Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 47 страниц)

Глава восемьдесят четвертая: Юпитер

Глава восемьдесят четвертая: Юпитер

Кровь заливает лицо и глаза, когда я заруливаю в знакомый двор.

Ни по одному знакомому адресу соваться нельзя – перед глазами до сих пор стоит горящий дом и выпотрошенная квартира. В офисе маски-шоу и судя из новостей – спецы взяли оттуда достаточно, чтобы засадить меня за решетку на много-много лет. Это в том случае, если обиженные мудаки, которых я кинул на бабки, не доберутся до меня раньше и тогда моя жизнь резко, сука, закончится.

Рукавом вытираю кровь с лица, выхожу из машины и еле-еле добредаю до подъезда. Надавливаю на кнопку домофона и не убираю палец, пока в динамике не раздается знакомый женский голос:

– Да что такое?!

– Открывай, сука, – – шиплю сквозь зубы, стараясь сдерживать боль. – Быстро!

Она что-то бубнит, но потом рядом раздается писк открывшейся двери и я, осмотревшись, быстро захожу внутрь. Слежки за мной, кажется, не было, хотя я всю дорогу стремался, потому что в каждом звуке слышала вой полицейской сирены. Сабуров это дерьмо так просто не оставит.

Ковыляю по лестнице до лифта, с трудом выдыхаю через распухший нос. Сука, он мне его точно сломал!

Ладно, выгребу.

И из этого дерьма я тоже выгребу.

Поживу пока у мартышки. Я столько бабла в нее влил – пусть теперь отрабатывает медсестрой и сиделкой.

И только когда выхожу на ее площадке и натыкаюсь на стоящую на пороге распахнутой двери Викторию, вдруг соображаю, что здесь тоже не безопасно. Щерабаков может сюда навести.

– Ты одна? – Вытираю с глаз запекшуюся кровь и осматриваюсь, пытаясь по каким-то неочевидным сигналам угадать, есть ли здесь засада.

– Что? – Она делает круглые глаза. – Олег, боже, что с тобой? Ты… попал в аварию?

– Ты одна, блять?! – Подвигаюсь ближе, хватаю ее за горло и притягиваю к себе. В случае чего – прикроюсь как щитом. Щербаков, конечно, сволочь, как и остальные отморозки, но все они стараются избегать случайных жертв.

– Мне больно, – хрипит мартышка, хватаясь за мою руку.

Я так ослаб, что пальцы разжимаются сами собой. Блять, ни хрена не вижу. В глазах двоится и плывет как в чертовом аттракционе кривых зеркал.

– Помоги мне зайти, – роняю руку на ее плечо и Виктория, подлезая под меня, подталкивает меня внутрь квартиры. – Дверь запри, поняла? На все замки. Ну?

Опираюсь на стену и слежу за тем, чтобы она четко выполнила приказ. Мартышка даже цепочку задвигает в паз и, разглядывая меня, нервно запахивает на груди полы шелкового халата.

– Тебе… тебе… – Заикается. – Тебе нужно к врачу. Господи, что случилось?

– Когда ты последний раз общалась с Щербаковым? – Я осматриваю прихожую, выискиваю там следы присутствия мужика. Хотя, стал бы этот муда разуваться, если бы решил устроить мне засаду?

– Что? Кто? – Она дергано сует за ухо влажную прядь.

Вышла из ванной, ясно. Сразу я даже внимания не обратил, а теперь одно и другое немного успокаивает. Даже если Щербаков застал ее в душе и, скотина, прячется в шкафу – больше в ее студии спрятаться тупо негде – она по крайней мере не была с ним в сговоре. Да и смысл? Можно сколько угодно тут сидеть и ждать, что я приду, а я, тем временем, мог уже давно рулить в сторону границы.

– Ладно, – отмахиваюсь от нее и протягиваю руку. – Помоги сесть, блять, стоишь как корова.

Она снова подползает под меня плечом и тащит до дивана, грузно на него роняет и отходит в сторону, снова подвязывая халат. Вид у нее потерянный. Хватается за телефон и я из последних сил швыряю в нее диванную подушку. Мартышка охает, прикрывает ладонью щеку, в которую я очень удачно заряд, хотя почти не целился.

– Олег, да что случилось-то?!

– Дай мне телефон, сука, – протягиваю к ней раскрытую, всю в засохшей крови ладонь. – Или, клянусь, ты об этом сильно пожалеешь.

Она послушно, стараясь держаться на расстоянии, протягивает мне телефон. Я тут же его выключаю, роняю на пол и изо всех сил топчу его пяткой, пока экран не покрывается трещинами, а по всему корпусу не расползаются характерные деформирующие вмятины. Не знаю, несколько критично он сломан, но если она захочет кому-то трезвонить, ей придется приложить усилия, чтобы заставить эту штуку работать.

– Ты с ума сошел, – бормочет себе под нос мартышка.

– Принеси мне бинт и перекись. Все, что есть у тебя в аптечке.

– Олег, господи. Ты себя в зеркало видел?! Какая перекись? Тебе нужно наложить швы!

– Тебя, блять, тупую пизду, забыл спросить. Быстро!

Она подпрыгивает на месте, убегает куда-то вглубь своей студии, а я, пользуясь случаем, хватаю валяющиеся на туалетном столике сигареты. Закуриваю и запиваю ее уже почти остывшим кофе. Дерьмовый сорт. Сколько я бабла в эту шалаву слил – а она так и не научилась отличать хороший кофе от вонючего горького шмурдяка.

Но по фигу, норм хотя бы просто промочить горло.

Нужно выдохнуть.

Нужно взять себя в руки, пересидеть пару дней и думать, что делать уже с учетом новых обстоятельств. Где взять бабло?

Виктория возвращается с пластиковой белой коробкой, открывает содержимое и трясущимися руками берет тюбик с каким-то кремом.

– Что это за хуйня? – отбиваю ее руку. – Перекись у тебя есть нормальная? Спирт?

– Перекись… – Она шарит взглядом по коробке. Находит пластиковый пузырек. – Хлоргексидин. Он… подходит для дезинфекции.

Зубами отрывает кусок бинта, щедро смачивает его бесцветной дрянью. Но после того, как пару раз неудачно прислоняет его к моему лицу, я вырываю бинт из ее неумелых рук и интуитивно провожу вдоль носа. Он реально свернут на бок. Щека рядом вывернута мясом наружу. Стоит задеть – и боль пронизывает всю рожу до зубов.

В сердцах колочу кулаком по подлокотнику дивана.

Блять, верните мне кто-то мою нормальную жизнь!

– Олег, давай я позвоню… кому скажешь! – споткнувшись об мой сердитый взгляд, добавляет она. – Тебе нужно наложить швы.

– Мне нужны деньги. Сколько у тебя есть? Наличка? На карте?

Она приносит из прихожей сумку, трясущимися руками лезет в кошелек, но роняет его на пол. Копейки металическими брызгами разлетаются вокруг. Виктория начинает выгребать их из-под кресла и останавливается только когда очередь доходить до монеты возле моей пятки.

Фу, блять. Монеты. Железная мелочь.

Я такое дерьмо даже в руки никогда не брал, а у мартышки ее полный кошелек.

– Две тысячи… – пересчитывает потрепанные купюры. – И еще двести, нет, триста с мелочью.

Ни о чем.

Блять, как же меня так угораздило?

– А на карте? – Во мне еще теплится надежда взять с этой овцы хоть что-нибудь.

– Она… заблокирована, – почти шепотом говорит мартышка. – Уже несколько дней как. Я пыталась тебе дозвониться, разобраться, в чем дело, потому что в банке мне так ничего и не сказали. Но ты не отвечал.

Конечно, как я не учел, что Виктория формально типа_младший_менеджер моего главного офиса, и ее карта, как и карты остальных сотрудников, наверняка заблокировали сразу после прихода проверки.

Ничего, хуй с ним. Вот эта цацка на ее пальце.

– Собери все, что я тебе подарил – все украшения, шмотки, туфли, сумки. Все, блять! И оттарабань на барахолку. Куда хочешь, короче, но продай это максимально быстро и максимально дорого. Мне нужны деньги, поняла?

– Продать… все? – с тупой, как у рыбы-клоуна рожей, переспрашивает она.

– Да, блять, конченая ты дура! – Я снова случайно влезаю бинтом в рану и громко вою от спазмов. – Сука, как больно! Дай мне какое-то обезболивающе, мартышка! И радуйся, что я не могу встать, а то не оставил бы на тебе живого места!

Она вздрагивает и лезет в пластиковый ящик. Перебирает пузырьки и пластинки с лекарствами, бормочет названия под нос, вспоминает, что и от чего.

Пытаюсь вспомнить, что именно дарил ей из украшений. Точно два кольца с бриллиантами – не такими крупными, как своей суке-жене, но их можно попытаться вернуть в магазин за полцены. Если эта шаболда сохранила документы. Но она сохранила, иначе нечем было бы хвастаться подружкам – старым и новым. Ее шмотки можно попытаться загнать через бутики – у меня остались контакты, где с удовольствием возьмут любое крутое платье. Дадут, правда, слезы, но хватит на первое время.

И самое главное.

– Вот, – Виктория протягивает мне стакан, в котором шипит розовая жидкость. – Это… от зубной боли. Мне врач выписал, я говорила, что ходила резать десну и…

– Заткнись. – Выпиваю все залпом и потом запиваю кофе противный, хрустящий на зубах порошок. – Вокруг меня одно тупое дерьмо.

Откидываю голову на спинку спинку дивана и закрываю глаза, чтобы передохнуть.

Скоро эта дрянь подействует, щека успокоится и надо будет попытаться заштопать это дерьмо. Абрамова тоже нельзя вызвонить – эта тварь наверняка либо уже под наблюдением, либо сдаст меня сразу же, как явятся желающие поговорить о моей неуловимой личности.

– Принеси зеркало. И свари еще кофе.

Виктория быстро собирает аптечку, оставляет только бинт и ту дрянь в бутылке. Приносит зеркало и быстро исчезает у кофемашины. В отражении у меня совершенно хуевый вид. Максимально страшный. Интересно, а если я попробую сам вправить нос обратно, как это делают в фильмах – будет лучше или хуже? Пытаюсь надавить на него пальцем, но боль такая адская, что я сразу бросаю эту идею. Нужно ждать, пока подействует обезболивающее и пробовать еще раз. Отправить мартышку в аптеку за шприцем и ампулами, и нитками. Наверняка пару швов даже эта криворукая сука сможет сделать, а потом, когда выгребу – организую себе нормальную пластику. Проблемы нужно решать по мере поступления, и разодранная рожа, даже если я пиздец, какой урод – не самая первостепенная на повестке дня.

– Я могу что-то приготовить. – Мартышка ставит на стол кофе и пододвигает вазу с печеньем.

– Может, минет? – Лыблюсь и раздвигаю ноги.

Она перепуганно отодвигается подальше нас пуфике.

– Что, не нравится? А раньше сама в трусы лезла, и прям старалась. Кстати, я тут подумал, что эти твои навыки нам скоро пригодятся. Пришло время отрабатывать красивую жизнь, мартышка. В буквальном смысле.

– Я все тебе отработала, – бормочет она.

– Да ты что?

Смех получается какой-то булькающий и вязкий. И даже пара глотков горячего кофе не очень помогают. Похоже, гад Сабуров повредил гортань и у меня образовался отек. Интересно, что будет завтра? Превращусь в один большой синяк? Зато рожа станет неузнаваемая – можно будет шататься хоть где.

– Олег, я делала все, что ты просил. – Виктория теребит жидкую кисточку на поясе халата. – Я хочу… просто жить. Дальше. Как-нибудь сама.

– Какие вы все вдруг стали самостоятельные и независимые, как только в моих карманах перестали хрустеть бабки. Твари продажные. Все.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Все ты знаешь, – веки становятся тяжелыми. Черт, сколько же я спал за последние сутки? Пару часов и то в машине. – Нет, мартышка, ты сначала отработай каждую копейку, а потом – гуляй на все четыре стороны.

На самом деле, это может быть полезно. Виктория, хоть и выглядит не ахти, каким-то образом умеет втираться к мужикам в доверие и в трусы. Я знаю, кому и как ее можно впихнуть, знаю в каких местах любят тусить разные подходящие «папики». Свою рожу, естественно, светить не буду, но она сможет приносить неплохую прибыть. Хотя бы на первое время.

– Поработаешь на меня месяц, может два. Тебе не привыкать ноги раздвигать. И не надо рожу кривить, как целка не ёбаная. Ты должна мне за все это.

Поднимаю руку, чтобы покрутить пальцем, но грузно роняю ее обратно, потому что по весу это примерно как жать от пола сотку сломанным запястьем. Черт, что ж меня так развезло?

– Мне нужно лечь. – Пытаюсь встать на ноги, но понимаю, что почти их не чувствую. – Эй, мартышка, помоги мне.

Она сидит напротив, расплывчатая в «свете» моего подернутого дымкой боли зрения. И не спешит срываться с места.

– Как-то странно себя чувствуешь? – интересуется мартышка, медленно запускает руку в карман халата и достает оттуда какой-то пластиковый пузырек. Трясет его около уха и оттуда раздается унылый стук одинокой таблетки. – После того, как ты меня избил, у меня начались ужасные головные боли и приступы бессонницы. Я пошла к твоему врачу, Абрамову. Помнишь? Сказала, что ты меня послала и приказал поставить на ноги. И он выписал мне эти замечательные таблетки. Чтобы я спала по двадцать часов в сутки. Просто волшебные таблетки. Но знаешь, что плохо?

Блять.

– Ты дала… мне… – Я уже еле ворочаю языком.

Мысли в голове становятся вязкими, я уже почти не соображаю, где нахожусь и что происходит. Кто там сидит напротив? Точно мартышка? Или это Сабуров, материализовался из пространства?

– Плохо будет, если переборщить, – вздыхает Виктория и, наконец, встает.

Подходит ко мне и загораживает свет, как большая безобразная туча. С трудом, но все же чувствую ее брезгливое прикосновение ногой к моему колену. Поняв, что я не способен даже дернуться в ответ, пинает меня так, чтобы я упал ничком прямо на пол. Чувствую себя насекомым, которое барахтается в масляной луже, но в отличие от жука, я, блять, даже лапкам пошевелить не могу.

– В баночке шестьдесят таблеток. Я пью их две недели по две штуки на ночь. Это – много. Максимальная доза, потому что после твоих побоев и всего, что ты сделал с моей жизнью, мне хочется спать столько, сколько нужно, чтобы в один прекрасный день проснуться и понять, что мне уже насрать на тебя и на твои угрозы. Поэтому я подумала и решила, что…

Она снова трясет пузырьком.

А мои глаза предательски закатываются.

Блять, я выкарабкаюсь. Я должен.

– Вызови… врача, – прошу, противно растягивая слюни деревянным языком. – Прошу… пожалуйста…

– Что? – Она присаживается рядом на корточки. – Ты что-то говоришь?

– Пожалуйста… вызови…

– Забавно, что я просила тоже самое, помнишь? Когда ты колотил меня ногами и рассказывал, что сделаешь, если я буду кричать.

Перед медленно гаснущим сознанием мелькают рваные кадры того дня.

Она тоже просила позвать врача. Обещала, что никому не скажет.

Это не может быть конец.

Черт, я смогу встать.

Я точно смогу.

У меня почти… получилось…

Эпилог: Меркурий

Эпилог: Меркурий

Сто лет не отдыхал, или даже немного больше. Причем в теплых и даже жарких странах в свое время бывал так часто, что с морды лица не успевал сходить загар. Да и со всех прочих не особенно интимных частей тела – тоже. Когда-то, после окончания второй мировой войны, лозунгом американских военно-морских сил были слова: «Хочешь увидеть мир – вступай в ВМФ!». Немногим позже среди разросшегося движения пацифистов родился несколько измененный лозунг: «Вступай в армию, если хочешь увидеть мир, встретить много интересных людей и убить их».

По сути, я в своей жизни воспользовался именно второй вариацией, пусть и с известными оговорками. Жалею ли я о таком выборе? Нет. Стыжусь ли того, что приходилось делать? Пожалуй, тоже нет. Надо быть честным с самим собой. Я никогда не убивал безоружных – и считаю это пусть не оправданием для себя, но неким смягчением того приговора, что мне обязательно вынесут возле кипящего котла.

Сейчас, наблюдая за двумя самыми любимыми для меня людьми во всем мире, я размышляю о том, что все произошедшее со всеми нами – невероятно извращенный и жестокий, но все же урок. Нет, я ни в коем случае не готов пройти его снова. И сто крат не готов и костьми лягу, чтобы ничего даже отдаленно напоминающего не случилось ни с Верой, ни с Волчонком.

Но…

Всегда есть сраное «но».

Тогда, в нашу первую встречу с Венерой, если бы я не включил привычного мне мудака, а разглядел бы в невзрачной мелкой девчонке самый настоящий бриллиант, без которого теперь не могу помыслить собственную жизнь, если бы мы тогда взялись за руки и пошли пить кофе – у нас бы ничего не вышло. У меня бы ничего с ней не вышло. Банальное и непробиваемое: не был готов к настоящим человеческим отношениям. Не к временным потрахушкам, не к смене одной женщины на другую, не к бегству от самого себя и собственного прошлого, не к обвинениям, пусть и не осознанных, себя во всех смертных грехах. Не ко всей этой шелухе. Не к напускному и якобы статусному. Я не был готов любить и, что еще страшнее, не был готов позволить любить себя.

Да, я был честен.

Но я был мудаком.

И я часто думаю об этом.

Стараюсь не грызть себя и не ныть, что из-за меня мы потеряли несколько лет возможной счастливой жизни. Потому что не было бы ее у нас. Я бы обязательно где-то что-то сломал.

Надо бы забыть и выбросить эти мысли из головы, но не могу, да и не хочу. Потому что они напоминают мне, насколько дорога мне Венера, как сильно я обязан ей тому, что вновь показала мне, что могу жить, а не существовать. Что взяла мою руку в свою и не выпускала гораздо дольше, чем это вообще доступно обычному человеку.

Она необычная.

Она волшебная.

Она – моя.

А я просто счастливый мужик, который готов делать все, чтобы его любимая женщина счастливо улыбалась. И плевать, что об этом говорят в отдельных мужских пабликах.

Собираю на поднос прохладительные напитки и иду на пляж. Ноги тонут в горячем песке, в лицо толкает приятный, напоенный морской солью ветер. Это отличное место, красоту которого не передают даже сочные цветные фотки, которые я смотрел, когда выбирал, куда мы поедем.

Вера не очень любит жару, ей, я уже знаю, больше по душе прохлада Скандинавии. Ничего, мы съездим и туда. Но разок пожарить окорочка на море тоже надо, в конце концов, не это ли голубая мечта каждого затраханого работой человека?

Кстати, о работе, мой мобильный хоть и не отключен, но почти все время молчит. Уезжая, я редупредил звонить мне только в случае экстренных ситуаций, вроде нашествия марсиан или помидоров-убийц. Ни тех, ни других, судя по всему, все еще не случилось. Надеюсь, так оно будет и впредь, до нашего возвращения. Благо, «Щит Групп» работает стабильно, процесс налажен и обкатан, так что за пару недель моего отсутствия никакого бардака не произойдет.

Вера ушла из большого балета и теперь преподает в детской танцевальной школе. Уж не знаю, но, кажется, и Волчонка она собирается туда затащить. Лично я считаю, что пацану, ожидаемо, нужно идти в единоборства. Не для того, чтобы бить других, а чтобы не били тебя. Предвкушаю грядущие «битвы» на эту тему.

Но вариант танцев и единоборств тоже рассматривается. В любом случае, решать будет сам Волчонок. Я точно не из тех сумасшедших родителей, которых пихают собственных детей во все под ряд кружки и секции, называя это заботой о его развитии. О собственных нереализованных амбициях они заботятся, прежде всего, а уже потом о ребенке.

Но это всего лишь мнение деревянного чурбана без подозрения в нем маломальских знаний и психологии.

Когда подхожу ближе, замечаю, что Венера как-то странно нахохлилась, сидя ко мне вполоборота, и даже вроде подрагивает. Да так и есть, она плачет.

По моей спине точно как будто бьют плеткой. Бросаюсь на бег и в несколько мгновений оказываюсь рядом с женой и сидящим напротив нее сыном. Напитки, само собой, остаются разлитыми на песке, но мне вообще плевать.

– Что случилось?

Профессиональным взглядом осматриваю открытые участки ее тела. Мало ли укусила какая-то местная гадость.

– Мама плачет… – почему-то шепотом говорит Волчонок.

Он выглядит даже не удивленным – ошарашенным. Но точно не испуганным.

Венера поднимает на меня взгляд.

Ее лицо залито слезами, но глаза настолько яркие и огромные, она буквально сверкают счастьем, что я даже не знаю, что и сказать.

– Что…

– Мама… – произносит она одними губами, тянет к Волчонку руки – и тот с готовностью подползает к ней, чтобы тут же оказаться в цепком капкане ее объятий.

«Мама плачет…» – так сказал сын, а я даже не обратил внимания.

За все время, что мы втроем вместе, он никогда не называл ее мамой. Поначалу сторонился, даже несколько раз плакал. Но мы много говорили с ним. Не как с ребенком, как со взрослым. Не уговаривали, не заставляли переступить через себя, ни на что не давили. И, главное, дали понять, что он всегда и при любых обстоятельствах может рассчитывать на нашу общую любовь, которая к нему ни за что не ослабнет.

Медленно, очень медленно Волчонок начал открываться. Мы не торопили. Просто жили, радуясь друг другу, радуясь тому, что можем быть вместе.

Обнимаю обоих, да так сильно, что слышу их спасительный и веселый писк.

Мне до сих пор стыдно перед Валерией. Да, я ее не обманывал и не давал повода надеется, что между нами могут быть полноценные чувства. Но одно дело договариваться на берегу, и совсем другое – женское сознание. Я должен был предвидеть, что ее чувства не останутся в плоскости договорного брака, что они дадут корни и ростки.

Я должен ей. И дело вовсе не в деньгах. Было бы очень просто, если бы можно было отделаться финансовыми выплатами. Я должен ей счастье и спокойствие своего ребенка. И это не громкие слова.

И именно потому я от всего сердца желаю ей огромного и взаимного счастья. Благо, какое-то время назад узнал, что она начала встречаться с Сергеем. Я никогда не был набожным, но в тот день пошел и поставил за них свечку. Как бы глупо это ни звучало.

Серега изменился. Из сволочи, какими были все мы, стал нормальным мужиком, который, о чудо, больше не охотится на баб. Не знаю, как это правильнее назвать, – «повзрослел» как-то не к месту, но по факту ведь именно так. Потеряв почти все свои деньги и бизнес, он не опустил руки, не спился, не пустился во все тяжкие. Он стал человеком.

В последнее время «быть человеком» кажется мне самым важным делом, которое вообще возможно. И очень непростым делом.

Я не трогаю их, хотя с Серегой мы поддерживаем удаленное общение. Надеюсь, когда-нибудь все вместе сможем пересечься вживую – и ни у кого не возникнет болезненных воспоминаний о прошлом.

Что касается Олега, то о нем я знаю совсем немного: найден с передозом снотворного на квартире своей любовницы. По официальной версии – пытался выкарабкаться из «острой депрессии» из-за финансовых проблем.

Я бы мог раскопать подробности, потому что, несмотря ни на какие возможные депрессии, не представляю Олега, глотающего тонну таблеток. Это не про него. Он слишком любил жизнь. Слишком любил себя в жизни. Но я не раскапываю, потому что больше не хочу мараться об этого человека. Мне плевать, что и как с ним случилось. В тот вечер, на недостроенное даче, Венера сделала свой выбор. И я ее полностью поддерживаю. От Олега нам больше ничего не было надо. Мы его из своей жизни вычеркнули.

– Папа, а где сок? – высвободившись, спрашивает Волчонок.

– Кажется, я его не донес, – развожу руками.

– У папы лапки? – хитро щурится Венера.

Слезы на ее щеках еще не высохли, но широкая улыбка заставляет думать, что полноценно разводить мокроту мы все же не будем.

– Этими лапками папа, между прочим, бежал вас спасать от диких обезьян.

– Ой, а где обезьяны? – вытягивается в струнку сын и смотрит за спину Венеры.

– Тут! – прыгаю к нему и валю в песок, а потом начинаю, охая и ухая, как последний бабуин прыгать вокруг.

– Лови его! – звучит из-за спины – и на меня обрушивается целая и неповторимая Венера.

Обнимает за плечи и шею и явно старается повалить в песок.

Поддаюсь.

Оба наваливаются на меня сверху и начинают щекотать. А вот щекотки я боюсь. И тут скрывай или нет, а лежать неподвижным бревном не получается.

Приходится задирать руки кверху и просить о пощаде.

Не знаю, со своими любимыми людьми у меня нет ни малейшей потребности строить из себя брутального мачо. Быть мужиком мне достаточно на работе. А с ними… с ними хочу сходить с ума и просто быть счастливым.

Думаю, все мы этого заслужили. Даже такой придурок, как я.