Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 53 страниц)

кусно ни маскировал я их для читающей публики, подлинные

черты все же проступают.

Четверг, 13 октября.

Визит директора газеты «Вольтер»; он говорит о своем на

мерении расклеить по всему Парижу афиши, а в день выхода

первого фельетона – главы из романа – раздавать прохожим на

улицах хромолитографии с эпизодами из «Актрисы Фостен», из

данные в ста тысячах экземпляров. Он сожалеет, что у нас поли

ция запрещает нанимать людей для хождения с афишами, —

в Лондоне это является могучим средством рекламы... У него,

по-видимому, что-то есть на уме, но он об этом помалкивает,

и только выйдя на лестницу, вдруг останавливается, присло

няется к перилам и говорит: «Так и быть, открою вам, что я при

думал... На Бульваре есть столбы... Надо постараться прикре

пить к ним объявления с таким текстом: «1 ноября в «Воль

тере» читайте «Актрису Фостен», – полиция, разумеется,

вмешается, заставит снять объявления, однако они успеют про

висеть целый день...» Я слушал его, несколько смущаясь, но,

должен признаться, не слишком раздосадованный тем, что в

ближайшее время мне предстоит быть вульгарно разреклами

рованным, наподобие Сары Бернар. < . . . >

Пятница, 28 октября.

< . . . > Известно ли кому-нибудь, какие обстоятельства легли

в основу первой сцены «Актрисы Фостен»? * Лет тридцать тому

назад мы с братом проводили лето в Сент-Адресс. Здесь мы

свели знакомство с неким Тюрк а, биржевиком, который жил

там с актрисой Брассин из Пале-Рояля, а та, в свою очередь,

привезла с собой мадемуазель Дюбюиссон, чахоточную актрису

из Театральных развлечений на ролях уличных подростков.

Здесь был и наш общий знакомый Асселин, завсегдатай «Шале»,

влюбленный по уши в эту актрису. С первых же дней знаком

ства у мадемуазель Дюбюиссон с моим братом возникло влече

ние друг к другу: целые дни, с утра до позднего вечера, они

проводили вместе. Оба были остроумны, и их шутливая пере

стрелка на первых порах забавляла нас, затем начала утомлять,

а под конец даже стала действовать на нервы.

293

Однажды вечером, великолепным теплым вечером, все мы,

после обода, отправились полежать на берегу моря. Женщины

были настроены молчаливо, Асселин лежал в ногах у Дюбюиссон,

в углублении среди камней. Потом мы двинулись обратно. Дю

бюиссон жила отдельно от Тюрка и приятельницы, она зани

мала комнату в отеле, на втором этаже, окнами на улицу. Про

водив ее, мы остановились и минуту спустя увидели голову

актрисы, склонившейся к нам из освещенного окна. Вдруг она,

словно бросая вызов присутствующим, поманила брата к себе.

Надо сказать, что перед домом была решетка; в мгновенье ока

мой брат вспрыгнул на нее и оказался наверху, в комнате, после

чего окно захлопнулось.

Тут вдруг Асселин, очень бледный, хватает меня за руку со

словами: «Вам еще не хочется спать? Пройдемся...» И, приведя

меня снова к морю, на прежнее место, он принимается гово

рить мне, нет, кричать среди тишины и мрака дивной, дышащей

любовью ночи о своей любви к этой женщине; этот великолеп

ный взрыв страсти я и попытался передать в «Актрисе Фостен».

Да, книга вся полна воспоминаний. Сладостное ощущение в

постели при звуках внезапно заигравшего органа – мы с братом

сами его пережили в гостинице «Фландрия», в Брюсселе; даже

имя кучера Раво взято из воспоминаний: так звали старичка,

которого я увидел на похоронах брата, старичка, служившего

у моих кузенов де Вильдей, – сорок лет спустя он все еще по

мнил ребенка, которого сажал к себе на козлы, давая ему иногда

подержать вожжи.

Понедельник, 31 октября.

Афиши всех цветов и размеров развешаны по всему Парижу,

и на них – крупными буквами: «Актриса Фостен». У полотна

железной дороги тянется раскрашенный щит длиною в сорок мет

ров * и шириною в два метра семьдесят пять сантиметров. Се

годняшний номер «Вольтера» вышел в ста двадцати тысячах

экземпляров, которые раздавались прохожим; сегодня же на

бульварах была роздана хромолитография с эпизодом из романа

в десяти тысячах экземпляров, и раздача будет продолжаться

целую неделю.

Среда, 2 ноября.

У меня какое-то странное самочувствие – я не замечаю, что

я ем, вдруг заговариваю сам с собой вслух, голова то совсем

пуста, то полна роем сумбурных мыслей, на душе робкая ра

дость, а тело – обмякшее. Однако к этому растворению в сча-

294

стье примешивается смутное беспокойство, заставляющее под

час уходить из дому, чтобы отдалить хоть на один день неприят

ности, которые могут в любую минуту свалиться на голову.

Четверг, 3 ноября.

Тяжкая грусть. Глубокое уныние. Побывал сегодня в ре

дакции «Вольтера» у Лаффита. Хотя он очень вежливо разгова

ривает со мной, чувствуется, что он раздосадован, чуть ли не

стыдится смелости моего романа, который не завоевал такого ус

пеха, на какой он рассчитывал. Вечером провел несколько минут

вместе с супругами Доде в Одеоне и слушал, как Руссейль вы

ступала со стихами, высмеивающими мою книгу.

Пятница, 4 ноября.

Просто удивительно: оказывается, в Париже можно наде

лать шуму, а на него не будет никакого отклика – ни в газетах,

ни в письмах – нигде. < . . . >

Вторник, 8 ноября.

Все еще длится мучительное ожидание всяческих неприятно

стей, и по-прежнему с утра я ухожу из дома.

До меня не доходит ни единого отзыва о моем романе, ко

торый не могут не читать после такой рекламы, – ни высказы

ваний, ни писем, ни хотя бы намека в прессе. <...>

Пятница, 18 ноября.

Сегодня редакция «Жиль Бласа» * обратилась ко мне с

предложением, из которого я сделал вывод, что мой роман чи

тается: меня просят дать «Актрису Фостен» в виде бесплатного

приложения подписчикам этой газеты. <...>

Четверг, 24 ноября.

Как мне хотелось бы сейчас провести недельку где-нибудь

далеко, в глуши, куда не приходит почта и где я по целым дням

охотился бы на кроликов.

295

ГОД 1 8 8 2

Четверг, 5 января.

Старший приказчик Бинга уведомил сегодня своего хозяина,

что оставляет службу у него... посредством телефона. Да, теле

фона – подумать только! Вполне современно, не правда ли? Вот

способ отказаться от места, обрывающий всякие объяснения.

Вторник, 17 января.

Сегодня вышла в свет «Актриса Фостен». Я ощущаю в воз

духе недоброжелательство. Шарпантье получил от Кларети

странное письмо, в котором чувствуется недоброжелательное от

ношение ко мне людей из редакции «Тан». < . . . >

Четверг, 19 января.

Все книжные лавки выставили «Актрису Фостен» на самых

видных местах. У Марпона я вижу экземпляры пятой тысячи,

а у Лефийеля неожиданно для себя обнаруживаю, что публика

с упоением читает книгу тут же, в магазине. Пока я наблюдал

эту картину, на бульваре вдруг послышались крики: «Отставка

Гамбетты!» * Неужто мне суждено всю жизнь оставаться в роли

человека, опубликовавшего свою первую книгу в день государ

ственного переворота?

Пятница, 20 января.

Сегодня хорошие новости. Утром появилась большая статья

Сеара *. Получил восторженное письмо от Гюисманса *. По сло

вам Доде, его жена целый день писала статью для «Тан» *, —

превосходная получилась статья, – в ней говорится, что я по

преимуществу исследователь женской души. И, наконец, выходя

296

вечером от Шарпантье, я столкнулся в воротах с Бурже, – он

во что бы то ни стало захотел пройтись со мной и поговорить о

достопочтенном Селвине *, который не выходит у него из го

ловы.

Понедельник, 23 января.

< . . . > По сути дела, во всех статьях, которые пишут обо мне,

за мной признается лишь талант невропата.

Вторник, 24 января.

Сегодня молодой лейтенант де Беэн, в письме об «Актрисе

Фостен», упрекнул меня в том, что в образе рыболова с удоч

кой я слишком точно изобразил де Банневиля.

Не могу без раздражения читать это письмо, выхожу из себя

и проклинаю чертово ремесло писателя, который всю жизнь

только и делает, что пререкается и ссорится с человечеством,

к которому стремится подойти поближе; проклинаю ремесло, ко

торое в награду за твои усилия, за твою работу сулит тебе одни

дуэли да преследования. Письмо – пустяк, но этот пустяк вдруг

пробудил во мне черную тоску, черную, как грозовая туча, ко

торая, скопившись в моем мозгу, как будто разослала по всем

частям моего тела электрические заряды раздражения и болез

ненной чувствительности.

Среда, 25 января.

Если подумать, – как это удивительно: всю жизнь я слепо

желал – желаю и сейчас – таких событий в области политики,

которые противоречат моим собственным интересам. Так, во

преки рассудку, я хочу, чтобы Гамбетта завтра же был сбро

шен, а ведь ничего не может быть хуже для продажи моей

книги.

Пятница, 27 января.

Переживет ли моя книга нынешний финансовый и полити

ческий крах? *

Воскресенье, 29 января.

Получил письмо от госпожи Доде, в нем есть одно любопыт

ное место.

В коллеже, где учится ее сын Леон, задали французское со

чинение: описать смерть какого-то персонажа, не знаю, какого

именно. Один за другим три ученика читают свои сочинения,

и оказывается, что все трое списали сцену сардонической аго-

297

нии * из «Актрисы Фостен». И вот – комическое изумление

учителя, совершенно незнакомого с современной литературой;

а тем временем юный Леон посмеивается себе в усы, – которых

у него еще нет.

И тут же мне попадается на глаза газета, где какая-то дама

упрекает меня в том, что моя книга портит нервы женщинам.

Суббота, 4 февраля.

<...> Сегодняшний финансовый кризис породил недурной

анекдот. Бедняга, из числа ощипанных, рассказывая знакомому

о своем разорении, напоследок говорит: «И вот, теперь я не

знаю, где взять сотню франков». – «А я не знаю, где взять два

миллиона!» – отвечает тот и сует ему сто франков в руку.

Шолль будто бы сказал Мопассану, что решительно соби

рается оставить политику * и засесть за роман, но не знает,

стоит ли писать роман аналитический в духе Бальзака, или же

приключенческий в духе Понсон дю Террайля... что у первого

есть собственно человек двадцать поклонников, вроде Шолля,

а романы второго читаются в самых глухих городишках и де

ревнях. Ну и писатель, нечего сказать, и что за низменные

идеалы в этой жалкой голове!

Вторник, 7 февраля.

Валлес, который завидует всякой славе, если это не его слава,

и не возражает, чтобы мое имя гремело в прошлом, но не в на

стоящем, почти добродетельно возмущается мной *, делает из

меня помесь маркиза де Сада с мадемуазель де Скюдери, сравни

вает мою книгу с жужжанием шпанской мушки в больничном

колпаке, высмеивает описанную мною сардоническую агонию.

Да, не отрицаю, эта сардоническая агония – вымысел, плод

воображения... но она возможна, она вероятна. Я не осмелился

бы описывать ее, если бы не имел некоторых сведений. Вот что

случилось с Рашелью. У нее была старая служанка, к которой

она была очень привязана, я списал с нее старуху Генего. И эта

служанка заболела, тяжело заболела; однажды ночью актрису

разбудили, говоря, что больная в агонии. Вся в слезах, Рашель

спускается вниз, она искренне горюет; но не прошло и четверти

часа, как артистка уже с головой ушла в наблюдение за агонией

этой женщины, которая стала для нее чужой, стала сюжетом.

Об этом случае мне рассказала Дина Феликс *. < . . . >

298

Среда, 8 февраля.

Мои собратья не замечают, что «Актриса Фостен» совсем не

похожа на мои прежние книги. Они, по-видимому, и не подозре

вают, что в этом романе есть нечто совершенно новое: в изу

чение действительности введены поэзия и фантазия, – и что я

попытался продвинуть реализм вперед, придать ему некие ли

тературные полутона и светотени, которых ему недоставало.

В самом деле, разве природа перестает быть реальной, когда на

нее смотришь при свете луны, а не при блеске полуденного

солнца?

Да, в моей последней книжке есть что-то новое, и быть мо

жет, лет через двадцать вокруг нее возникнет целое направле

ние, так же как ныне есть направление, восходящее к «Жер-

мини Ласерте».

Суббота, 11 февраля.

«Актрису Фостен» крушат по всей линии. После Ульбаха —

Шапрон, после Шапрона – Дельпи. Все эти господа отрицают за

книгой какие бы то ни было достоинства. Вот как выражается

по этому поводу Дельпи: «Господин де Гонкур выпустил совер

шенно бессмысленный роман. Безумно претенциозный стиль,

содержания никакого; характеры неестественные или плохо вы

писаны; наконец, ничего подобного в жизни не бывает. Да к тому

же – скучища!» Правда, несколькими строками дальше госпо

дин Дельпи вещает, что совершенный роман девятнадцатого

века призван дать Людовик Галеви. <...>

Хороши же нынешние критики, предрекающие нам, что

вскоре будет безраздельно царить литература в духе Беркена.

Беркинады никогда не взрастают на гнилой почве скептического

и насмешливого общества. Для них нужно, чтобы нация обла

дала если не простодушием, то по крайней мере способностью

строить иллюзии, иллюзии, какие были в годы, близкие к 1789,

и каких нет в 1882 году. < . . . >

Вторник, 14 февраля.

Ужасный грипп не дает мне выйти из дому, извне сюда не

доходит никаких известий о моей книге. Ну не насмешка ли, что

в это самое время Коломбина из «Жиль Бласа» рисует моего

почтальона согнувшимся под тяжестью писем, которые я будто

бы днем и ночью получаю от женщин? *

299

Четверг, 16 февраля.

Сегодня, будучи совсем больным, я вывел пером название

первой главы моего романа, «Тони-Френез» * (название услов

ное).

Пятница, 17 февраля.

Болезнь меня доконала, я не держусь на ногах и совсем не

в состоянии работать; вновь раскрываю свое завещание * и за

бавляюсь тем, что раздаю пустяки на память людям, которых я

люблю в этом мире.

У меня нет неприятного чувства, что я набрасываю записи

post mortem 1. Но написанное не всегда весело перечиты

вать, и поскольку я ставлю точки над «i» только при вторичном

чтении, моему завещанию их будет не хватать. < . . . >

Понедельник, 6 марта.

Сегодня снова, как в прежние времена, состоялся наш обед

Пяти, на котором уже не было Флобера, но еще присутствовали

Тургенев, Золя, Доде и я.

Душевные горести одних, физические страдания других на

водят нас на разговор о смерти – и мы говорим о смерти вплоть

до одиннадцати часов, порой уклоняясь в сторону, но неизменно

возвращаясь к этой мрачной теме.

Доде говорит, что мысль о смерти преследует его, отравляет

ему жизнь; всякий раз, когда он въезжает в новую квартиру, он

невольно ищет глазами место, где будет стоять его гроб.

Золя рассказывает, что после того, как скончалась в Медане

его мать и лестница оказалась слишком узкой, так что гроб при

шлось вытаскивать через окно, всякий раз, как взгляд его па

дает на это окно, ему приходит на ум вопрос: кто будет выта

скивать его гроб или гроб его жены?

«Да, с того дня мысль о смерти подспудно таится в нашем

мозгу, и очень часто – у нас теперь в спальне горит ночник, —

очень часто ночью, глядя на жену, я чувствую, что она тоже

не спит и думает об этом; но оба мы и вида не подаем, что ду

маем о смерти... из стыдливости, да, из какого-то чувства стыд

ливости... О, эта страшная мысль!» И в его глазах появляется

ужас. «Бывает, я ночью вскакиваю с постели и стою, секунду-

другую, охваченный невыразимым страхом».

1 Посмертные ( лат. ) .

300

«А для меня, – замечает Тургенев, – это самая привычная

мысль. Но когда она приходит ко мне, я ее отвожу от себя вот

так, – и он делает еле заметное отстраняющее движение ру

кой. – Ибо в известном смысле славянский туман – для нас

благо... он укрывает нас от логики мыслей, от необходимости

идти до конца в выводах... У нас, когда человека застигает ме

тель, говорят: «Не думайте о холоде, а то замерзнете!» Ну и вот,

благодаря туману, о котором шла речь, славянин в метель не

думает о холоде, – а у меня мысль о смерти сразу же тускнеет

и исчезает».

За обедом мы упрекали, и справедливо, молодых в том, что

они смотрят на природу не собственными глазами, а сквозь

книги своих предшественников.

Четверг, 9 марта.

Обед у Золя.

Изысканный обед: зеленый суп, лапландские оленьи языки,

рыба по-провансальски, цесарка с трюфелями. Обед для гурма

нов, приправленный оригинальной беседой о самых вкусных

вещах, какие только может подсказать воображение желудка,

и под конец Тургенев обещает угостить нас русскими вальдшне

пами – лучшей дичью на свете.

От пищи беседа переходит к винам, и Тургенев, со своим

неподражаемым искусством рассказчика, изображает нам,

словно художник, легкими мазками, как на каком-то немецком

постоялом дворе распивают бутылку необыкновенного рейн

ского вина.

Сначала описание залы в глубине гостиницы, вдали от улич

ного шума и грохота экипажей; потом приход степенного старого

трактирщика, который явился сюда в качестве уважаемого сви

детеля процедуры; появление дочери трактирщика, похожей на

Гретхен, – с добродетельно-красными руками, усеянными бе

лыми пятнами, какие можно видеть на руках всех немецких

учительниц... И благоговейное откупоривание бутылки, от ко

торой по всей зале распространяется запах фиалок... И, нако

нец, – полная мизансцена этого события, рассказ, уснащенный

теми подробностями, какие изыскивает наблюдательность

поэта. И эта беседа, и вкусная еда не вяжутся с прорывающи

мися время от времени сетованиями, жалобами на наше собачье

ремесло, на то, как мало счастья и удовлетворения несет нам

судьба, как глубоко равнодушны мы ко всякому успеху и как

терзают нас всякие мелкие неприятности. < . . . >

301

Суббота, 11 марта.

Обедаю вместе с г-жой Адан у супругов де Ниттис. По сути

дела, в этой женщине нет ничего, никакой неповторимой жен-

скости. Она такая же, как все. В ее поблекшей красоте я нахожу

даже нечто банальное, какое-то сходство с внешностью Лажье.

Нос у нее отдает жительницей парижского предместья, глаза го

лубые, как глянец на дешевой фаянсовой посуде.

О своем журнале * она говорит словно о бакалейной лавке.

Литература, в ее глазах, – это рукописи, и только рукописи.

Поглощенная своей коммерцией, она, по-видимому, не умеет от

личить оригинальное от избитого.

Какой замечательный прототип для героини романа – совре

менная деловая женщина... Ах, будь я помоложе!

Четверг, 16 марта.

<...> Все, что написано в возвышенном стиле, – возьму при

мер из современной литературы, – все, что восхищает меня в

прозе Мишле, как раз легче всего охаять с точки зрения лите

ратурного вкуса газетного репортера.

«Накипь» – пантомима без декораций. Слишком мало лите

ратуры.

Среда, 22 марта.

Вильдей сказал мне сегодня: «С Республикой покончено. Де

нежные люди были на ее стороне. Она помогла им порядочно

заработать в эти годы... Но крах восстановил их против Респуб

лики... И поскольку дела находятся в таком состоянии, что

нельзя ожидать длительного подъема, Республике – конец».

Я хотел бы найти для фразы такие мазки, какими худож

ник создает набросок: легкое прикосновение, мягкое касание,

так сказать, прозрачность литературного письма, чтобы оно вы

рвалось из оков тяжелого, неповоротливого, туповатого синтак

сиса наших правоверных грамматиков.

Четверг, 30 марта.

<...> В литературе меня интересует только жизнь души,

душевные драмы; самые любопытные происшествия во внешней

жизни человека кажутся мне достойными лишь романов для

публичных читален.

302

Четверг, 6 апреля.

На минуту заскочил в книжную лавку Шарпантье, там пи

рамидой громоздятся до потолка экземпляры «Накипи», пущен

ной в продажу на прошлой неделе.

Вечер провожу у Золя, печального, мрачного, страстно же

лающего удрать из Парижа, «который ему осточертел».

Вскоре являются Сеар и Гюисманс, начинаются нескончае

мые споры между учителем и учениками; я впервые вижу, как

они восстают против учителя.

«Пережитое, – восклицает Золя, который так мало вклады

вает этого «пережитого» в свои книги, – вы думаете, оно необ

ходимо?.. Конечно, я знаю, таково требование времени, и мы

сами к этому причастны... Но в другие времена книги легко об

ходились без пережитого... Нет, нет, не так уж это нужно, как

говорят».

Когда в самом почтительном тоне ему советуют побольше

общаться с людьми, он чуть ли не приходит в гнев, тот не затра

гивающий души гнев, который проявляется лишь в повышении

голоса. «Свет... скажите, что можно узнать о человеческой

жизни в каком-нибудь салоне? Там ровным счетом ничего не

увидишь... У меня в Медане двадцать пять рабочих, и от них я

узнаю о жизни во сто раз больше».

Речь заходит об «Опасных связях», которых он не читал и

которые я ему советую прочесть. «Читать, – твердит он, – да где

взять время? У меня на это нет времени!» И говорится это так,

словно он хочет сказать: «К чему? Это бесполезно!» Так он го

ворит обо всем, чего у него нет, чего он не делает, чего он не

знает.

В расстегнутой куртке, с обнаженной шеей, подперев голову

руками и положив локти на столик, уставленный большими пив

ными кружками, поневоле умеряя жестикуляцию, чтобы не

сбить их на пол, – так сидит он целый вечер, ворча, бурча, на

дутый, словно получивший нагоняй школьник в форменной кур

точке.

Вторник, 18 апреля.

Нынче утром к завтраку пришел Золя с женой. Он всегда

входит в чужую квартиру с растерянным и мрачным видом че

ловека, которого вводят в гостиную, откуда все собираются идти

на кладбище.

Он рассказывает о неприятностях в связи с опубликованием

его романа в «Голуа», об интригах Академии, которая добилась

303

от Симона обязательства со дня на день прекратить публикацию

«Накипи» в этой газете.

Потом, увлекшись, он раскрывает душу и заводит речь о

том, что его тяготит, о «Дамском счастье», своем новом романе.

Он будто бы начал писать какой-то другой роман всего с двумя-

тремя действующими лицами; * но, – говорит он, – раз уж что-

то решено, надо это довести до конца... таков его характер. И все

же его привлекает роман о материнстве, вернее, роман об экс

плуатации материнского чувства, за счет которого столько лю

дей живет в наши дни... И о приютах... этих грязных дырах, ки

шащих беременными женщинами... Прямо-таки картины в духе

Калло... Мрачный комизм... Если бы к тому же найти фигуру

матери, взятой из современной действительности и непохожей

на каминную статуэтку... мать из плоти и крови, – вот тут-то и

можно было бы написать хорошую книгу.

Он остановился: «Знаете, о чем я мечтаю? Если бы в ближай

шие десять лет я выиграл пятьсот тысяч франков, я бы с го

ловой ушел в книгу, которую, наверное, никогда бы не кончил...

Что-нибудь вроде истории французской литературы... Да, это

было бы для меня предлогом прекратить всякие отношения с

публикой, потихоньку выйти из литературы. Хочется пожить

спокойно... Да, пожить спокойно».

За завтраком он просит меня налить ему полстакана бордо —

так дрожат у него руки.

– Ну вот, – говорит он, уходя, с каким-то испуганным ви

дом, – у меня теперь дел на восемь месяцев! Да, восемь меся

цев, за которые мне нужно создать целый мир... А потом так

и не будешь знать, получилось или не получилось... И долго не

будешь знать... Ведь только через пять-шесть лет можно будет

сказать с уверенностью, что новый том занял подобающее ему

место в твоем творчестве.

Вторник, 25 апреля.

Сегодня, на распродаже г-жи де Бальзак *, я поднял цену

на рукопись «Евгении Гранде» до одиннадцати тысяч франков.