнике,

описан обед у Маньи, на котором он только и твердил, что Гюго

абсолютно бездарен. Просто диву даешься порой, как этот Ре

нан умеет лизать зад у баловней судьбы!

Среда, 17 февраля.

Мой дорогой сорвиголова Доде, по существу, очень робок в

литературе. Забавно смотреть, как он произносит речи, пишет

предисловия, ссылается на «Саламбо», твердит и устно и в пе

чати, что я мог бы написать такой же правдивый роман из эпохи

XVIII века, как и на материале века XIX, – и все для того,

чтобы убедить самого себя, что это возможно, и чтобы набраться

смелости сесть за исторический роман о Провансе *, который

ему так хочется написать. < . . . >

Среда, 23 февраля.

В поезде читал напечатанный в газете отрывок из «Творче

ства» Золя: художник заставляет позировать жену и поносит

ее за то, что живот у нее обезображен материнством (сюжет

уже использованный, но иначе, в «Манетте Саломон»). Этот

отрывок, весь состоящий из грубой брани, оставляет тягостное

391

чувство отвращения, какое испытываешь, став невольным сви

детелем ссоры низких и распущенных людей. Такова особен

ность Золя: диалог у него всегда сделан рукой ремесленника, а

не художника. Речь художника может пестреть ругательствами,

она может быть низменной, но под этими ругательствами, под

низменностью выражений должно быть нечто отличающее, вы

деляющее и как бы поднимающее ее над языком чернорабочего,

а в «Творчестве» все время говорят только чернорабочие. <...>

Среда, 24 февраля.

< . . . > Великое достоинство, великая оригинальность Дид

ро – и никто этого до сих пор не заметил – заключается в том,

что он ввел в спокойную размеренность книжной прозы жи

вость, brio 1, легкость, порывистую суматошность и лихорадоч

ную торопливость живой разговорной речи, речи литературной

братии и, пожалуй, еще больше – художников, ибо он первый

из всех французских писателей жил в самом тесном общении с

ними.

Вторник, 9 марта.

На днях состоится распродажа библиотеки какого-то библио

фила, который переплел все свои книги так, чтобы цвет об

ложки по возможности гармонировал с чувствами, выражен

ными в тексте.

Так, голубой цвет был избран для любовных романов, зеле

ный – для сельских романов и для путешествий, лимонный —

для сатир и эпиграмм, рыжий – для простонародных сюжетов,

красный – для романов с социальной тенденцией. Этот люби

тель книг, по имени Нуайи дошел до такого идиотизма, что

умудрился втиснуть в три цвета поэзию и прозу Гюго, причем

разница в оттенках указывала на изменение политических

взглядов Гюго в то или иное время. < . . . >

Четверг, 18 марта.

<...> Волосы крупными кольцами, вроде волос-змей на го

лове Горгоны, загадочный взгляд из глубины темных орбит,

таинственные глаза сивиллы Микеланджело, чисто греческая

красота черт, лицо нервное, страдальческое, словно помятое; и

под этой оболочкой мозг, который постоянно преследуют стран

ные, извращенные, мрачные и наивные мысли, словом, смесь

крестьянина, фигляра, пройдохи и ребенка, – таков этот чело-

1 Блеск ( итал. ) .

392

век. Существо чрезвычайно сложное, но не лишенное своеоб

разного обаяния... Чего стоит хотя бы изобретенная им особая

музыка стиха, похожая на шелест крыльев ночной птицы в

предсмертном хрипе дня. В сущности, этот Роллина – очень

интересное порождение дома Каллиас *, этой мастерской для

повреждения рассудков, создавшей столько чудаков, маньяков

и просто помешанных... Он рассказывает нам о чарах Цирцеи,

о поистине колдовских чарах этого дома, из-за которых он, сидя

в своей мэрии, все время поглядывал на часы, не в силах до

ждаться минуты, когда сможет наконец умчаться в батиньоль-

скую Обитель, где с раннего вечера до глубокой ночи несколько

молодых взбунтовавшихся умов, подстегнутых алкоголем, пре

давались безудержному разгулу мысли, головокружительной

словесной акробатике, изобретая самые сногсшибательные па

радоксы и самые разрушительные эстетические теории, и не

истовствовали, под председательством красавицы – хозяйки

дома, их слегка помешанной музы. Ими овладевало особое

интеллектуальное опьянение, – как от гашиша, говорит Рол-

лина, – которое мешало им работать, так как они целиком отда

вались этой оргии разговоров в доме, где говорилось так легко,

как ни в каком другом месте Парижа.

Воскресенье, 21 марта.

Сегодня в «Голуа» помещена статья «О старости писателей»

Элемира Буржа, который требует, чтобы я занимался исключи

тельно спасением своей души, по примеру Корнеля и Расина, и

мне захотелось ответить этому юному Тартюфу следующим

письмом:

«Как, сударь, мне, заработавшему около тридцати тысяч

франков на «Актрисе Фостен» и «Шери», имеющему возмож

ность в течение десятка лет издавать на тех же условиях все

романы, какие мне вздумается написать, будь они хороши или

плохи, мне, который из страха упасть в собственных глазах, от

казался от создания новых романов, прекратил всякое художе

ственное творчество и ограничил себя работой над историче

скими книгами, приносящими лишь 1500—2000 франков до

хода, мне, – я могу сказать это во весь голос, – единственному

писателю во Франции, способному выказать подобное презре

ние к деньгам и относящемуся с таким благоговением к искус

ству, – мне вы адресуете вашу статью?»

И с этакой наивностью, присущей милым юношам католиче

ского и консервативного толка, он утверждает, что я никогда

столько не печатался, как после предисловия к «Шери». А ме-

393

жду тем с этого времени я не выпустил абсолютно ничего, кроме

писем моего брата и некоторых переизданий, которые Бурж,

быть может, считал бы нужным запретить литератору преклон

ного возраста.

Я читал, что у некоторых диких племен дети побивают кам

нями своих родителей, когда те становятся дряхлыми. Наши

Элемиры Буржи не заходят так далеко, они хотели бы только,

чтобы их отцов засадили в тюрьму и не давали им ни пера, ни

клочка бумаги.

И эта статья появилась в «Голуа», в этом жалком листке,

который каждый день рассыпается в похвалах впавшему в дет

ство Фейе за то, что тот продолжает стряпать романы и коме

дии в перерывах между апоплексическими ударами.

Среда, 24 марта.

Бурже, усевшись на кончике дивана в углу гостиной прин

цессы, рассказал мне одну из тех живых и оригинальных био

графий чудаков, которые так хорошо у него получаются. Се

годня на очереди был Роллина, прозванный Катафалком, к ко

торому как-то вечером его привел Поншон.

Странный дом, похожий на особняк из рассказа Эдгара По,

где должно совершиться убийство; в глубине его – комната, в

которой повсюду валяются стихи, написанные на бланках для

извещений о смерти; в этой комнате – хозяйка с бельмом на

глазу, собака, сведенная с ума тем, что ее били, когда она вела

себя как разумное животное, и кормили сахаром, когда она со

вершала какое-нибудь бесчинство, и, наконец, сам хозяин, ку

рящий трубку Гамба * с головкой в виде черепа. Бурже про

вел там неописуемый музыкальный вечер, в обществе этой

женщины с бельмом на глазу, полоумной собаки и умопомра

чительного Катафалка.

Четверг, 25 марта.

Я говорил сегодня Доде, что близость с ним дала моему уму

вторую молодость и что после брата он – единственный чело

век, ум которого, сталкиваясь с моим, способен высечь из него

искру.

Суббота, 27 марта.

Обед у Золя. За кофе Золя и Доде говорят о бедствиях и зло

ключениях, которые оба познали в молодости. Золя вспоминает

времена, когда, заложив в ломбарде пальто и штаны, он сидел

дома в одном нижнем белье. Жившая с ним в ту пору любов-

394

ница говорила в такие дни, что он превращается в араба. А он

почти не замечал, что сидит на мели, ибо голова его была цели

ком занята грандиозной поэмой в трех частях: «Рождение

мира», «Человечество» и «Будущее» *, – иначе говоря, эпиче

ский цикл, охватывающий историю нашей планеты – до появ

ления человечества, в долгие века его существования и после

его исчезновения. Никогда он не был так счастлив, как в те вре

мена, несмотря на всю его бедность... Почему? Прежде всего,

потому, что он ни одной минуты не сомневался в своем буду

щем успехе, – не то чтоб он ясно представлял себе, как все про

изойдет, нет, он просто был убежден, что его надежды осущест

вятся, и Золя, добавив, что ему трудно выразить это чувство,

из скромности определил его так: «Если я и не был уверен в

своем таланте, то верил, что мои усилия не пропадут даром».

Затем он рассказывает о ледяном жилище, в котором про¬

жил несколько лет; это было нечто вроде фонаря на седьмом

этаже, из которого он вылезал по карнизу на крышу вместе со

своим другом Пажо. Оттуда был виден весь Париж, и в то время

как будущий полицейский пристав Пажо развлекался тем, что

мочился в дымовые трубы квартирантов, сам Золя созерцал раз

вертывавшуюся перед ним панораму столицы, и в голове начи

нающего писателя бродили мысли о том, что когда-нибудь он

покорит Париж.

А Доде говорит о пережитой им ужасающей нищете: бывали

дни, когда он буквально ничего не ел... И, однако, даже эта бед

ность была ему мила, ибо он чувствовал за плечами крылья сво

боды, он был волен идти куда вздумается, делать что хочется...

ведь он не был больше классным надзирателем. Он перечисляет,

сколько переменил за это время углов, и рассказывает, что, когда

Лепин пришел к нему по поручению Морни * в «Сенатскую го

стиницу», в его комнате было не на что сесть, и его любовница,

очень славная девочка, спряталась в уборной и просидела там

сорок пять минут, пока посетитель не ушел.

Четверг, 1 апреля.

Проходил по Тюильри во время ярко розовеющего заката;

на его фоне арка площади Звезды казалась изваянной из сире

невого облака.

Понедельник, 5 апреля.

Сегодня в «Фигаро» помещена статья Жилля, который объ

являет «Творчество» Золя шедевром из шедевров. А когда я

напечатал «Манетту Саломон», которая, по-моему, имеет опре-

395

деленное родство с книгой Золя, то в такой же передовой «Фи

гаро», какая посвящена счастливому автору «Творчества»,

Вольф заявил, что моя книга совершенно бесталанна. Право, в

нашем мире свершаются слишком большие несправедли

вости.

Вот мое суждение с птичьего полета о «Творчестве». Хорошо

построенный, но старомодный роман, роман, сколоченный ре

месленником. – Любовь Кристины тонко и изящно изображена