Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 39 (всего у книги 47 страниц)
Глава семьдесят первая: Юпитер
Глава семьдесят первая: Юпитер
За все время, что мне приходилось иметь дело с Щербаковым, он никогда не появлялся вовремя. Каждый раз вылезал в максимально не подходящее время и как последняя сволочь путал мне все планы. Мою последнюю сделку с Амирамовым тоже он сорвал, потому что завалился в ресторан, где мы как раз планировали предстоящий договор, без приглашения сел за стол и раскрыл варежку. Из-за этого ублюдка я лишился жирного куска бабла, который уже висел у меня перед носом как спелое яблоко, и оставалось только протянуть руку.
Но то, что он вломился в мой дом – это хуево.
– Выпьешь чего-нибудь? – Я храню вежливость, но даже не порываюсь предложить ему что-то из неплохой коллекции выдержанных коньяков, которые я держу в кабинете в баре в виде старого глобуса, сделанного из какой-то чертовски дорогой породы дерева.
– Да, пожалуй, – соглашается он, пока его мордовороты занимают места в «зрительном зале» – садятся позади него, пока мы устраиваемся за столом в креслах друг напротив друга. – Что-то, что ты купил за свои честно заработанные деньги, Олежек. Хотя… наверное, большая часть вот этого так или иначе принадлежит мне?
Он вертит пальцем над головой, намекая, что претендует на весь мой дом.
Я наливаю ему из первой попавшейся под руку бутылки, ставлю стакан на стол и щелчком пальца отправляю его скользить по полированной деревянной поверхности. Щербаков даже не пытается убрать руки со сложенных колен, и просто смотрит, как стакан, добравшись до края, неумолимо падает, но, судя по звуку, не разбивается.
– Я тут подумал, что не готов брать ничего из твоих рук, – хрипит проклятый старик, – кроме денег, которые ты у меня украл. Хотя, в мире порядочных людей, это называется «ты меня поимел, Олежек, без взаимного согласия».
Я делаю глоток из своего стакана, но уже абсолютно не чувствую вкуса.
Что за день сегодня такой?
Почему вся моя красивая жизнь вдруг начала давать трещины? Сначала на горизонте вылез Сабуров, потом сорвалась сделка с Амирамовым, а сегодня днем один подкормленный человечек в соответствующих органах нашептал, что откуда-то сверху пришел «звоночек» меня проверить и группа людей, которые с дня на день ввалятся в мой офис, уже получила очень жесткие и категоричные инструкции. А я, вместо того, чтобы сбросить стресс и быстро все порешать, замазать баблом все «дыры», должен тратить силы и нервы на этого старого пидара, который почему-то решил, что своему успеху я обязан именно его сраным миллионам.
– Никита, послушай…
– Нет, выблядок вонючий, это ты меня послушай! – Он так резко повышает голос, что я непроизвольно щелкаю зубами об стакан. – Я знал тебя еще когда ты был грязной нищей гнидой, которой не хотел давать кредит ни один приличный банк, но уже тогда я не стеснялся пожимать тебе руку. Потом, когда ты начал лезть без мыла везде, куда только мог влезть и козырять моим именем, чтобы добавить себе солидности, я только мило грозил тебе пальцем и просил не перегибать палку. Потом, когда ты нарисовал интересную схему и предложил в ней поучаствовать, прекрасно зная, что мои имя, опять же, сделает тебе определенную рекламу, я тоже согласился. Моя вина – сам не сразу вдуплил, что ты за жук.
Я ставлю стакан на стол и Щербаков тот же его смахивает – так, что он падает мне на колени, и оставляет на дорогих брюках от костюма уродливое пятно. Сука, мне теперь и не встать – выгляжу как обоссаный.
– Даже, когда я узнал, что ты подложил под меня свою ручную потаскуху, чтобы она красятничала и сливала тебе информацию, я счел это… шалостями заигравшегося во власть мальчика. И после всего этого, после того, сколько раз я тебе прощал и на что закрывал глаза – ты решил, что тебе мало и решил мне присунуть. Ты – мне. А я такого очень не люблю. Особенно, когда мои бухгалтера подбивают итог общих потерь и там оказываются миллионы долларов. За такое, Олежек, в приличном обществе сразу закапывают. Живьем. В бетон.
Ненавижу этого козла!
Сука, все, о чем я мечтаю в эту минуту – чтобы его несуразно большая голова вдруг затряслась, как погремушка, и взорвалась прямо у меня на глазах. Уверен, у него даже мозг какой-то дофига пафосный внутри, типа, деловой и крутой, с разными примочками а ля «у меня все схвачено». Но вместо того, чтобы наслаждаться зрелищем его агонии, вынужден сидеть в «обоссаных» штанах и делать вид, что готов к цивилизованному решению конфликта.
Да и что мне остается? Он ведь, мудак, знает, что может организовать мне проблемы в пару щелчков. Ничего такого, от чего я не откуплюсь, но на фоне того, что вылез еще один геморрой, усложнять ситуацию было бы неразумно.
Поэтому – натянуто улыбаюсь и даже почти дружелюбно киваю, мол, согласен, все по делу, мне и добавить нечего.
– Чё ты башкой своей машеш, как слон цирковой? – кривится Щербаков. – Думаешь, я приехал, чтобы посмотреть, как ты тут клоуна в очередной раз корчишь? Мне до пизды твои извинения, Олежек, я хочу получить назад свои бабки.
Он щелкает пальцами и один из мордоворотов, подавшись вперед, протягивает ему сложенный в двое листок, а Щербаков небрежно швыряет его передо мной на стол. Я молча наблюдаю за тем, как край бумаги тонет в разбрызганному по столешнице коньяку.
– Что это? – даже не предпринимаю попыток прикоснуться к бумажке.
– Твой долг.
– Прислал бы мне на почту сразу со счетом, чтобы я лишний раз не гонял своих бухгалтеров.
Щербаков сжимает челюсти и желваки играют на его сухих, обвислых как у старого бульдога щеках. Противно гладко выбритых, как будто ему каждую ёбаную волосины выдирали пинцетом.
– Корецкий, думаешь, я с тобой шутки шучу?
– Думаю, ты какую-то херню сейчас порешь и берешь меня на слабо.
В ответ на это его мужики резко дергаются вперед, сразу оба, как киборги по беззвучной команде. Один залетает мне за спину, нажимает на затылок и тупо вдавливает голову с тол, так сильно, что зубы до крови врезаются в щеку. А когда я пытаюсь вырваться – рядом появляется второй и я замечаю стальную «одноглазую» трубку глушителя, который нацелен прямо мне в лицо.
Блять.
Блять, блять, блять!
– Костя, если он дернется или перестанет быть достаточно мягким – отстрели ему… что-нибудь.
– Никита, давай… – Дуло плотно упирается мне в лоб и я замолкаю на полуслове, пока голос Щербакова не отдает команду «разрешить говорить», и тогда его мордоворот тычет меня пистолетом в висок. Ëбаный ты в рот. – Давай все обсудим. Спокойно. Я не очень понимаю, каким образом мои мозги вокруг решат наше маленькое… финансовое недоразумение.
Он снова противно смеется и предлагает своим амбалам усадить меня обратно. Они делают это, но максимально неласково, как будто я – какой-то мальчик для битья. Приходится молчать и терпеть, пока троица не свалит из моего дома.
В голове уже прокручиваю варианты, кому слить маленький компромат на этого гандона и парочку его «партнеров», чтобы они, когда им прилетит за компанию, потом уже сами добивали старого козла. Сука, да меня никто в жизни так не унижал, как эта седея гнида!
Когда Щербаков садится обратно в кресло, а его мужики так и стоят по обе стороны от меня, его взгляд выразительно утыкается смятый листок, теперь испачканный еще и следами моей слюны. Разворачиваю, пробегаю взглядом по длинному столбик цифр и потом смотрю в итог.
Он совсем ёбнулся?!
– Вижу, тебя тоже впечатлило наше с тобой… как ты там выразился? – Щербаков вальяжно закидывает ногу на ногу. – Маленькое финансовое недоразумение. А представляешь, каково было мне – вот так, за завтраком из моего любимого французского омлета, узнать, что все это время ты, сукин сын, имел меня, как какого-то пидара из подворотни.
– Ты серьезно?! – В сердцах повышаю голос и дуло в очередной раз опирается мне в щеку. Приходится поднять руки, чтобы показать, что я все понял и буду вести себя хорошо. От унижения сводит живот, как будто внутри работает перемалывающая кишки машина. – Никита, сорян, но это… вообще…
– Это вместе с моральной компенсацией, – перебивает он и медленно встает, оправляя лишенный даже микроскопических складок пиджак. Амбалы тут же послушно становятся ему за спину. – У тебя три дня, Олежек. Ровно три, начиная с этой минуты. Никаких отсрочек, никаких поблажек. Попробуешь снова меня наебать – разговор у нас будет совсем другой. Короткий и неприятный. Некоторые вещи я привык решать быстро, особенно, когда на кону стоит моя репутация. Скажи спасибо своей сосалке, что я сжалился и накинул еще день.
Дождавшись, пока я кивну в знак того, что услышал, Щербаков идет к двери, но уже у порога останавливается и добавляет с видом человека, который забыла самое главное. Что, блять, он еще от меня хочет, ёбаный ты блять?!
– На случай, если вдруг твой тупой мозг не додумается до этого самостоятельно, предупреждаю – очень не советую даже пытаться сбежать. Ты же меня знаешь – я всегда подстраховываюсь. И передавай привет Виктории. Жаль, что она уже такая потасканная, а то бы я пристроил ее в один притон для любителей «возрастной» клубнички.
Когда он уходит, я еще раз смотрю на цифры в сраной бумажке.
Это реально полный пиздец, потому что есть просто большие суммы, есть очень большие суммы, и даже – нереально большие, но выставленный Щербаковым счет – это лютый пиздец. Мне придется конкретно выпотрошить все свои счета и активы, чтобы дать седому мерину то, что он хочет.
Пока прокручиваю в голове, где и сколько, по примерным подсчетам, перед глазами мелькает разлитое бухло на столе. Уродливые капли цвет мочи с кровью на моем прекрасном дорогущем столе из орехового дерева, который привезли под спецзаказу с бельгийской фабрики. Смахиваю их рукавом, но становится еще грязнее.
Проклятый Щербаков!
Бью кулаком по столу – снова и снова, пока не начинает трещать пальцы.
А потом смахиваю все на пол.
Хватаю стакан, разбиваю об лакированную поверхность. Самым большим осколком царапаю на ней «ХУЙ ВАМ ВСЕМ!!!» И устало падаю обратно в кресло, корчась от боли, когда кровь толчками бьет из разрезанной ладони. Перетягиваю ее носовым платком, но ни хрена не помогает.
Вылетаю в гостиную. Ника сидит на диване, как Хома из старого фильма, в кругу использованных, испачканных кровью салфеток. На мое появление она вообще никак не реагирует – продолжает смотреть в одну точку перед собой и стирать кровь с противно распухшей губы. Блять, она вообще может сломаться? Сколько ее нужно бить, прежде чем закончится заряд ее внутреннего мотора, она ляжет, и наконец, перестанет корчиться, изображая жизнь?
Интересно, она что-то слышала?
– Не вздумай делать глупости, девочка.
Она, не произнося ни слова, бросает под ноги очередную использованную салфетку. Я бы с огромным удовольствием въебал бы ей как следует, чтобы забыла как корчить вот такую рожу, но сейчас есть дела поважнее.
– Мы еще вернемся к этому разговору, Ника.
«Как только я разберусь со старым козлом».
Глава семьдесят вторая: Венера
Глава семьдесят вторая: Венера
Я не сплю всю ночь.
Брожу по дому как призрак, хотя «брожу» – это громко сказано, потому что мое хромое передвижение с трудом вписывается в привычное значение этого слова. Пару раз за ночь мои колени так невыносимо противно скрепят, что я невольно вспоминаю то темное фэнтези, в котором один из главных героев был ядовитым, искалеченным пытками инквизитором, и половина его дурного характера «образовалась» именно ежеминутным страданиям, потому что он тоже не мог ходить без своей тяжелой трости.
Если бы кто-то ночью дал мне в руки что-то достаточно тяжелое и убийственное, я бы тоже стала достаточно отравленной, чтобы списать любые свои поступки на больные колени, синяки и разбитые вдребезги мечты.
Но, слава богу, единственным моим спутников в эту бессонную ночь были только собственные глупые мысли, потому что Олег так и не вернулся, а рано утром, буквально с первыми лучами солнца, из дома ушла и охрана, которая – странное дело – прямо перед появлением того седого мужчины – исчезла, как будто ее и не было.
Остался только Вадим, который снова робко появился в гостиной и предложил мне помощь.
– Может быть все-таки в больницу? – говорит он и сейчас, когда я медленно хромаю в кухню, где он как раз колдует у плиты, пытаясь сделать что-то с яйцами.
Выглядит это так, будто он вообще впервые в жизни взял их в руки в первозданном виде. Но, как ни странно, на сковородке они выглядят вполне съедобно. Хотя мой желудок подворачивает от одной мысли о еде.
– Все в порядке, если за ночь не сдохла – значит, уже и не сдохну. Сделай мне кофе, пожалуйста, – прошу я и с трудом вскарабкиваюсь на край высокого барного стула. В зеркальной столешнице из карамельного мрамора, почти не узнаю отражение своего лица, так сильно оно изуродовано.
Вадим тут же отставляет сковороду и заправляет кофемашину, но когда протягивает мне чашку, у него снова мелко дрожат руки. Смотреть на меня – то еще удовольствие не для слабонервных. Даже не представляю, как завтра ехать на встречу с Меркурием.
Я не готова к этому ни морально, ни физически.
Потому что, если бы она была сегодня – я бы точно наделала глупостей.
– Можно твой телефон? – прошу Вадима, раз в доме все равно больше некому за нами следить. Возможно, после всего, что он видел, он поймет, почему Олег так ограничивал мое общение с внешним миром. И что дело не в том, что я могу таскаться о любовникам (а ведь именно так этот монстр, скорее всего, и сказал).
Вадим молча протягивает телефон и уходит.
Звонить мне некуда да и некому, поэтому я просто нахожу страницу жены Меркурия и делаю то, от чего бегала все это долго время – смотрю фотографии их сына.
Моего сына.
Моего маленького мальчика, которого я беззвучно оплакивала все эти годы, боль о котором закопала так глубоко, чтобы Олег не смог дотянуться до нее своими грязными щупальцами. И вот теперь я смотрю на его годовалые фото (младше просто нет) и чувствую, как вся эта боль медленно, по нарастающей, как неизбежное цунами начинает подниматься из самых глубин моей грязной разбитой души.
Обхватываю себя руками, чтобы как-то избежать тотального разрушения, но оно все равно происходит, когда я бесконечно долго листаю ленту фотографий совершенно чужой женщины, на которую мой сын абсолютно ни капли не похож.
Вот она крепко его обнимает.
Вот держит на руках.
Вот кормит из ложки, пока он сидит на высоком детском стульчике, весь испачканный кашей, как маленький мышонок.
И еще есть видео. Много-много-много видео, где мой сын делает свои первые, очень неуверенные, но смелые шаги, где он улыбается и «хвастается» первыми, как у мышонка, смешными мелкими зубами на нижней десне, где он дуется, нахмурившись, как маленький сычонок. Я слышу его первое почти непонятное «мама»… и мое сердце разрывается в клочья.
Я думала, что разучилась кричать.
Думала, что познала все грани боли и в этой жизни уже ничто не сможет расковырять мою скорлупу. Но именно это сейчас и происходит. И когда свинцовый саркофаг над моим личным Чернобылем разлетается вдребезги, смертельный яд моментально заполняет все мои внутренности, разъедая то немногое, что еще пыталось с перебоями функционировать и поддерживать жизнь в этом бесполезном теле.
Мне так больно.
Я держу телефон на вытянутых руках перед собой и смотрю на то фото, где они втроем.
И ненавижу их за то, что они до сих пор, прямо сейчас, прикасаются к нему, трогают его, имеют возможность видеть его сонным, смеющимся, мокрым, с «рожками» из волос на голове и в смешной шапке из пушистой пены.
Что они трогают моего сына… а я не могу.
Меня ужасно шатает, когда с трудом поднимаюсь на ноги и иду к двери.
Побои Олега ничто в сравнении с этим.
Никакая другая боль несравнима с той, которая заставляет меня оглядываться, смахивая густую плену слез, пытаясь отыскать машину.
Вадим останавливает меня, когда я, не в силах открыть запертый автомобиль, начинаю орать от и дергать проклятую неподатливую ручку, как будто внутри, за ней, сидит мой малыш.
– Вероника Александровна! – Он буквально силой оттаскивает меня подальше, хотя я брыкаюсь и царапаю ему руки. – Спокойно! Нужно выдохнуть! Вероника Александровна, ну не будет же дела так себя изводить!
Мне впервые в жизни ни капли не стыдно за свое поведение.
Вообще плевать на весь долбаный мир, даже если он к чертовой матери прямо сейчас начнет расползаться по швам и испепелит сам себя.
Никто в этом мире не заслужил ни капли счастья, пока горит мой «Чернобыль».
– Спокойно, вот так… – Вадим медленно разжимает руки и успевает забежать вперед, перерезая мне путь до ворот.
Если я не могу уехать сама – выйду и поймаю попутку.
Поеду к нему.
Плевать на все.
Пусть Олег меня потом хоть живой в землю закопает, сложит для меня костер до небес и сожжет заживо. А потом воскресит и сожжет еще раз.
Кожа на мои ладонях горит огнем, как будто исполосованная тысячами лезвий, потому что все эти годы я не могла притронуться к своему сыну. Каждую ночь, без перерывов и выходных, видела один и тот же сон – его маленькое синюшное тело на дурацкой перчатке. Неживое и такое беззащитное. Я проклинала эти сны, потому что мой сын в них был мертв, но ждала их как Прометей, клюющего его печень орла, потому что это был единственный раз, когда я видела сое маленькое счастье.
– Да куда ты все время прешь! – не выдерживает Вадим, хватает меня за плечи и встряхивает, словно тряпичную куклу. – Остановись, блять!
Это не успокаивает, но немного отрезвляет.
Здесь закрытый поселок, уйти из него можно только пешком. Ну или надеяться, что какому-то местному богатею не будет противно подобрать бредущую по дороге, босую, избитую и синю от гематом женщину, больше похожую на пропитую наркоманку из бомжацкого притона, чем на известную на весь мир балерину.
– Ты отвезешь меня? – смотрю на Вадима в упор и он так жалко корчит брови, что хочется рассмеяться ему в лицо. – Что, страшно? Вернется хозяин и отходит палкой? Или заберет сахарную косточку.
– Вы нездоровы, Вероника Александровна, – вздыхает несчастный водитель. Готова поспорить, что в эту минуту он ненавидит меня почти так же сильно как и Олега, перед которым вынужден пресмыкаться. А чем я лучше? Тоже ведь заставляю делать то, что идет вразрез с установленными правилами, наверняка еще и указанными в контракте. – Давайте я вас к Абрамову отвезу.
Одно упоминание этого имени рождает в моей груди низкий предупреждающий рык и водитель торопливо перечисляет другие варианты:
– Хорошо, просто в травмпункт, в поликлинику, к любому врачу.
– А если врубить мозги и подумать? – еле слышно шепчу я, потому что голос предательски ломается в самый неподходящий момент. – Я поеду к врачу, меня там, конечно же спросят, кто это со мной сделал, я нажалуюсь на мужа и придется подключать полицию. И знаешь, кто будет виноват в том, что вскрылся этот гнойник? Ты, потому что не удержал на цепи суку великолепного Олега Корецкого.
Странно, но в ответ на эту угрозу Вадим только безразлично поджимает губы, и говорит что-то о том, что ему, наверное, сейчас все равно будет не до того.
– В смысле? – Я невольно вспоминаю, что утром из дома торопливо сбежали все работники и охрана, буквально как те предатели-слуги, когда в средние века в доме начиналась чума. Могли бы утащить что-то напоследок – наверняка бы так и сделали. Но этот «великий исход» я приняла на свой счет, потому что вчера Олег действительно впервые избивал меня настолько жестоко и настолько открыто. Господи, да там по всей гостиной куда ни глянь – следы крови и клочья волос. – Что ты знаешь?
Вадим пытается отнекиваться, но я беру его в оборот и говорю, что теперь мы в одной лодке, и он, хотел он того или нет, в этой «войне» уже оказался на моей стороне баррикад, потому что нарушил все запреты Олега.
– У Олега Викторовича большие неприятности, – сдается и бормочет Вадим.
– Какие? – Значит, я не ошиблась и тот тип вчера вломился к Олегу не просто так. Неужели, Шерхану уже пустили кровь и его верные шакалы начали идти по следу и готовятся лакомиться падалью? – Это связано с тем человеком вчера? Ты все-таки знаешь, кто это?
Еще немного поломавшись, Вадим все-таки «раскалывается».
– Этого не знаю, но с Олегом Викторовичем пару раз на прошлой неделе пересекались разные неприятные типы.
Он называет несколько фамилий и почти все мне знакомы, потому что я уже слышала их от Олега. Только тогда он отзывался обо всех них исключительно как о «тупорылых денежных донорах», а не как о людях, которые в один «прекрасный» день могут взять его за яйца.
– Кажется, ваш муж… ну, в общем, он что-то должен этим людям.
– Олег украл у них деньги?
– Честное слово, не знаю! – Бедолага от ужаса становится бледным, как высохшая моль. – Вероника Александровна, ей-богу, ничего не знаю! Может, мне вообще показалось!
– Успокойся, я не собираюсь идти с этим в полицию. – Хотя идея хорошая, если бы не одно существенное «но»: у Олега буквально везде все схвачено, все нужные люди прикормлены.
Но это мое спасение.
Господи, вот он – тот шанс, о котором я просила судьбу.
Олега можно ликвидировать. Может, не окончательно, но хотя бы на какое-то время, пока ему будет не до меня. Он вчера уже явно был не настроен продолжать разборки, а сегодня вообще оставил без присмотра – фактически, впервые за много лет с дня нашего знакомства.
И пока он будет пытаться решить эту проблему, я заберу сына и исчезну.
Здесь, в доме, в кабинете есть сейф. Пару раз я видела, как Олег прятал туда какие-то документы, и тот факт, что перед этм он выгонял меня вон, дает повод думать, что там хранятся важные бумаги. Точно не деньги – ни разу не видела, чтобы он, как погорелый гангстер из боевиков девяностых готов, совал туда набитый пачками денег потертый кожаный чемодан. Но если есть хоть малейший шанс, что там может быть что-то важное, что поможет вскрыть его грешки – нужно попытаться. Я достану эти бумаги, достану все, что угодно, раз Олег неожиданно ослабил вожжи, поеду к Меркурию и отдам ему все это в обмен на сына. А потом просто исчезну, и пусть весь остальной мир хоть сгорит – мне все равно.
Я бегу в дом, но спотыкаюсь и не падаю только потому, что Вадим успевает вовремя схватить меня под подмышки и поставить на ноги. Благодарю его сбивчиво и намеренно игнорирую вопрос, что я задумала. Но он упрямо идет за мной в кабинет и остается стоять в дверях, когда я направляюсь к сейфу. Останавливаюсь только когда берусь за ручку и мои намерения становятся слишком очевидными.
– Ты можешь просто уйти и сказать Олегу, что тебя не было рядом, когда я потрошила его сейф, – предлагаю самый лучший для него вариант. – Или скажешь, что я заперлась в кабинете и ты ничего не успел сделать, а потом я налетела на тебя, стукнула чем-то тяжелым и…
Я безразлично машу рукой, предлагая ему взять один из этих вариантов и придумать свой, более правдоподобный сценарий. Но Вадим упрямо хмурится и вместо того, чтобы уйти, проходил внутрь, и закрывает за собой дверь. Мы обмениваемся взглядами и после его легкого кивка, я полностью сосредотачиваюсь на сейфе. Я точно слышала восемь пиков, когда он вводил код. Конечно, самого кода я не знаю, но что еще остается, как не попытаться его угадать? Я достаточно долго прожила с этой гадиной, изучила его повадки, выучила все, чем он дышит и чем живет – и не справлюсь с одним проклятым сейфом?
Олег бы точно не стал использовать какие-то лежащие на поверхности цифры, типа, дат рождения или дат свадьбы, но вряд ли это будет и абсолютно случайный набор цифр, который сложно запомнить с первого раза. Это какая-то дата или имя, зашифрованное под цифровым кодом. Не имя его матери, потому что он даже с моей семьей общался (пусть и в корыстных целях) чаще, чем с ней. Смешно сказать, но за практически три года наших отношений, я всего пару раз видела его мать и один из них – на нашей свадьбе. Хотя говорят, многие женщины только приветствуют такое прохладное общение со свекровью. А если она вырастила это чудовище, то, может, все это действительно к лучшему, и Олег не показывал меня ей, потому что ревниво не хотел делиться своей девочкой для битья.
Первая цифра, которую я ввожу – это дата нашего знакомства. Олег любил повторять, что тот день стал переломным в его жизни, и что именно в тот день он увидел мир «по-другому». Маловероятно, конечно, но попытаться стоило, хотя ничего и не происходит.
Когда я дергаю ручку и сейф не открывается, Вадим щелкает языком, как будто был уверен, что у меня получится с первого раза.
Вторая цифра – одна историческая дата, никак с ним лично не связанная, но Олег любит историю и всякие пафосные события, в которых любит ковырять какие-то глубокие для всего человечества смыслы. Но и это тоже не работает.
Интересно, есть тут какой-то предохранитель. Который к чертовой матери сожжет все содержимое после того, как закончатся все контрольные попытки?
Но на всякий случай прежде чем вводить третье число, еще раз осматриваю кабинет. Подсказок тут быть не может – это ведь не голивудский боевик, где все совпадения – не случайны, и не компьютерная игра, где код от сейчас написан на календаре в соседней комнате. Но все– же мое внимание привлекает выгравированное на забытых им на столе часах известное латинское изречение.
Господи, ну конечно.
Олег не был бы таким сумасшедшим психом, если бы не фанател от себе подобного.
Когда я ввожу имя римского психа-императора и что-то с обратной стороны едва слышно щелкает, первым с облегчением выдыхает именно Вадим, как будто он тоже подозревал, что третья попытка закончится каким-то большим шухером. А я вообще не произношу ни звука, потому что уже вовсю потрошу эту пещеру Али-Бабы. Там довольно много всего – целые папки с договорами, документами с подписями разных людей (не Олега), много каких-то счетов, фактур, деловых писем. Я перебираю их, словно желанный новогодний подарок в те далекие годы, когда находила под елкой дешевую игрушку из комиссионки и радовалась как настоящей куколке Братц.
Мне достаточно десяти минут, чтобы понять, что у меня в руках достаточно доказательств как минимум для того, чтобы устроить Олегу дополнительные неприятности у тем, которые и так замаячили у него на горизонте. Что ж, Меркурий собирался с ним поквитаться, я обещала ему помочь.
– И что теперь? – с опаской спрашивает Вадим, наблюдая, как я прячу все это в свою сумку. – Олег Викторович…
– Думаю, Олегу Викторовичу еще долго будет не до нас, – заканчиваю за него и со щелчком захлопываю сейф. – А ты все еще можешь воспользоваться предложением сказать, что я ударила тебя по голове и сбежала. Могу, кстати, и правда чем-то стукнуть для правдоподобности.
Я беру первое, что попадается под руку – тяжелое пресс-папье – и взвешиваю его в ладони. Вадим морщится и отступает, на всякий случай выставляя руки, как будто я уже пошла в атаку.
– Я думаю, это лишнее, – торопливо говорит он.
– Я тоже так думаю. – Бросаю свое «оружие» прямо на пол и иду к двери, на ходу перевешивая сумку наискось через грудь. Для надежности. На тот случай, если мы вдруг прямо сейчас где-то наткнемся на Олега. – Отвези меня в студию – меня от этих стен уже тошнит.
Впервые за все время Вадим даже не пытается узнать. Давал ли мой муж разрешение куда-то меня везти. Но еще когда остается половина пути, на экране моего телефона появляется имя администратора. Она обычно не звонит без причины.
– Что-то случилось? – с опаской спрашиваю я, предполагая, что это может быть какой-то «привет» от Олега.
– Тут вас женщина какая-то ждет уже час, – недовольно говорит администратор.
Час? Не помню, чтобы у меня сегодня были назначены какие-то встречи с журналистами.
– Она не из этих, – как будто слышит мои мысли она, – сказала, что ее зовут Валерия Сабурова. Что вы поймете.
Жена Меркурия.
Собственной персоной.
