Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 47 страниц)

Глава тридцать четвертая: Венера

Глава тридцать четвертая: Венера

Я стою перед зеркалом, придирчиво разглядывая себя со всех сторон.

Сегодня Олег выводит меня на балет, куда мы пойдем вместе с его друзьями, и по этому случаю он снова «наряжает» свою любимую игрушечку. Или, скорее, аксессуар.

Платье из тонкой шерсти от известного итальянского дома, как обычно, длиной в пол – сколько времени прошло, но Олег до сих пор не может смотреть на мои ноги и делает все, чтобы на них так же не могли смотреть другие. Я немного задираю подол, проверяя, хорошо ли сидят компрессионные чулки, которые приходится надевать практически каждый день. Но если раньше это не доставляло мне особого дискомфорта, то в последнюю неделю у меня так сильно отекают ноги, что над широким резинками появляются некрасивые наплывы кожи, как будто я прибавила сразу много килограмм веса.

Хотя, кажется, все-таки прибавила.

Если я хотя бы приблизительно посчитала верно, срок моей беременности приблизился к двадцати неделям – отметке, после которой мне уже давно пора стоять на учете у хорошего женского врача и получать рекомендации по здоровью, чтобы не причинить вред малышу. А вместо этого я вынуждена устраивать целые цирковые представления с несуществующими месячными, нарочно прося Олега покупать мне женские принадлежности. Даже пару раз испачкала простыни «ночными подтеканиями», чтобы у него точно не было ни тени сомнений. Каждый раз, когда случается что-то подобное, он смотрит на меня как на царевну-лягушку, которую клал в постель красоткой, а с восходом солнца получил взамен скользкую безобразную гадину.

Я провожу ладонью по животу под мягкой белой тканью. Там есть округлость. Совсем небольшая – и если пытаться втягивать живот, то она точно не будет бросаться в глаза. Пробую проделать все это, и желудок тут же отзывается неприятными тяжелыми толчками. Господи, я надеялась, что со временем эта постоянная тошнота уйдет или хотя бы станет не такой болезненной, но все случилось с точностью до наоборот – утренняя тошнота и правда стала почти терпимой и не такой интенсивной, но в течение дня приступы только усилились. Иногда меня бросает в холодный пот, иногда в такой ужасный озноб, что в дополнение к желудочным спазмам появляется сильное головокружение. Уже понятно, что рано или поздно организм меня пересилит – и я обязательно грохнусь в обморок при Олеге. Он, конечно, обязательно потащит меня в Абрамову – еще не дело, чтобы его любимая игрушечка начала барахлить до того, как ему надоест с ней забавляться.

И тогда…

– Тебе не нравится? – В отражении в зеркале всплывает его темная фигура, уже напомаженная, надушенная и запакованная в представительный темно-серый костюм. Наверное, так задумано, чтобы мое светлое платье оттеняло его образ.

– Нравится, – спокойно отвечаю я, радуясь, что научилась предугадывать его внезапные появления и перестала дергаться. – Спасибо.

Олег подходит ближе, протягивает запястье, чтобы помогла ему с запонками.

На это уходит буквально пара секунд, потому что теперь ему интересно, чтобы я делала это каждый день – застегивала запонки, завязывала галстук, взбивала руками волосы, создавая «растрепанный ветром лоск». Иногда мне кажется, что ему доставляет особенную радость видеть, как из роли любимой жены олигарха я превратилась в его любимую горничную.

– Можешь позвонить матери, – милосердно разрешает муж, протягивая свой телефон.

Право иметь собственный я до сих пор так и не заслужила. И вряд ли это случится в ближайшие миллион лет. Смешно сказать, но в моей реальности двадцать первого века я уже несколько месяцев живу без телефона, интернета и любых других устройств для связи с внешним миром. Собственных денег у меня тоже нет. Как и банковских карт.

Наверное, поэтому я искренне благодарна хотя бы за то, что Олег дает мне поговорить с близкими. Ну как, с близкими – только с родителями. Он никогда не передает мне трубку, если они звонят сами, но всегда находит повод сказать, что я перезвоню как только появится возможность. Видимо, боится, что там может быть Алёна – и мы снова «споемся» у него за спиной.

– Алло, мам? – я прикладываю трубку к уху, запрещая себе даже думать о том, чтобы наболтать лишнего. – Извини, что не сразу перезвонила – сейчас столько забот с этим ремонтом, и еще мои физпроцедуры. Я самая ужасная дочь на свете.

– Я уже привыкла, – тяжело вздыхает она и тут же переключается на свое.

У нас с Олегом существует легенда о вечном ремонте в нашей квартире и о том, что я регулярно посещаю врача, чтобы поскорее восстановиться и вернуться на сцену. Мама, как обычно, несильно вникает в тонкости – ей, как и многим матерям в наше время, достаточно знать, что я одумалась, вернулась к любящему заботливому мужу – и мы, пережив это потрясение и простив другу друга, двигаемся дальше.

– Сегодня привезли кровати! – восторженно хвастается она. – Они просто огромные, представляешь?! И деревянную беседку во двор – отец сейчас там с рабочими что-то монтирует!

Я немного морщусь от высоких тональностей ее голоса.

– Это же чудесно, – говорю одной из заученных на этот случай фраз.

– Олег такой… щедрый, – она издает почти религиозно восторженный вздох. – Даже не представляю, что бы мы все делали. Ты там, пожалуйста…

– Как Костя? – Нарочно не даю ей закончить фразу. Она не упускает случая напомнить, что я была плохой женой и что Олег просто ангел во плоти, терпение в тысячной степени и все такое прочее. – Медсестра приходит? Регулярно? Ты возила его на диагностику?

Его выписали неделю назад – и последний раз, когда мы виделись в больнице, он уже был похож на мальчишку своего возраста, а не на оживленного зомби. Предстоит еще долгое сложное лечение и несколько операций, но врачи говорят, что он будет в порядке.

Ровно до тех пор, пока «в порядке» будет наш с Олегом брак.

Мы обмениваемся еще парой дежурных фраз, я «хвастаюсь», что Олег ведет меня на постановку и что у нас запланирован интересный вечер. Делаю этакий мостик между смотрящим на меня в упор мужем и моей счастливой матерью. Кажется, Олег только поэтому и поддерживает нашу связь, чтобы каждый разговор был для меня напоминанием, какой глупой и взбалмошной я была, и каким великодушным спасителем оказался он.

Все для его блеска.

– Мам, мы уже опаздываем, – нахожу пробел в ее словесном потоке, чтобы закончить разговор.

Последние несколько минут она только то и делает, что рассказывает о щедром подарке Олега, о том, что хотя бы на старости она сможет жить спокойно, что теперь и Катя сможет, наконец, вернуться и быть рядом с детьми. В ее картине произошедшего я в этом процессе не участвую – Олег осыпает их благами, естественно, исключительно из доброты душевной, и потому что мы все теперь одна большая семья.

– Никогда даже толком с матерью не поговоришь, – вздыхает она.

«Я очень хочу с тобой поговорить, – мысленно отвечаю я, – только ты не хочешь слушать о моей жизни».

– Извини, – поджимаю губы, чтобы голос звучал пристыженным, – в следующий раз обязательно! Целый час!

– Я пришлю Олегу видео из дома! – кричит вдогонку она, но я уже передаю телефон Олегу, даже не нажимая на кнопку отбоя.

Отворачиваюсь к зеркалу, поправляю прическу и иду в коридор.

Как запрограммированная машина обуваюсь, позволяю Олегу накинуть мне на плечи шубу, выхожу до лифта.

Если научиться «выключать» внешнее реагирование, пережить весь этот театр абсурда становится легче. Но мне это, увы, пока дается с огромным трудом. Даже в машине, когда Олег вроде как занят своими делами и снова дает нагоняй по телефону, фокус моего внимания постоянно соскальзывает с внутреннего сосредоточения на его присутствие. Хочется отодвинуться, увеличить расстояние между нами, чтобы на поворотах мы не прикасались бедрами. Но я послушно отыгрываю роль – ту, за которую он так щедро платит.

Но все становится только хуже, когда мы заходим в балетный зал оперного театра, освещенного огромной хрустальной люстрой и буквально раззеркаленного по всем сторонам света. Я как будто снова попадаю в прошлое, где у меня еще были нормальные, собственные мечты обычной молодой женщины – чего-то достичь в жизни, танцевать, быть Примой, гордиться тем, что смогу внести капельку своего видения в давно известные балетные постановки.

– Ника! – Перед моим затуманенным взглядом возникает размытая женская фигура. Я не узнаю ее лица, но это точно голос Марины.

Олег предупреждал, что мы идем с «нашими друзьями», но я до последнего надеялась, что хотя бы в этот раз обойдется без нее. После тех выходных на даче мы еще пару раз виделись в ресторане и вместе выезжали на какие-то базы отдыха, и каждая такая встреча не вызывала у меня ничего, кроме раздражения и изжоги.

– Ты просто волшебно выглядишь! – кривляется она, на западный манер чмокая воздух у меня за ушами, как будто мы подружки – неразлейвода. – И платье шикарное! Я смотрела на такое же. Но решила, что этот цвет будет меня бледнить. И как удачно не купила, да? А то выглядели бы странно в одинаковых нарядах.

Я что-то невпопад отвечаю, потому что к неприятному присутствию Марины добавляется еще что-то. Не сразу понимаю, что именно, пока не начинаю чувствовать тяжелое давление взгляда в затылок. Медленно, чтобы не привлекать внимания, поворачиваю голову.

У колонны справа, держа под руку какого-то солидного возрастного мужчину, стоит Виктория. И даже поняв, что я ее заметила, не пытается скрыть свой интерес. Наоборот, словно нарочно выпячивает вперед подбородок, напяливая на лицо натянутую улыбку.

Одета она дорого – это первое, что бросается в глаза. Второе – выглядит она плохо, и никакие брендовые тряпки и даже узнаваемый браслет в виде гвоздя не могут это скрыть. Хотя ее спутник (на вид ему крепко за шестьдесят) смотрит на нее с восхищением. Но оно и понятно, учитывая их разницу в возрасте. Всегда подозревала, что даже у девушек древнейшей профессии есть определенная возрастные ограничения партнеров, которую они не готовы переступить даже за очень большие деньги.

– А это там не бывшая Макса? – тут же влезает Марина.

Я зажмуриваюсь, пользуясь тем, что этого никто не видит.

И снова закрываю сердце на ключ. Реветь буду дома, в душе, как делаю ровно каждый день и, кажется, только поэтому до сих пор дышу.

– Разве? – Ее муж активно крутит головой.

– Пойдем, – Олег спокойно подставляет локоть и ведет меня вверх по ступеням. – Все хорошо, Ника? Ты с самого утра выглядишь бледной. Если плохо себя чувствуешь, можем все отменить и вернуться домой.

«И испортить твой триумфальный выход в свет?»

Я слишком хорошо его изучила, чтобы чувствовать разницу между тем, что он говорит, и чего хочет на самом деле, поэтому отделываюсь стандартной для наших будней фразой: «Все хорошо, я рада, что мы можем выходить вместе в свет, просто зима – и я плохо сплю».

Глава тридцать пятая: Венера

Глава тридцать пятая: Венера

У нас места в ложе, откуда открывается самый лучший вид на сцену.

И весь первый акт «Золушки» я каждую минуту умираю и рождаюсь заново, снова и снова, и снова проживая за каждый день, когда могла так же танцевать, делать такие же стремительные виртуозные прыжки, становиться на кончики пуантов и кружиться так, словно в моей танцевальной Вселенной не существует законов физики и силы притяжения.

Все это просто еще один вид пытки для меня. Олег все очень хорошо рассчитал. Пару раз, когда я кошусь на него, он смотрит совсем не на сцену, а только на меня. Потому что ему плевать на балет – он и раньше почти ничего в нем не смыслил, но обожал, когда мне рукоплескали стоя. А потом, когда я оказывалась в свете софитов и под прицелом микрофонов и камер, он всегда был рядом, как будто в моей славе была его и только его заслуга, как будто это он до адской боли стирал ноги в кровь и выворачивал стопы, отрабатывая танцевальный элемент, доводя его до идеальной красоты и грации.

Когда наступает антракт, я буквально пулей срываюсь с места и выбегаю вниз по мягкой ковровой дорожке, проклиная все на свете, а в особенности – свои каблуки, которые тонут в высоком плотном ворсе. Ходить на них – это отдельный вид мучения, но Олег любит, когда я изображаю «почти здоровую», а я дала себе обещание делать все, чтобы у него не было повода поднять на меня руку.

Останавливаюсь в центре холла, задираю голову под самый потолок и щурюсь от слепящего света. Хочется плакать, но тогда обязательно потечет тушь, и Олег увидит, что снова добился своего, снова причинил мне боль, а самое главное – он будет делать это и дальше, до тех пор, пока окончательно меня не сломает.

– Мы сегодня просто обречены встречаться, – слышу хриплый женский голос и, когда опускаю голову, натыкаюсь на стоящую прямо передо мной Викторию. – Наверное, это знак, что мы должны стать подружками.

Разве у нее был голос восьмидесятилетней простуженной старухи? Я плохо помню, но сейчас она «звучит» как плохая озвучка фильма, когда внешний вид героини не соответствует тембру голоса актера. Хотя, когда Виктория подходит еще ближе, и свет со всех сторон освещает ее лицо, я замечаю глубокие заломы морщин и темные круги под глазами, которые не в состоянии скрыть даже очень плотный тональный крем.

– У меня достаточно подруг, – говорю самое первое, что приходит в голову. Расшаркиваться перед ней точно не собираюсь. – Новые ни к чему.

– Какая жалость, – кривит ярко накрашенные тонкие губы Виктория и, тут же сменив выражение лица, добавляет: – Нет.

– Хорошо, значит…

Я собираюсь ее обойти, но Виктория делает шаг назад и бесцеремонно перекрывает мне путь. Стоит и просто изучает меня, словно прикидывает, с чего начать и как рассказать ту правду, которую я и так уже знаю.

Ладно, наверное, самое время испортить ей триумфальное представление.

– Я в курсе ваших отношений, Виктория. Чтобы испачкать меня этой правдой совсем не обязательно было подстерегать меня украдкой, словно паразит. Постановка просто великолепна – ты зря не посмотрела.

Она щурится – и морщины вокруг ее глаз становятся темными в резких тенях света, а лицо желтеет до оттенка старой побелки в общественных туалетах.

– Кстати, прими мое искреннее восхищение, – даже слегка киваю, – тебе каким-то невероятным образом удалось привлечь внимание Олега, потому что, вообще-то, он не любит возрастных женщин. И, извини, ты совсем не в его вкусе. Так что…

Виктория не дает закончить – грубо хватает меня за запястье, вонзая длинные острые ногти прямо в тонкую кожу. Я пытаюсь освободиться, но от ее хватки остаются длинные красные полосы.

– Ты думаешь, что такая незаменимая, – шипит она, притягивая меня, словно непослушную собачонку. Я и так еле стою на ногах, и спазм боли буквально протыкает колени, когда пытаюсь удержать равновесие, чтобы лишить ее повода наслаждаться моим унизительным падением. – Думаешь, что такие как ты – славные сладкие мамины девочки – чего-то стоят. А на самом деле вы все просто разноцветное карамельное драже, которое очень быстро приедается.

– Браво! – Я, наконец, вырываю руку из ее хватки и быстро прячу за спину, чтобы не дать ей радости видеть налитые кровью царапины. – Ты начала осваивать тонкое искусство оскорблений метафорами. Наверное, мой муж действительно вкладывает в тебя не только дорогие побрякушки. До полного соответствия его стандартам осталось только омолодиться лет на десять, а лучше… на пятнадцать. Советую воспользоваться рецептом из Конька-горбунка – кажется, одному дурачку он помог.

Виктория заносит ладонь, чтобы дать мне пощечину, но в этот момент меня снова скручивает тошнота и я, чтобы не дать случится катастрофе, залепляю рот ладонями, пытаясь, как в самолете, тянуть воздух сквозь пальцы тонкой струйкой.

Я позволила себе непростительную слабость – разрешила этой мегере себя ужалить. Мне плевать на их с Олегом «отношения» и на то, почему из всех самых неподходящих женщин он выбрал именно ту, которая когда-то была с моим… Меркурием. Мне просто нужно было выплеснуть накопившуюся внутри злость, а Виктория оказалась подходящим объектом.

– Что такое? – Она наклоняется к моему лицу, когда рвотные позывы буквально скручивают меня вдвое. – Тебе плохо, бедняжка?

Я стараюсь пятиться от нее как рак, потому что каким-то образом она тоже стала давить одним своим присутствием точно так же, как это делает Олег. От нее исходит невидимая волна неприятной тяжелой энергии, от которой закладывает уши, словно в этих стенах давление резко упало до нулевой отметки.

У меня нет сил даже как следует ее послать, потому что возле горла бултыхается настолько кислая рвота, что, кажется, еще немного – и она хлынет прямо мне в рот.

– Что здесь происходит? – раздается позади подозрительно низкий голос Олега.

Впервые с момента, когда он меня нашел и вернул, я испытываю что-то похожее на радость от его появления. Хотя по учебнику этот случай можно описать «чудесное спасение» кролика львом от ягуара. Но какая разница, если это заставляет мегеру отступить?

– Добрый вечер, Олег.

Виктория нарочно здоровается по имени только с ним, а для остальных у нее только кивки, да и то – не особо вежливые. Если и есть в мире человек, способный помнить даже мелкие обиды – то это точно она.

– Мы с Никой просто болтали, – Виктория дергает плечом и машет кому-то позади нас. Вскоре рядом появляется и ее пожилой спутник. – Сергей, кажется, вы с Олегом знакомы?

– Как же, как же! – улыбается седой и радушно протягивает Олегу ладонь для рукопожатия, и мой муж довольно лениво ее пожимает, свободной рукой обнимая меня за плечи и притягивая к себе таким образом, чтобы ни у кого из присутствующих не осталось ни тени сомнений о наших отношениях. – Всегда так приятно иметь с вами дело, Олег Викторович.

– Взаимно, – лениво улыбается Олег. – Надеюсь, наша встреча на следующей неделе не отменится, как… в прошлый раз?

– О, нет! – Мужчина выразительно качает головой и на мгновение отводит взгляд на Викторию, когда она по-хозяйски берет его под руку. – Я поручил своим юристам внести пару новых пунктов в условия договора. Надеюсь, они сгладят некоторые неудобства, которые «Аталас» вынужденно вам причинил.

– И когда я смогу увидеть договор? – Я хорошо знаю тон, который Олег только что включил. Обычно, он использует его, когда на горизонте маячит интересная, но рискованная сделка, и он готовится искать подвох под каждым камнем. – Не то, чтобы я не доверял, но в нашем деле даже пара пропущенных запятых могут превратиться в миллион для вас и проблемы с прокуратурой для меня.

– Думаю… – Мужчина снова поглядывает на Викторию, которая прижимается к нему бедром, словно именно от этого и зависит исход их разговора.

Почему эта мысль не кажется мне безумной?

– Во вторник, – озвучивает срок он.

– В понедельник во второй половине дня? – торгуется Олег. – Чтобы мои юристы убедились, что все в порядке, и в пятницу мы не тратили время на формальности, а чирканули подписи и запили наш совместный проект хорошим коньяком.

Седой прищуривается – и на секунду это выглядит как будто он собирается послать его куда подальше, но потом издает каркающий смешок и соглашается с новым сроком.

– Надеюсь, вы возьмете с собой свою очаровательную супругу?

Это настолько неприкрытая лесть, что я даже не пытаюсь изобразить в ответ вежливость. Ближайшая зеркальная панель, в которой могу видеть край своего отражения, красноречиво показывает, что мой серый, как у покойница, цвет лица и раздутые щеки, нельзя назвать «очаровательными» даже с трудом. Но Олег все равно соглашается.

Только когда сладкая парочка оставляет нас в покое, Олег снова фокусирует на мне свое внимание.

– Тебе нехорошо? – озвучивает вполне очевидный вывод.

– По-моему, ее снова тошнит, – успевает встрять со своим непрошеным мнением Марина. – Я же говорила, что пирожное было в порядке! Никто им не отравился, одна Ника «что-то не то съела».

«Ради всего святого, пожалуйста, просто закрой рот!»

Я пытаюсь выдохнуть, взять себя в руки, чтобы изобразить попытку грусти или обморочное состояние из-за духоты (хотя в зале до чертиков холодно), но ничего не получается. Я словно проколотый в нескольких местах мешок, который все равно протекает, даже если пытаться заткнуть дыры пальцами.

– Олег, мне кажется, тебя уже можно поздравлять со скорым прибавлением в семействе, – выдает Марина.

Мой маленький, с таким трудом собранный из обломков мир, беззвучно взрывается, когда я вижу, как медленно, словно под киноэффектом, поворачивается голова Олега, как его пальцы на моем плече беспощадно продавливают плоть до самой кости.

Окружающий мир плывет.

Я соскребаю остатки выдержки, чтобы устоять на ногах, но все равно медленно ломаюсь, чувствуя себя птицей, которой почти удалось выбраться из клетки.

Почти.

Господи.

– А ты не знал, что обычно женщин тошнит двадцать четыре часа в сутки, когда она в залете? – Голос Марины доносится как будто сквозь толщу воды.

– Бля, мужик, серьезно?! – подтягивается ее муж – и раздающиеся следом растянутые хлопающие звуки, скорее всего, похлопывания по плечу. – Слушай, ну ты молоток! А я думал…

Мой мир гаснет.