Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 53 страниц)

Суббота, 26 ноября.

Нынче последний день открыты городские ворота. С завтраш

него дня Париж будет кончаться крепостным валом, и Булон-

ский лес окажется за его пределами. Но пока он еще не отрезан,

я хочу провести там весь день.

И вот сегодня, уже с утра, я на опоясывающей лес дороге,

повыше которой стоит человек с подзорной трубой и выкрики

вает: «Кто желает посмотреть на пруссаков? Их прекрасно

видно, убедитесь сами, господа!» Шагаю по валежнику, останав

ливаюсь перед грудами песка, перед печами для обжига угля,

над которыми подымаются струйки дыма, перед опустевшими

солдатскими шалашами – чудом мастерства и изобретательно

сти, с дверьми, сплетенными из веток и подвешенными на пет

лях из лиан.

Поминутно приходится перепрыгивать через большие рвы,

через насыпи с фашинами, через баррикады, образующие линии

обороны; я добираюсь до самого начала кольцевой дороги, по

которой выезжали на прогулку коляски, и передо мной, словно

74

в конце этой дороги, открывается Сен-Клу с обгоревшими до

мами и улицами, опаленными языками пламени.

Ворота Кателанского луга открыты. На лужайке расставлены

пушки, и артиллеристы показывают знаками, что нужно прохо

дить не задерживаясь. От Кателанского луга, под зелеными сво

дами прелестной дороги, пробегающей по берегу ручья, я на

правляюсь к Ботаническому саду. Там толпа ребятишек, жен

щин и мужчин ломает и калечит несчастные деревья, оставляя

за собою ободранные стволы, надломленные и скрученные жгу

том непокорные ветви, свисающие до самой земли, – возмути

тельный разгром, красноречиво доказывающий, какою страстью

к разрушению отличаются парижане. Проходящий мимо старик

крестьянин, любящий деревья, как их умеют любить в старости,

только горестно подымает глаза к небу.

На обратном пути я немного утешен видом большого острова,

защищенного кольцом воды и сохранившего в целости и непри

косновенности среди всеобщего опустошения свои кусты, де

ревья, свою английскую опрятность. По берегу озера, столь мно

голюдному когда-то берегу, прогуливается в одиночестве долго

вязый и тощий кюре, читая свой требник.

Спешу вернуться к пяти часам. На лугу, который тянется от

холма Монмартр и до Булонских ворот, расположились лагерем

солдаты. Как красиво это голубеющее скопление людей и ма

леньких белых палаток; и люди и палатки по мере удаления все

уменьшаются, и внизу у подножья холма, среди дыма походных

варилок, собирающегося облаком на горизонте, кажутся крохот

ными человечками и квадратными лоскутками холста; а по сто

ронам, как подпорки для кулис, вздымаются высокие деревья и,

словно в апофеозе перед падением занавеса, вырисовываются

вдали расплывчатые и неясные очертания церкви Сен-Клу.

Бьет пять часов. Спешат, толкаются. Образовался мешающий

движению затор из артиллерийских зарядных ящиков. Невда

леке от меня, на подъемном мосту, какой-то старик с перепугу

падает вниз. Я вижу, как четверо солдат несут его на плечах,

неподвижного, с безжизненно мотающейся головой. У него пере

ломан позвоночник.

Понедельник, 28 ноября.

Сегодня ночью был разбужен канонадой. Поднялся в одну

из комнат верхнего этажа.

На беззвездном небе вырисовываются ветви больших де

ревьев. По всему полукружью от форта Бисетр до форта Исси,

75

словно газовые рожки, вспыхивают маленькие огненные точки и

раздается раскатистый гул. Эти гремящие в ночном безмолвии

голоса смерти волнуют. Вскоре к грохоту металла присоеди

няются вой собак, тревожный людской говор, звонкое петуши

ное пение. Потом все смолкает: пушки, собаки, петухи, муж

чины и женщины – и, прислушиваясь, я улавливаю в насту

пившей тишине только звук далекой-далекой перестрелки, напо

минающей глухой стук весла о деревянные борта лодки.

Какое странное сборище людей бывает в омнибусе! Сколько

всякого военного люда разных чинов в родов оружия! Возле

меня сидит полковой священник-южанин с живым и мягким

взглядом; он мне рассказывает, что с момента закрытия город

ских ворот моральное состояние армии и мобильной гвардии

резко изменилось; причиной деморализации и уныния были

прежде мародеры, проститутки, а иногда и семьи бойцов,

все время переходившие от французов к пруссакам и обратно;

да к тому же солдаты чувствовали вокруг себя измену; те

перь же войска преисполнены доверия и готовы мужественно

сражаться.

Прохожу через Люксембургский сад. Подле большого бас

сейна – подвода с бочками, а у каменного борта собрались

мужчины в одних жилетах и свесились над водой ребятишки.

Подхожу поближе. Какие-то люди, стоя на коленях, тянут ог

ромный невод; своими пробковыми поплавками он задевает ле

бедей, и вспугнутые птицы встревоженно и сердито взлетают

над водой. Из бассейна вылавливают рыбу, чтобы накормить

Париж; над взбаламученной поверхностью воды вскоре появ

ляются сети с карпами и гигантскими сазанами, которых тут же

бросают в стоящие на подводе бочки.

Нужно обладать поистине немалой ловкостью, чтобы вы

браться из сада, не столкнувшись с солдатами Национальной

гвардии, которые выделывают различные пируэты, упражняясь

в приемах штыкового боя.

Против входа в бальный зал Бюлье, заслоняя украшенную в

восточном вкусе дверь, на которой значится сейчас: «Лазарет,

филиал госпиталя Валь-де-Грас», остановилась огромная по

возка, с которой какой-то человек сгружает матрасы, забрасы

вая их внутрь помещения, точно охапки соломы.

По бульвару Монпарнас беспрерывной вереницей движутся

пушки и зарядные ящики, возвращающиеся обратно в Париж,

а на скамьях сидят иззябшие, болезненные женщины в капюшо

нах, по виду – провинциалки. Среди них взбудораженная и,

76

верно, безумная старуха – беззубая, с торчащим вперед подбо

родком, точная копия той вырезанной из бука шутовской погре

мушки, которую я видал когда-то на одном аукционе.

На бульваре Анфер к тощим деревьям с корою, обглоданной

на высоте пяти-шести футов от земли, привязаны ослы и ло

шади; а за этими клячами выстроилось целое полчище красно

рожих пройдох с обмотанными вокруг шеи кнутами. Тут и вось

мидесятилетние лошадиные барышники, и ребятишки-мак-

лаки – словом, всех типов перекупщики и торговцы лошадьми.

Старик нормандец в синем полосатом колпаке с окладистой се

дой бородой; пастух в круглой шляпе, в балахоне, с голой шеей

и веревкой, перекинутой через плечо на манер перевязи; тут

богатеи в шапках с черными мохнатыми наушниками, – у них

квадратные бакенбарды и красный фуляр на шее; там – без

работные жокеи в длинных фуфайках с рукавами, в шерстя

ных кашне; а вот и целая свора продувных огольцов в фураж

ках блином и с рожицами дипломатов. Девчонка-подросток

с наглым взглядом и в легкой шелковой повязке на красиво

вьющихся кудрях – такие повязки носят в окрестностях

Парижа – предлагает мне за триста пятьдесят франков

осла, в точности напоминающего, по-моему, осла из Монмо-

ранси *.

Это подступы к конскому рынку, так сказать Пуасси * ны

нешнего Парижа. Я выхожу на самый рынок, где лошади до

того изголодались, что гложут деревянные перекладины, к ко

торым привязаны, и норовят подобрать с земли сыплющиеся

при этом опилки. Их ведут к весам, перед которыми, на разо

стланной на земле мешковине, стоит на коленях солдат-пехо-

тинец и взвешивает лошадей. Опытные руки ощупывают их

бока, люди перемигиваются, с дьявольской усмешкой обмени

ваются какими-то непонятными для вас словами; миг – и таин

ственный торг между багровыми or солнца субъектами окон

чен. Сделка заключена. Теперь лошадь отводят в угол, где то

щий человечек орудует железной рукояткой мехов, раздувая

тлеющий каменный уголь. А рядом курит папиросу господин,

не уступающий в благородстве манер оценщику с аукциона.

Господин этот, выхватив из огня кусок железа, клеймит зады

мившийся круп лошади. Другой человек, в шерстяном кол

паке, высоких сапогах с раструбами и в пальто, накинутом по

верх рубашки, с необычайной ловкостью выстригает большими

ножницами на груди у животного две-три полоски: символиче

скую метку. И, получив этот пропуск на бойню, лошадь стано

вится уже просто мясною тушей.

77

Вторник, 29 ноября.

Солонину, которую нам выдают по карточкам, невозможно

вымочить, она несъедобна. И мне пришлось собственноручно

зарезать японской саблей одну из моих курочек. Это было

ужасно: бедное пернатое, вырвавшись у меня из рук, еще це

лую минуту летало по саду обезглавленным.

Нынче все как-то особенно сосредоточенны *. В омнибусах не

слышно разговоров, каждый замкнулся в себе; а женщины из

народа смотрят на все кругом каким-то невидящим взглядом.

Сена вся покрыта мушками, украшенными лазаретными

флагами; они стоят под парами, готовые в любой момент от

правиться за ранеными.

По Марсову полю тянутся одна за другой маленькие фуры

военных госпиталей, а перед ними бесконечная вереница му

лов, нагруженных военным снаряжением. На мосту подле

своих зарядных ящиков остановились артиллеристы; они про

дрогли и зябко кутаются в большие белые плащи, поверх кото

рых надеты карабины.

На улицах взволнованное ожидание. Группы людей на пло

щадях. Каждого, кто начинает разглагольствовать, каждого, от

кого надеются узнать что либо новое, окружают тесным коль

цом. И с наступлением ночи эти группы разрастаются, образуя

огромную толпу, которая переплескивается с тротуаров, с пло

щадок под фонарями на мостовую. От Итальянской заставы

шагом движутся лазаретные фуры, сопровождаемые толпой

женщин; одна из них нет-нет да отважится приподнять штору,

закрывающую повозку, чтобы поглядеть на раненых.

Обедаю у Бребана. Разговариваем о нынешней жестокой

нужде. Шарль Эдмон рассказывает такой эпизод: жена его

встретила в мясной лавке прилично одетую женщину, судя по

платью – женщину из общества, которая спросила на су об

резков конины. И когда жена моего приятеля сунула ей в руку

монету в один франк, та разрыдалась от наплыва чувств.

Говорят о том, что нервы у женщин сейчас чрезмерно

возбуждены, что они обезумели от всего происходящего, так

что опасаются даже, как бы не пришлось подавлять женские

бунты.

Потом, в связи с угрозами, которые таит для нас будущее,

разговор заходит об изгнании из родной страны. Одни, подобно

древним римлянам, считают это равносильным смертному при

говору, другие же, как космополит Нефцер, утверждают, что

изгнанничества вообще не существует.

78

Любопытно, право, как у иных людей совершенно отсутст

вует чувство родины. Я замечаю эту черту особенно у тех, кто

склонен к отвлеченному философствованью, например, у Ре

нана, утверждающего, что чувство родины было вполне естест

венным в древности, но что католицизм заместил собою ро

дину; а так как идеалист – наследник католицизма, то идеали

стам и не подобает быть сильно привязанными к какой-то

определенной почве и ограничивать себя столь жалкими, чисто

этнографическими связями, которые называются родиной. «Ро

дина для идеалистов там, где им разрешается мыслить!» – во

склицает он... Каждым словом он доказывает, как мало он

француз в простом, обывательском, если угодно, смысле этого

слова. А через несколько минут, коснувшись вопроса о взятии

Парижа, его оккупации пруссаками, он заявляет, все время

прерываемый возмущенными возгласами задыхающегося от не

годования Бертело, что для него эта оккупация будет не тяго

стней, чем дни, последовавшие за Вторым декабря. В факте

чужеземного владычества он не чувствует ничего такого, что

возмущает, бесит патриотов, вызывает в их сердцах отвраще

ние. Вильгельм или Наполеон – для него все едино.

Право, я нахожу, что мои друзья чересчур возносятся над

прочим человечеством; я прихожу почти в ярость, когда слышу

речи Нефцера о том, что поведение Базена, несомненное его

предательство вполне понятны с человеческой точки зрения, и

тот издевательский, веселый хохот, которым он сопровождает

свои слова.

Среда, 30 ноября.

С часу ночи и до одиннадцати утра – ни на миг не смол

кающая канонада, такая частая, что не различаешь отдельных

пушечных выстрелов и кажется, что это беспрерывное грохота

ние надвигающейся грозы, которая никак не может разра

зиться. Словно в небесах кто-то переезжает на другую квар

тиру, и титаны передвигают над вашей головою небесные ко

моды.

Я в саду у Гаварни, превратившемся теперь в своего рода

обсерваторию для прохожих, проникающих сюда сквозь пролом

в стене. Вместе со стоящими рядом солдатами Национальной

гвардии и рабочими в блузах слежу за сотрясением небес, ко

торое как будто передается иногда и почве под моими ногами.

Весь день длится канонада. Весь день слышатся смертонос

ные раскаты и грохот; ни на миг не смолкают за горизонтом

громовые удары, похожие на гул отдаленного морского прибоя.

79

Мне нездоровится. Я не смог после обеда съездить в Париж

и нахожусь теперь в полном неведении. Прислушиваюсь к

уличному шуму: шаги прохожих, звук их голосов могут рас

сказать вам иной раз, хороши или плохи дела. Но нет! Нынче

вечером улица безмолвствует.

Четверг, 1 декабря.

На улице Турнон я вижу при слабом мерцающем свете све

чей, еле пробивающемся из подворотни, мертвенно-бледное

лицо, повязанную клетчатым платком голову и, точно труп,

распластанное тело, которое снимают с носилок; каждый раз,

как к нему прикасаются руки тех, кто несет его в лазарет,—

раздается крик боли. Это солдат с раздробленным бедром; ра

ненный вчера в одиннадцать часов утра, он только сегодня

ночью был подобран на поле битвы.

В отейльском омнибусе подле меня сидит парижский кара

бинер с каской прусского королевского гвардейца на коленях.

Он рассказывает о воодушевлении войск, о зуавах, проявив

ших необычайную отвагу при атаке на Вилье *, и об одной из

рот, от которой уцелело лишь четверо солдат.

Пятница, 2 декабря.

Нынче на Тронской аллее собрался весь Париж. Это внуши

тельное зрелище, встревоженное многолюдство великого го

рода, высыпавшего к его заставам, чтобы быть как можно

ближе к приходящим извне новостям *.

По обеим сторонам пустого шоссе, охраняемого солдатами

Национальной гвардии, вплоть до самой заставы с голубею

щими в лучах зимнего солнца столбами, толпится народ; взо

бравшись на кучи щебня, люди образуют две холмоподобные

группы. А по шоссе беспрерывно движутся взад и вперед ла

заретные фуры, проезжают повозки со снарядами, подводы с

патронами, зарядные ящики и всевозможные экипажи, задер

живаемые опускающимся каждые четверть часа железнодо

рожным шлагбаумом, который заставляет их отхлынуть назад

с пронзительным дребезжанием и лязгом. И все взоры прико

паны к повороту дороги, откуда показываются, возвращаясь

обратно, лазаретные фуры; все глаза, высмотрев издалека

шляпу сидящего рядом с возницей священника и белый голов

ной убор сестры милосердия, занимающей место на передней

скамейке, впиваются в темное пространство за спиной воз

ницы, где можно разглядеть в полумраке беспомощно распро-

80

стертое тело раненого. Душевную боль и вместе с тем жадное

любопытство вызывают у всех эти смертельно бледные, осу

нувшиеся лица, пятна крови и в клочья изодранные военные

мундиры, эти не выдаваемые ни стоном, ни жалобой страда

ния искалеченных людей, которые знают, что на них смотрят,

прилагают все усилия, чтобы держаться с достоинством.

Проезжают бледные раненые, сидящие на задке повозки,

свесив безжизненные ноги и вымученно улыбаясь прохожим —

от их улыбок хочется плакать. Проезжают раненые, на лицах

у которых читается мучительная тревога: потребуется ли ам

путация, и что впереди – жизнь или смерть? Проезжают ра

неные, раскинувшиеся на охапке соломы в эффектных теат

ральных позах и бросающие с высоты повозки в толпу: «Уж

будьте покойны, покрошили мы там пруссаков». Среди фран

цузских раненых покуривает сигару толстый саксонец с бла

годушной улыбкой на довольном лице. Какой-то раненый оша

лело прижимает к груди ружье с обломком штыка в дюйм ве

личиной. В маленьких каретах проезжают мимо раненые

офицеры, в глубине экипажа можно разглядеть обшитый зо

лотым галуном рукав и ослабевшую руку, опирающуюся на

эфес сабли; а сквозь запотевшие окна движущихся омнибусов

ежеминутно видишь сгорбленные спины сидящих там рядами

раненых солдат.

Несмотря на резкий холод, толпа не в силах оторваться от

этого кровавого зрелища. Слышно, как женщины постукивают

подошвами ботинок по каблучкам и как похрустывает при

этом на промерзшей земле ледок. Все жаждут видеть, жаждут

знать, но ничего узнать не могут; ходят самые противоречивые

слухи. И в зависимости от каждого сказанного слова лица то

проясняются, то снова мрачнеют. Кто-то замечает, что с фортов

уже не слышно пушек и что это хороший знак: значит, армия

наступает. Слышу разговор в одной группе: «Кажется, нынче

утром дела были из рук вон плохи, мобильная гвардия дала

тягу... А теперь все пошло на лад!»...

И взгляды все так же впиваются в раненых, в курьеров,

адъютантов, во всех, кто галопом мчится оттуда. «Глядите,

Рикор!» – узнает кто-то сидящего в одном из экипажей хи

рурга. Проезжающий мимо солдат-кавалерист бросает в толпу:

«Штыковая атака... в полумиле от Шенневьера!..» *

А люди по-прежнему ждут, по-прежнему расспрашивают и

настойчиво добиваются слов: «Все идет хорошо». Каждый вер

ховой, чтобы быть пропущенным, должен твердить им: «Все

идет хорошо!» Нет никаких достоверных сведений, но толпе

6 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

81

почему-то кажется, что дела наладились. И лихорадочно-радо-

стное волнение освещает побледневшие от холода лица; все —

и мужчины и женщины – бросаются навстречу скачущим вер

ховым, со смехом, шутками или с кокетством, с мягкой настой

чивостью стараясь вырвать новости, которых у тех нет.

Воскресенье, 4 декабря.

Несмотря на холод, на сильный мороз с резким ветром, я не

могу устоять перед желанием посмотреть, что делается у Трон

ной заставы. На дороге, проходящей по крепостному валу от

Рапе до Венсенской аллеи, – укутанные горожане, женщины с

покрасневшими под вуалетками носами тащат за руку сопя

щих ребятишек: мужчины, женщины, дети – все выжидающе

глядят на горизонт. Вверху, на укреплениях, в ярком дневном

свете диковинным силуэтом вырисовывается национальный

гвардеец, завернувшийся, за неимением плаща, в клетчатую

шаль своей жены.

У Венсенской заставы орава малышей взобралась на дере

вянные перекладины; постукивая подошвами своих сабо, они

сообщают толпе обо всем, что видят сквозь бойницы. Эти юные

сорванцы все знают, во всем разбираются, и один из них, напо

минающий мне того мальчугана из «Кары» Монье, кри

чит другому: «Да, это, видать, лазаретный флаг... Белый флаг,

чтобы подобрать мертвых!»

Возвращаюсь обратно по железной дороге вместе с двумя

солдатами-пехотинцами. Они жалуются, что не спали уже пять

суток: «У нас отобрали одеяла, и спать приходится прямо на го

лой земле! Нет палаток! Соломы нет! Ничего нет! Понимаете —

это просто невыносимо! Только и можем, что костер разжечь

да ногами топать, чтобы согреться». – «А у меня глаза болят,

сегодня просто мочи нет терпеть! – вставляет другой. – Жгут

сырое дерево, и ветер гонит дым прямо в лицо. Если так еще с

месяц протянется, я, верно, совсем ослепну!»

Понедельник, 5 декабря.

Во вчерашнем фельетоне Сен-Виктор блестяще развивал ту

мысль, что Франция должна отказаться от своего предвзятого

мнения о Германии, как о стране, которую, поверив поэтам,

она привыкла считать краем добродушия и невинности, колы

белью сентиментальности и платонической любви. Он напоми-

82

нает, что идеальный, фиктивный мир Вертеров и Шарлотт,

Германов и Доротей породил самых жестокосердых солдат, са

мых коварных дипломатов и самых изворотливых банкиров.

Он мог бы добавить: и самых хищных куртизанок. Нам нужно

быть начеку в своем отношении к этой расе, наделенной в на

шем представлении детским простодушием; за их белокуростью

скрывается лицемерие и неумолимая жестокость, присущая во¬

сточным расам.

Убийственны эти вспышки и гибель надежды. Уже счи

таешь себя спасенным. И тут же чувствуешь, что пропал. На

этих днях мы как будто прорвали линию неприятельского

фронта, и Парижская армия соединилась с Луарской. А нынче

Дюкро снова отступил за Марну, и ты опять повергнут в мрач

ную безнадежность и отчаяние.

На улицах ужасные картины – из лазаретных повозок вы

носят раненых с пропитанными кровью повязками на голо

вах. А на Центральном рынке нет даже овощей и зелени. Сто

лики зеленщиц совершенно пусты. Лишь изредка какая-ни

будь торговка вытащит из своей корзины, точно драгоценность,

несколько листиков щавеля или капусты и делит между поку

пательницами, которые рвут их друг у друга из рук; а какой-

нибудь военный загребает своей ручищей две-три луковицы,

разложенные на столике.

На улице Монмартр под окном винной лавочки, где при

строился какой-то продавец жареной снеди, мужчины, жен

щины и дети, греясь у пылающей печурки, обедают горячими

оладьями, которые поглощают, прихватывая кусочком газеты.

Вторник, 6 декабря.

В ресторанных меню значится сегодня мясо настоящего

буйвола, настоящих антилопы и кенгуру.

Нынче вечером на улицах, там, где имеется самое скудное,

хотя бы отраженное освещение, удрученные лица склонились

над газетами. В них официально сообщается о поражении Луар-

ской армии и о том, что Орлеан снова перешел в руки против

ника *.

Четверг, 8 декабря.

Если республиканское правительство и спасет Францию —

а я не хочу еще отчаиваться в судьбе моей родины, – то пусть

все знают: Франция будет спасена не благодаря Республике, а

6*

83

вопреки ей. Республика принесла с собой лишь бездарность

своих деятелей, фанфаронские выступления Гамбетты и тру

сость батальонов Бельвиля *. Назначениями на высокие посты

людей вроде Гарибальди * она внесла дезорганизацию в армию,

подорвала боевой дух парижан постоянными интригами друзей

и братьев в пользу Пруссии, уж одним своим именем отпуги

вая провинцию в убивая в ней стремление к народному сопро

тивлению. Вот и весь ее вклад в дело Национальной обороны.

Она дала армии только грабителей, и ни один из ее популяр

ных деятелей не пал на поле брани, сражаясь за освобождение

родины плечом к плечу с Барошем, Дампьером или им подоб

ными.

Девяносто третий год умер окончательно, и республикан

цев уже больше не существует. Люди верхов теперь – это хны

чущие адвокаты, а люди низов – головорезы, учиняющие по

литические погромы, разрушающие все в государстве, как в тех

домах, куда они врываются в униформе солдат Национальной

гвардии. Нет, нет, за словами республика и республиканский

не осталось больше той веры, того чувства – ложного, если

угодно, но возвышенного, идеального, – которое возносит чело

вечество над самим собой и рождает в нем способность к ге

роизму и самопожертвованию.

Теперь говорят об одной только еде, о том, что съедобно и

что можно раздобыть для еды. И разговоры сводятся прибли

зительно к следующему:

– Знаете, свежее яйцо стоит двадцать пять су. Рассказы

вают, что какой-то тип скупает в Париже все свечи и, подба

вив немного краски, фабрикует из них тот жир, за который с

нас так дорого дерут.

– Не вздумайте только пользоваться маслом какао: оно по

меньшей мере на три дня отравляет весь дом смрадом!

– Я видел котлеты из собачьего мяса; право же, они вы

глядят очень аппетитно, совсем как бараньи!

– Скажите, приходилось ли кому-нибудь действительно

отведать мяса кенгуру?

– Дам вам рецепт одного очень вкусного блюда! Сварите

макароны, прибавьте к ним побольше всякой травы, и у вас по

лучится салат... Что ж, по нынешним временам!..

– Не забудьте, у Карселе есть еще томатные консервы!

Живем впроголодь, но надвигается настоящий голод. Эле

гантные парижанки превратили уже свои туалетные комнаты

в курятники. Прикидывая и подсчитывая, люди спрашивают

84

себя: если учесть все отбросы, обрезки и оскребки, останется ли

еще через две недели хоть какая-нибудь еда?

Скоро не будет не только пищи, но и освещения. Уже

трудно достать гарное масло, запас свечей приходит к концу.

Но хуже всего то, что при таких морозах близится минута,

когда не станет ни каменного угля, ни кокса, ни дров. Нас ждут

голод, холод и полная тьма; и будущее сулит нам, видимо, та

кие страдания и ужасы, какие никогда еще не сопутствовали

ни одной осаде.

Пятница, 9 декабря.

Как ужасно воевать в такую стужу! Думаешь о страданиях

солдат, вынужденных проводить ночи в этой леденящей сыро

сти, о раненых, которых доконал холод.

Сегодня крепостной вал с очертаниями побелевших под сне

гом укреплений, по которым шагают закоченевшие часовые —

солдаты Национальной гвардии, с засыпанными белым тем

ными далями и обледеневшими, словно слюдой покрытыми гла

сисами фортов, с низко нависшим небом цвета матового стекла,

где покачивается привязной воздушный шар, – этот крепост

ной вал кажется каким-то уголком русской деревни.

Когда на закате я возвращаюсь домой, вокруг меня с белой

земли подымаются в сизое небо розовые деревья; и мне чу

дится, что я движусь по одной из тех японских гравюр с оде

той снегом землей и карминно-красными деревьями, которые в

этой стране натуристского искусства изображают зиму.

Суббота, 10 декабря.

Нет ничего несноснее того состояния, когда, окрыленные

надеждой, вы сперва готовы глупейшим образом поверить бол

товне, вздорным измышлениям и выдумкам газетчиков, и тут

же снова преисполняетесь сомнений и полного ко всему недо

верия. Нет ничего мучительней того состояния, в которое по

вергает вас неизвестность: где находятся сейчас армии провин

ций, в Корбей или Бордо, да и существуют ли они вообще? Нет

ничего более жестокого, чем жить во тьме, в ночи, в неведении

того трагического, что грозит вам, окружает вас и гнетет.

Право же, кажется, что г-н Бисмарк засадил весь Париж в оди

ночку, запер его в камеру уголовной тюрьмы.

Сегодня я впервые замечаю очереди у бакалейных лавок —

внушающие тревогу очереди людей, которые без разбору

85

расхватывают все оставшиеся в этих лавках банки консер

вов. По улицам тянутся похоронные процессии и тут же про

исходит сбор пожертвований в пользу раненых; вместительные

коленкоровые сумы, вроде тех, что мне приходилось видеть в

дни карнавала в Италии, подымают до высоты третьего этажа,

чтобы принять даяние от стоящих у окон людей.

Большие парижские кофейни имеют сейчас самый провин

циальный вид. Почему бы это? Потому ли, что мало лакеев,

что завсегдатаи читают все время одну и ту же газету и, со

бравшись кучками посреди зала, толкуют о дошедших до них

известиях, точно так же как обсуждаются местные новости в

маленьких городках; потому ли, наконец, что посетители ко

феен, сами не зная зачем, застревают там, где прежде приса

живались лишь на м и н у т у , легкомысленно и беспечно, как

перелетные птицы, ибо за дверьми кофейни их ожидали ты

сячи других удовольствий и развлечений?

Все вокруг тают и чахнут. Только и слышишь ото всех, что

приходится ушивать пояс в панталонах, а Тео жалуется, что

впервые в жизни надел подтяжки, потому что его штаны не

удерживаются больше брюхом.

Вдвоем с ним мы отправляемся навестить Гюго в павиль

оне Роган. Застаем его в просторной комнате особняка; буфет

светлого дерева, точно в столовой, камин украшен двумя ки

тайскими фарфоровыми лампами, между которых красуется

бутылка водки. Божество окружено существами женского пола.

Ими занят весь диван; пожилая дама с седыми волосами, в

платье цвета осенних листьев, с глубоким вырезом на груди,

обнажающим большой участок ее морщинистой кожи, играет

роль хозяйки салона. Эта женщина – помесь маркизы былых

времен с современной лицедейкой.

Но само божество показалось мне сегодня вечером каким-

то старым. У него покрасневшие веки, лицо такого же кирпич

ного цвета, как когда-то в Рокплане, борода и волосы всклоко

чены. Из рукавов куртки выглядывают манжеты красной

шерстяной фуфайки, а на шее повязан белый фуляр. После бес

конечных хождений взад и вперед, открывания и закрывания

дверей, появления и ухода посетителей, в том числе актрис,

пришедших поговорить о стихах из «Возмездий», которые они

собираются декламировать с театральных подмостков, после

того как нечто таинственное происходит в передней, Гюго опу

скается на пуф подле камина и медленно, как будто бы слова

его – плод утомительных раздумий, начинает говорить, в связи

86

с детальным фотографированием, о Луне, о том, что он всегда с

огромным интересом старался разобраться в изображении ее

поверхности, о ночи, проведенной вместе с Араго в обсервато

рии. Он рассказывает о телескопах того времени, приближав

ших Луну к нашему глазу всего лишь на девяносто лье, так

что, по его словам, если бы там был какой-нибудь монумент —

а говоря о монументах, Гюго неизменно называет собор Па

рижской богоматери, – он бы казался нам не больше точки.

«Но теперь, – продолжает он,– благодаря всяческим усовер¬

шенствованиям и линзам в метр величиной, Луна будет значи

тельно приближена к нашему глазу. Сильное увеличение

связано, правда, со всякими хроматическими явлениями: диф

фузией, радужным размыванием контуров. Но это ничего не

значит, и мы вправе ждать от фотографии большего, чем ви

дим на картах лунных гор».

Потом, уж не помню как, разговор перескакивает с Луны на

Дюма-отца. «Знаете ли, – обращается Гюго к Готье, – говорят,

что я был в Академии... Да, я действительно там был, чтобы

способствовать избранию Дюма. И добился бы его избрания,

потому что пользуюсь авторитетом среди своих коллег. Но

сейчас их в Париже всего тринадцать человек, а для выборов

необходимо присутствие двадцати одного члена Академии».

Из Пасси в Отейль я возвращаюсь этой ночью пешком. Вся

дорога одета снегом. Оседающий изморозью сырой туман весь

пронизан рассеянным светом луны. Каждая веточка окутана

снежной пеной и словно покрыта сверху леденцом; ветви де

ревьев будто в перламутровых наростах. И чудится, что дви

жешься в каком-то аквариуме, при голубоватом тусклом свете,

среди больших белых звездчатых кораллов. Этот снежно-лун-

ный пейзаж так меланхолически-фантастичен, что мысль о

смерти на его фоне почти сладостна. Кажется, что без сожале

ния уснул бы в этой поэтической стуже.

Воскресенье, 11 декабря.

Чтобы позавтракать, мне, пожалуй, не остается ничего дру

гого, как настрелять у себя в саду воробьев.

12 декабря.

Сегодня ночью был мороз, затем оттепель – и снова мороз;

первый раз в жизни мне довелось увидеть, точно в феерии, не

кое маленькое чудо природы. Каждый листочек покрыт сверху

другим, ледяным листком, так что, если поднимешь куст, со-

87

гнувшийся под тяжестью этого хрусталя, он звенит, точно лю

стра, и вся эта ледяная флора дребезжит у твоих ног, как бью

щееся стекло. Я с интересом рассматривал листья падуба,

словно засунутые в какой-то алмазный футляр, пока истаивала

эта недолговечная ледяная оболочка. < . . . >

Пятница, 16 декабря.

Сегодня получено правительственное сообщение о взятии