Текст книги "Дневник. Том 2"

Автор книги: Эдмон де Гонкур

Соавторы: Жюль де Гонкур
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 53 страниц)

несколько преувеличена. <...>

Пятница, 21 декабря.

< . . . > Милый визит искрящейся улыбками и весельем Ре-

жан; она выражает сожаление, что я не присутствовал на вто

ром спектакле вчера, когда пьеса одержала полную победу,

29*

451

и любезно добавляет, что если сама она имела успех, то обя

зана им и тому тексту, который управлял ее игрой, ее речью.

Она передала мне следующее: директор Меню-Плезир *, Де-

ренбур, доверительно сообщил ей, Что накануне премьеры он

обедал в одном доме, – он не хотел назвать имя хозяина, – где

было сказано: «Надо помешать завтра доиграть пьесу до

конца!» *

Вернувшись вновь к рассказу о вчерашних аплодисментах

и вызовах, Режан призналась, что, охваченные радостным воз

буждением, она и Порель поужинали с аппетитом школяров,

а в фиакре, который их вез, Порель не переставал твердить:

«Две тысячи пятьсот франков – сегодняшний сбор... после

утренней прессы... Значит, я не ошибся... Значит, не такой уж

я набитый дурак!» <...>

Вторник, 25 декабря.

Вчера в «Тан» г-н Сарсе, упрекнув меня в том, что я накроил

из истории Жермини Ласерте кучу неряшливых набросков, не

озарив пьесу ни одним лучом света, в заключение сказал: «Гос

подин де Гонкур ничего не понимает в театре, ну решительно

ничего».

Давайте, господин Сарсе, поговорим немножко о театре *.

Не хочу входить в подробности и не буду пытаться вам дока

зывать, что выбирал мои картины вовсе не наобум, как думаете

вы, и что человек, пожелавший вслушаться в пьесу, найдет в

ней то болезненное извращение чувств, которого там, по-ваше

му, нет. Подойдем к вопросу более широко.

Вы, сударь, издавна являетесь для меня предметом удивле

ния, так как перевернули вверх дном мое представление о вос

питаннике Нормальной школы. Должен признаться, что я видел

в любом из них человека, вскормленного красотой и изящест

вом греческой и латинской литературы, – человека, которого и

в нашей литературе привлекают произведения авторов, стараю

щихся по мере своих сил придать им те же высокие качества,

и, прежде всего, – стиль, почитавшийся в литературах всех

стран и всех времен первейшим достоинством драматического

искусства.

Но нет, то, чем вы всего жарче, от всего сердца, восхищае

тесь и от чего, по вашему же выражению, рубашка на спине

у нас делается мокрая, хоть выжми, – это душераздирающая

драма, идущая в театре на Бульваре Преступления, или гру

бая шутовская комедия. Вот такую-то стряпню вы и приветст-

452

вуете оглушительнейшим хохотом и строчите ей восторженней

шие похвалы. Ибо, порою, вы бываете чересчур суровы даже

с Ожье, Дюма и другими... ведь вам уже стукнуло пятьде

сят лет, когда вы впервые заметили талант Виктора Гюго и за

хотели выказать ему свое благоволение!

Да, сударь, вы как будто и не подозреваете, даже в малей

шей степени, что в сцене, где Жермини приносит деньги, —

сцене, происходящей в конце улицы Мартир, – все, что произ

носит восхитительная мадемуазель Режан, говорится языком

лаконичным и насыщенным, пренебрегающим книжной фразой,

близким к разговорной речи, полным слов-находок, забираю

щих за живое, и, наконец, отличается театральным стилем, ко

торый придает ее тирадам гораздо большую драматичность,

чем способна была бы приобрести в устах той же актрисы проза

Деннери или Бушарди.

Ну что ж, тем хуже для вас, если вы, образованный теат

ральный критик, не делаете различия между этими двумя ви

дами прозы.

Затем, неужели характеры в пьесе тоже ничего не значат?

А характер мадемуазель де Варандейль, характеры Жермини,

Жюпийона? – вы считаете, что они хуже сделаны, чем харак

теры в любой мелодраме бульварного театра, не правда ли?

Итак, если вы в ваших критических замечаниях пренебре

гаете стилем, характерами, тогда, быть может, вы придаете не

которую ценность острым драматическим положениям? Отнюдь

нет! Свежая целомудренная сцена обеда девочек, которым

подает за столом эта беременная служанка, занимающая под

занавес сорок франков на свои роды, – самая драматичная

сцена из всех, что показывают современные театры, – вам, во

преки тому захватывающему интересу, который проявила к

ней публика на премьере, она кажется просто-напросто отвра

тительной, плохо сделанной, лишенной выдумки. И все, к чему

сводится ваша театральная эстетика, господин Сарсе, это тре

бование обязательной решающей сцены.

Но если уж говорить о решающей сцене, то вполне ли вы

уверены, что являетесь единственным на свете дипломирован

ным и патентованным, ясновидящим судьей этой сцены? Пре

жде всего, для решающей сцены нужно воображение, но по

звольте мне заявить, что если голова у вас и велика, то мозга

в ней сравнительно мало; знакомство с плодами вашей твор

ческой фантазии позволяет нам судить о его размерах и каче

стве его извилин. И знаете, сударь, когда, в воскресенье, мои

гости случайно прочли в «Тан», что сцену, написанную автором,

453

вы предлагаете заменить другой, по вашему вкусу, все, совер

шенно непроизвольно, без всякого предубеждения против ва

шей особы, нашли предлагаемую вами сцену пошлой и баналь

ной, – сценой, которая ничего не решает?

И потом, сударь, требование решающей сцены – это требо

вание воскресить «тайну театра», древнюю мистификацию,

столь резко высмеянную Флобером; это напоминает parapha-

ragamus 1 фокусников и является легким способом провалить

пьесу, даже не представив сколько-нибудь серьезного довода

для ее ожесточенной критики. Вот почему, сударь, я даю вам

добрый совет: это старая песня, не слишком увлекайтесь ею,

честное слово, даже буржуа – и тот уже не клюет на решаю

щую сцену.

Но вот где вы, г-н Сарсе, действительно неискренни, вот где

говорите неправду: это когда объявляете пьесу скучной, ужа

сающе скучной, отлично зная, что это простейшее средство по

губить пьесу, – средство, придуманное вашим синдикатом дра

матургов. Быть может, согласно вашим литературным теориям,

пьеса и вправду плохая, но если зрители готовы из-за нее

схватиться врукопашную, а зрительницы – по крайней мере,

женщины порядочные – проливают искренние слезы, то нет,

сударь, о нет, это не скучная пьеса!

Наконец, сударь, вы еженедельно восславляете с высоты

ваших двенадцати колонок в «Тан», – так, словно проповедо

вали бы подлинную эстетику театра, – ее величество эстетику

Нормальной школы. Но вполне ли вы уверены в том, что вы

правы? А я полагаю, что вы занимаетесь самообманом и что

молодежь Нормальной школы считает вас критиком-рутинером,

старым сундуком, критиком, повторяющим зады, и вот письмо,

которое вам это подтвердит:

«Сударь,

Быть может, слишком дерзко с моей стороны посылать по

здравления такому человеку, как вы, но все же я осмелюсь

поздравить вас, – я уверен, что уважение молодежи вам не без

различно, ибо оно искренне, а это залог будущего: когда мы

станем взрослыми, мужчинами, мы поможем восторжествовать

тому, что мы любим.

Я студент Нормальной школы. Полагаю, что вы отнюдь не

ее поклонник. Поэтому нас меньше, чем кого бы то ни было,

1 Заклинания ( лат. ) .

454

можно заподозрить в пристрастии, – нас, честно сражавшихся

за вас вчера вечером. Я пишу только от своего имени, но нас

была целая толпа, когда мы вас вызывали в третьем акте «Жер-

мини». Мы пришли туда, чтобы выразить наше возмущение

презренной шайкой, все еще преследующей вас, и внушить ей

должное уважение к вашему таланту. Мы не пришли аплоди

ровать. Но ваша пьеса так захватила нас, так взволновала и

воодушевила, что юноши, вроде меня, которые три часа назад

совсем не знали вас, а только испытывали глубокое почтение

к вашему искусству, вышли из театра, горячо восхищаясь вами.

Да, мне нравится ваш ясный взгляд на жизнь, нравится ваша

сострадательная любовь к тем, кто любит и кто страдает, и осо

бенно мне нравится немногословность, сдержанность и правди

вость ваших чувств, ваших самых раздирающих картин. Спа

сибо вам за то, что вы нисколько не угождаете грубому

вкусу публики, не идете ни на какие уступки, даже на полу-

уступки.

Р...

Студент Нормальной школы*».

Простите, господин Сарсе, я не назову полностью имя ав

тора этого послания; боюсь, что вы постараетесь засадить его

в школьный ergastulum 1. < . . . >

Среда, 26 декабря.

В одной вечерней газете прочел о заседании сената, на ко

тором вся правая в полном составе потребовала запрещения

моей пьесы.

Четверг, 27 декабря.

За столом спор с Доде: я настаиваю на том, что человек,

которого бог обделил чувством колорита, может еще, благо

даря своему уму, ощутить некоторые простейшие и легко раз

личимые особенности картины, но он никогда не ощутит зата

енную ее красоту, – красоту, скрытую от публики, – никогда

не испытает радости от того или иного сочетания красок; и, в

связи с этим, я стал говорить об офорте, о черном рисунке, о

черном цвете некоторых эстампов Сеймура Хэйдена, опьяняю

щих глаза человека, одаренного чувством колорита. Еще я гово

рил о стремлении людей, лишенных этого божьего дара, отме

чать в живописи ее сентиментальные или драматические черты,

1 Дом, где содержались наказанные рабы; здесь – карцер ( лат. ) .

455

остроумие, связь с литературой, – словом, все то, что не имеет

никакого отношения к живописи, ничего не говорит моим чув

ствам и заставляет меня предпочесть копченую селедку кисти

Рембрандта самой большой, но плохо написанной, историче

ской картине. А когда Доде ответил, что все же некоторые из

фламандцев захватили его реалистичностью своей живописи, я

не мог удержаться и сказал, что его точно так же захватили

бы современные им витражисты, очень плохо – зато фотогра

фически точно – изображавшие сцены своего времени. < . . . >

Пятница, 28 декабря.

Можно ли поверить, чтобы сенат был вправе поднять истош

ный вой против пьесы *, если ни один из нападающих не видел

и даже не читал ее? Да. Это подтверждено «Офисьель» и доб

лестным выступлением Локруа, министра народного образова

ния. И все – по доносу Сарсе, пожирателя священников *, кото

рый, год за годом, в «Дизневьем сиекль» губил каждое утро

какого-нибудь беднягу кюре, – по доносу на меня, автора «Фран

цузского общества в эпоху Революции», «Истории Марии-Ан-

туанетты» и даже, осмелюсь сказать, «Сестры Филомены».

Я сам понимаю, что не только язык Верзилы Адели шоки

рует мелкого буржуа: язык мадемуазель де Варандейль, быть

может, производит еще худшее впечатление на людей, не при¬

надлежащих к дворянским фамилиям, а потому и незнакомых

с языком родовитых старух былого времени, расцвеченным

площадными словечками. Любопытный симптом, отмеченный

мною у Пелажи: она отказалась от пьесы, – а ведь она просит

у меня все мои книги, не для того, чтобы их читать, а просто

чтобы иметь их у себя.

Долгая борьба, поединок со здравым смыслом старого чело

века, твердящим, что, если я не дам ответа критике, не выскажу

всего, что лежит у меня на сердце и чего ни один человек еще

не осмеливался ей сказать, – я буду самым настоящим трусом.

И весь вечер я в раздражении и гневе хожу из угла в угол по

комнате, остывая на мгновение, когда мой взгляд падает на

эмалевую чашку из зеленого сервиза или на литую посуду ста

рого Сето; потом я снова впадаю в бешенство при мысли об

одной несправедливой статье и тут же, на ходу, набрасываю на

уголке моего рабочего стола готовые фразы для либретто дуэли

с Маньяром *.

456

Понедельник, 31 декабря.

Все мои сторонники усердно дарят конфеты мадемуазель

Режан, другим актрисам и восьми девчушкам, которые играют

в моей пьесе.

Марпон, встретившийся мне в дверях своей лавочки на

Итальянском бульваре, сообщил, что утреннее представление

«Жермини Ласерте» было отложено по приказу министра и

большинство людей, купивших на него билеты, потребовали

вернуть деньги, когда вместо «Жермини» им предложили

смотреть «Влюбленного льва» *. <...>

ГОД 1 8 8 9

Четверг, 3 января.

< . . . > Катюль Мендес рассказывает об Антуане, утверж

дая, что он самый переменчивый и сложный человек на свете,

если только не самый простодушный и ограниченный.

Уже уходя, на пороге, Симон представляет мне Дюбрюйана;

и хотя тот всегда хулил меня, я отметил, что у него очень при

ятное лицо – он похож на красивого кавалерийского офицера,

в его чертах есть что-то смелое, прямо-таки неотразимое.

На минуту зашел в театр, где Порель подтвердил, что утрен

ний спектакль в воскресенье отменили по приказу министер

ства, но приказ этот отдан под давлением самого Карно. Таков

наш слабоумный президент, которого все, кто его ближе узнает,

считают ничтожеством, творящим произвол наподобие Людо

вика XIV. А еще болтают о либеральных правительствах!

Какие крепкие нервы нужны для смены взлетов и падений

в театре! Утром, получив известие о сборе в сорок тысяч фран

ков, я вообразил, что жизнь моей пьесы будет долгой. Вечером,

когда сбор составил всего лишь две тысячи триста, я задаю

себе вопрос: уж не выдохнется ли после двух десятков пред

ставлений эта пьеса, так сильно нашумевшая и возбудившая

такой острый интерес к себе?

Пятница, 4 января.

< . . . > Художник-спиритуалист Эннер, чьей фантазии хва

тает лишь на то, чтобы вечно писать маленькую нагую жен

щину, совершенно белую на фоне черного ночного пейзажа, —

эти его картинки производят впечатление чего-то вроде белесой

болячки посреди овального пятна цвета сажи, – сказал как-то,

одержимый высокомерным презрением ко всему реальному:

458

«Если достаточно выйти в свой сад, чтобы приобрести талант,

то нет ничего легче этого». Отнюдь, господин Эннер: каков бы

он ни был, как бы ни проявлялся, талант не легко дается!

Воскресенье, 6 января.

Статья некоего Виллата, в «Декаденте» *, свидетельствует

о том, что молодые, участвующие в этом сборнике и в большин

стве случаев выпустившие в свет по одной брошюрке, завидуют

человеку, который за сорок лет написал сорок томов. Вот что он

соизволил сказать обо мне: «Господин де Гонкур глубоко анти

патичен большей части литературной молодежи; это тип спе

сивого и ревнивого неудачника, извинением которому даже не

может служить бедность, – хотя бы относительная. Он вообра

зил, что скандалы в Свободном театре дают ему право бес

честить буржуазную сцену, чтобы сделать заметной собствен

ную особу... Сенат, воспротивившись представлению этой пьесы,

совершил акт, делающий ему честь; жаль только, что какой-то

смехотворный Локруа, подвизающийся ныне в роли министра

народного образования, взялся защищать эту правду, которая

принижает человека...»

О славная молодежь – чистоплюйствующая и одновременно

восторгающаяся Рембо, этим убийцей-педерастом, – как го

рячо приветствовала бы она сенат, если бы он запретил мою

пьесу!

Понедельник, 7 января.

Вечером, после обеда, на который я пригласил супругов

Доде, Оскара Метенье и Поля Алексиса, Метенье прочел нам

пьесу, написанную им вместе с Алексисом по «Братьям Зем-

ганно».

Доде, г-жа Доде и я были глубоко взволнованы, но и не

меньше изумлены тем, что из моей книги удалось сделать

такую сценичную пьесу. Она очень хорошо построена и пред

ставляет собою истинно изящное, истинно художественное тво

рение двух утонченных, одаренных фантазией умов.

Я очень доволен, что подсказал им мысль – вопреки мнению

Золя – придерживаться романа, не вводить в пьесу любовь и

показать Томпкинс * лишь причудливым силуэтом: я думаю,

что именно так понятый и так поданный образ Томпкинс сде

лает пьесу оригинальной.

После чтения Метенье сказал: «Хотите, я вам открою, как

родилась пьеса? Однажды вечером, когда мы говорили о театре,

459

Антуан сказал мне: «Почему бы вам не написать пьесу по

«Братьям Земганно»? Вышла бы прелюбопытная пьеса!» Ночью,

вернувшись домой, я залпом прочел роман, а утром написал

Алексису письмо, в котором предложил ему быть моим соавто

ром и просить у вас разрешения сделать пьесу по вашему ро

ману. Спустя несколько дней он принес мне ваше письмо из

Шанрозе, и мы тотчас же принялись за работу».

Воскресенье, 13 января.

Сегодня вечером Порель зашел в мою ложу, где со мною

были Доде и его жена, пожелавшая еще раз увидеть пьесу. Он

сказал нам, что сейчас происходят вещи, о которых мы и не по

дозреваем: когда-нибудь он нам подробно о них расскажет.

Однако он тут же сообщил нам следующее: в субботу, всего

только в субботу, он получил телеграмму, извещавшую его о

том, что по решению, принятому советом министров, утренний

спектакль, объявленный несколько дней назад, отменяется. Он

немедленно отправился в министерство с просьбой позволить

ему приписать к объявлению об отмене спектакля слова: Со

гласно приказу. Но министерство не имело мужества сознаться

в принятом им по требованию Карно решении и запретило По-

релю написать: Согласно приказу.

И вот неоспоримое доказательство враждебного отношения

Карно к пьесе. Придя во Французскую Комедию на премьеру

«Генриха III» * как бы в виде протеста против пьесы, идущей в

Одеоне, он велел позвать к себе в ложу директора Академии

изящных искусств и в присутствии всех сказал, что позорно

было допустить появление «Жермини Ласерте» на сцене.

Порель на этой неделе снова просил разрешения на утренние

спектакли «Жермини», но Локруа отказал и просил не настаи

вать: ведь Порель, конечно, знает, какие он, Локруа, имел не

приятности из-за этой пьесы.

Вместе с тем достоверно известно, что министерство отпра

вило своих чиновников на «Жермини» понаблюдать за зритель

ным залом и выяснить, благоприятствует ли умонастроение

публики запрещению пьесы.

Вторник, 22 января.

<...> Мы беседуем с Золя о нашей жизни, целиком отдан

ной литературе, как этого не делал еще никто и никогда,

ни в какую эпоху, и мы приходим к выводу, что были подлин

ными мучениками литературы, а быть может, просто вьючными

460

скотами. Золя мне признается, что в этом году, на пороге своего

пятидесятилетия, он испытывает новый прилив сил, влечение

к земным радостям; внезапно прервав себя, он говорит: «Моей

жены нет здесь... Ну, так вот: всякий раз, как я встречаю мо

лодую девушку – вроде той, что идет мимо, – я говорю себе:

«Разве это не лучше книги?»

Среда, 23 января.

Какова недобросовестность этого Сеара! Я вспоминаю его

доводы в доказательство того, что моя пьеса – не пьеса нового

типа *. А сегодня мне попалась на глаза его статья в «Сьекль»,

предшествовавшая представлению «Жермини Ласерте», где он

говорит, что я учинил разнос Сент-Беву, потому что тот не на

писал о «Госпоже Жервезе». Неправда! Почти все мои на

смешки и критические высказывания, даже самые злые, – как

в опубликованных записях «Дневника», так и в тех, что еще

находятся в рукописи, – предшествуют отказу Сент-Бева на

писать статью.

Воскресенье, 27 января.

<...> Сегодня утром Доде голосовал за Жака, а его одер

жимый сынок тотчас после обеда мчится на бульвар Сен-Ми

шель, освистывать Буланже *. Если б я голосовал – то голосо

вал бы за Буланже, хотя это значило бы голосовать за неизве

стное; но неизвестное все же было бы избавлением от настоя

щего, которое мне не нравится; что же касается будущего —

то мне уже заранее нравится все, что угодно, хоть я и не заре

каюсь, что не разонравится впоследствии... Однако, верный

своему обыкновению, я не голосовал, так же как не голосовал

никогда в жизни, ибо интересуюсь лишь литературой, а не по

литикой.

Сегодня вечером на бульварах – огромная толпа, в которой

снуют группки людей, насмешливо распевающих: «Ты спишь,

бедный Жак!» Они повторяют это всякий раз, как на газетных

транспарантах появляются цифры, означающие, что большин

ство голосов подано за генерала Буланже.

На бульваре Итальянцев встречаю Рони; удрученный, он

бродит в этой людской массе; Рони говорит мне, что уже неделю

не находит себе места, что он не зашел ко мне сегодня, потому

что слишком взволнован, и, наконец, прерывающимся голосом

изливает мне душу, в путаных, высокопарных выражениях го

воря о самоубийстве французского народа.

А все-таки любопытна необъяснимая популярность этого

человека, не имеющего на своем счету ни одной самой малень-

461

кой победы, – популярность среди рабочих, наемных солдат,

мелкого люда предместий: ее можно объяснить только нераспо

ложением к нынешнему правительству.

Воскресенье, 3 февраля.

Пуатвен, вечно клянчащий тему для книги, явно не прояв

ляя охоты последовать моему давнему совету отправиться в

Италию, где полно тем, пригодных для мистико-живописных

фраз, спрашивает меня, за какой бы ему взяться сюжет.

На этот раз я ему советую остаться в Париже, изучить го

род, квартал за кварталом, а затем, ничего не говоря о его оби

тателях, сделать психологическое описание стен, и тогда – дер

жись Готье! <...>

Доде сетует, что в литературе у него всегда две точки зрения

на каждый предмет, и этот поединок идей в его голове затруд

няет ему работу, а колебания заводят его в тупик. Он называет

это диплопией и рассказывает, что перед первым сильным при

ступом он очень смеялся, видя на дороге два межевых столба,

два водоема – вместо одного; он думает, что двойное зрение,

возникшее у него тогда, и породило ту двойственность мышле

ния, которая его мучит.

Сегодня вечером он читал мне один акт из своей пьесы

«Борьба за жизнь» *. Это – пьеса возвышенно-философская,

очень искусно выкроенная из материала современной жизни.

В ней есть сцена в туалетной комнате, переносящая в театр

узколичную жизнь, – этого еще не делал никто из нынешних

драматургов.

Среда, 6 февраля.

< . . . > Вслед за поколением романтиков, которые все до од

ного были актеришками, комедиантами в личной жизни, при

шло поколение простых, естественных людей, то есть наше по

коление, а теперь в лице декадентов возрождается поколение

позеров, бьющих на внешний эффект и изумляющих обыва

телей. <...>

Суббота, 9 февраля.

На обеде у Доде – разговор о театре Шекспира, об этом

столь возвышенно-философском театре, и, главным образом,

о двух его пьесах – «Макбете» и «Гамлете», в которых дейст

вуют поистине эсхиловские герои, совершенно исчезнувшие из

462

опустившегося до пошлой заурядности современного театра, где

личности так мало самобытны, так мещански ничтожны. Все

горячо говорят о театре Шекспира, источнике духовных наслаж

дений Веймарских вечеров, о Гете и его друзьях,– после чего

приходят к выводу, что только при узком круге публики, в

столицах малых государств можно вкушать прелести изыскан

ной литературы, и в подтверждение ссылаются на неболь

шие города Древней Греции и на итальянские княжества Воз

рождения; все единодушны в том, что огромные перенаселен

ные города, как Париж, столицы с их несметными зрителями,

создают, как правило, чудовищный успех лишь грубым и низ

менным произведениям, вроде «Посрамленного Роже» или «Раз

носчицы хлеба» *. <...>

Понедельник, 11 февраля.

Эти огромные, желтые, наполовину разлезшиеся афиши, из

вещающие о «Жермини Ласерте», которые еще попадаются мне

на улицах, – печальны, как вещи, напоминающие вам об усоп

шей.

Вторник, 12 марта.

Эйфелева башня наводит меня на мысль, что в сооружениях

из железа нет ничего человеческого, вернее – ничего от старого

человечества, ибо для возведения своих жилищ оно пользова

лось лишь камнем и деревом. Кроме того, в железных строениях

плоские части всегда отвратительны. Для взора человека, воспи

танного на старой культуре, нет ничего безобразнее, чем первая

площадка Эйфелевой башни с рядом двойных кабинок: желез

ное сооружение терпимо только в своих ажурных частях, похо

жих на решетку из веревок. < . . . >

Четверг, 14 марта.

В самом деле, забавный и странный режиссер – этот Ан¬

туан с его свистком, как у старшего мастера, и чертыханием,

вырывающимся из его осипшей глотки с таким хрипом, словно

он уже надорвал себе бронхи. Он чувствует толпу и уймой

хитроумных находок воспроизводит ее шумную жизнь на узком

пространстве театральных подмостков.

Сегодня у него в одном эпизоде, изображающем события Ре

волюции, возгласы народа * за кулисами повторялись в трех

различных точках театра, неравно удаленных от сцены, чем до

стигалось ощущение глубины. Антуан разбил актеров на сцене

на отдельные группы, ведущие свои особые разговоры; затем,

463

внезапно брошенной на пол скамейкой обозначив выстрел, кото

рым комендант Вердена кончает с собой, он заставил всю толпу

в едином движении повернуть головы к двери коменданта. Это

был сильный эффект, и ему еще способствовало удачное осве

щение кинкетом справа, так что туловища статистов оставались

в тени и резко выделялись в полосе света только лица, выгля

девшие мертвенно-бледными, как физиономии на заднем плане

литографий Гойи, изображающих бой быков.

Сегодня было восемьдесят статистов, но Антуан хочет, чтобы

на премьере их было двести. Что за сброд продавцов порногра

фических открыток, сутенеров, владельцев подозрительных лав

чонок, – с рожами наглыми и одновременно смышлеными! «По-

глядите-ка на этого типа, в штанах, будто сшитых на слона, —

сказал Мевисто, – не хотелось бы мне встретить его ночью!..»

Антуан же словно наслаждался, разглядывая их с полным одо

брением, и наконец произнес: «Пожалуй, нужно их спросить,

не хочет ли кто-нибудь дебютировать в настоящей роли. На

верно, из них можно извлечь больше, чем из тех, кто учился

играть на сцене». Затем он повернулся к группе актрис и сказал

им: «Сударыни, поберегите драгоценности и деньги, что у вас

в карманах! Здесь, видите ли, добрая сотня грабителей, а ваша

костюмерша, мне кажется, бывшая каторжница. Я ни за что

не отвечаю».

Воскресенье, 24 марта.

<...> В какой-то газете я прочитал, что жизнь моя проте

кает в кругу моих поклонников. Не широк этот круг, надо ска

зать, – ибо ни один литератор на свете не подвергался таким

нападкам, несправедливостям и оскорблениям, как я, – а мои

поклонники очень мало меня поддерживали! Этих своих по

клонников я искал на премьере «Жермини Ласерте», когда зри

тели не позволяли назвать мое имя, на премьере «Отечества в

опасности», пьесы, которая воспроизводит целую историческую

эпоху, как ни одна другая пьеса французского автора, и кото

рую зрители совершенно уничтожили презрительными репли

ками, шуточками и подчеркнутым выражением скуки на лицах.

Размышляя, я сопоставил эти две премьеры, – по общему мне

нию, совершенно необычные, в высшей степени гонкуров

ские, – с премьерой «Анриетты Марешаль», когда нас, брата и

меня, готовы были просто растерзать. Ах, если и существует

преклонение перед нами, то, повторяю, оно дает себя знать лишь

в узком кругу, а не высказывается громогласно. <...>

464

Вторник, 26 марта.

< . . . > Сегодня вечером Доде сетовал, что статья Рони, в

«Ревю Эндепандант», заключила нас в тюрьму, и выразил на

дежду, что тот будет нас навещать и передавать что-нибудь

через решетку. И он стал высмеивать все эти формулы, заго

няющие вас в клетку с надписью, определяющей вашу породу,

как в зоологическом саду, ибо есть такие натуралисты, как

Флобер, создавший «Искушение святого Антония», и такие,

как Гонкуры, написавшие «Госпожу Жервезе», каковая, по мне

нию Доде, могла бы сойти за самый спиритуалистический из

современных романов, если б на обложке не стояло имя ее ав

торов.

И я сказал Доде: «Вот как бы я ответил Рони: «Очень может

быть, что литературное движение, нареченное натурализмом,

идет к своему концу. Оно существует уже почти пятьдесят лет,

а в наше время это – предельный срок, так что, несомненно,

оно уступит место движению более идеалистическому... Но

для этого нужны мыслящие люди, создатели новых систем в

искусстве; а ныне – заявляю это с уверенностью – существуют

искусные стилисты, отличные знатоки различных писатель

ских приемов... но совсем нет деятелей, способных положить

начало грядущему движению».

Среда, 27 марта.

Вчера купил стенные часы с китайцем, держащим солнеч

ный зонтик, и горчичницу саксонского фарфора в оправе из

позолоченного серебра, глядя на которую я подумал – как

это у обедающих в «Английской кофейне» или в «Золотом

доме» не отбивают аппетит тамошние безобразные горчичницы.

Наконец моя таинственная незнакомка, многие месяцы

подписывавшая письма именем «Рене», проникла ко мне.

Это – бедная девушка с лошадиным лицом, с длинными зу

бами, в жалком старушечьем платье, – женщина с внешностью

работницы, страдающей от житейских невзгод. Она заговорила

со мной, вся дрожа и волнуясь... Перед этим мне показали неле

пое письмо Поплена по поводу моего визита к нему и к прин

цессе, и, под влиянием гнева и раздражения, я плохо принял

бедную девушку, которая с мольбой спросила меня под конец,

можно ли ей еще писать мне, и услыхала в ответ: «Как вам

угодно!»

Когда она ушла, меня замучили угрызения совести; ведь

если б она была хороша собой, благовоспитанна, изящно одета

и принадлежала к другому общественному слою, я принял бы

30

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

465

ее не так равнодушно, высокомерно и сурово, – и я бранил себя,

думая о том, как трогательно это чуть ли не религиозное по

клонение моему литературному творчеству, без примеси какого-

либо земного чувства к самому литератору, это религиозное по

клонение женщины, вышедшей из народа, необразованной, но

влюбленной в литературу. <...>

Четверг, 28 марта.

<...> Доде признается нам, что в 1875 году, ввиду своих

ничтожных литературных заработков, он был близок к тому,

чтобы, при содействии брата, поступить на службу в контору

или библиотеку и променять на доход в три тысячи франков те

сто пятьдесят тысяч, которые он зарабатывает теперь!

Затем, кажется в связи с разговором о копировании Флобе

ром своих писем *, Доде рассказывает нам, что снимать копии

с коммерческой корреспонденции было любимой работой его

отца – страстного коммерсанта, чья судьба в коммерции сложи

лась крайне неудачно. Доде набрасывает забавный портрет

своего коммерсанта-отца, чья коммерческая деятельность со

стояла в том, чтобы подняться рано утром, постоять, напевая,

в жилете у окна – и время от времени выставить бутылочку

своим приказчикам...

Затем, по какому-то извилистому пути, мысль Доде приходит

к его книгам, и он заявляет, что его «Тартарена» считают только

смешной выдумкой, не видя в главном герое серьезного вопло

щения Юга, Дон-Кихота более плотного телосложения, – и это

единственное, что ранит его самолюбие.

«Да, – сказал я ему, – Тартарен – это помесь Дон-Кихота

с Санчо Пансой!»

– Ну скажите, разве не Тартарен – этот Нюма Жилли, ко

торый хотел всех уничтожить, всех проглотить... а теперь, когда

из-за его брошюры ему угрожают дуэли и тяжбы *, принялся

плакать!

Понедельник, 1 апреля.

Это несомненно, и я должен себе в этом признаться: при во

зобновлении «Анриетты Марешаль» со мной была вся молодежь,

она и теперь со мной, но уже не вся. Декаденты, хотя они, по

существу, продолжают во многом мой стиль, оказались моими

противниками. Нынешним молодым людям присуща любо