Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 47 страниц)
Глава сороковая: Меркурий
Глава сороковая: Меркурий
Следующие после встречи с Олегом дни я провожу в каком-то полугипнотическом состоянии. Почти совершенно не сплю – и не потому, что не хочу, а потому что просто не могу. Банально не получается уснуть, так как стоит отодвинуть в сторону работу, как в голову тут же лезут мысли о Вере. И это тягучие давящие мысли, от которых в буквальном смысле зудят кости черепа – там, где стороннему наблюдателю ничего не видно, но под волосами остались шрамы после трепанации.
Наверное, каждому знакомо ощущение, когда каждую свободную минуту сосредоточен лишь на одной мысли, на одной проблеме. И эта проблема заполняет собой весь мир, занимает все твое время, давит и размазывает до состояния ссаной тряпки. Постоянные сомнения и предположения, а как бы все повернулось, сделай я так и эдак? Если бы тогда задержался в гостинице, если бы решил ехать в порт сам, если бы мы вообще застряли в дороге и вернулись в город только к вечеру, если бы перед взрывом успел отправить Вере хотя бы короткое сообщение? Сотня «если бы», из которых тянутся бесконечные варианты развития событий. И все они переплетаются и множатся, сливаясь в какой-то бесконечный белый шум.
При этом усталость никуда не девается – и потратить все освободившееся ото сна время на ту же работу идея хорошая, но малореализуемая. По крайней мере, для меня. Ловил себя на том, что тупо сижу и читаю какое-нибудь описание или предложение, а потом понимаю, что в голове нет ни слова из прочитанного.
Спасает разве что кофе. Много-много кофе, что хотя бы отчасти поддерживает остатки работоспособности.
Но сегодня утром поиски нового места жительства матери Венеры увенчался успехом, как ни крути, а связи и специалисты в нашем цифровизированном мире значат очень много. Координаты мне сбросили прямо на телефон, где я сразу «увидел» их дом на карте. И немного подохренел. Это престижный поселок сразу за городом. Даже, по сути, еще в черте города. Стоимость земли там астрономическая. Семье Веры никогда в жизни не потянут недвижимость в подобном месте. Если только им кто-то не помог…
Долго сижу и пялюсь в уже черный экран телефона, раздумывая, ехать ли. У меня настолько поганое ощущение от всего происходящего, что разум банально отказывается верить в его реальность.
Но если не узнаю сейчас, если не расставлю все точки над «i», потому точно не прощу себе этой слабости. В конце концов, это же всего лишь разговор с матерью моей любимой женщины. Что в этом может быть страшного?
Я вызываю такси, потому что самостоятельно за руль все еще не сажусь.
Всю дорогу до поселка молча пялюсь в окно. Пару раз таксист пытается завязать разговор, но мне настолько не хочется ему отвечать, что ограничиваюсь совсем уж короткими фразами, после которых он все же понимает, что пассажир у него не из говорливых, и отстает. Лишь интересуется, не буду ли я против, если он включит музыку – отмахиваюсь, мол, мне все равно.
Когда подъезжаем к нужному дому, на всякий случай еще раз сверяюсь с картой и даже переспрашиваю водителя – ничего ли он не напутал. Нет, все так.
Насколько понимаю, поселок отстроен совсем недавно, еще не все дома построены и заселены, но на въезде уже установлен шлагбаум, который пока не работает. Но точно вскоре заработает – и попасть сюда так просто снова я уже не смогу.
Прошу таксиста пока подождать и выхожу из машины.
Передо мной высоченный каменный забор с пущенным поверху кованным растительным орнаментом. Стальная калитка с камерой видеофона и рядом роллетные ворота гаража.
Парой слов: дорого и богато. Даже снаружи.
Вот реально, я вообще не удивлюсь, если сейчас позвоню в звонок, а из калитки выйдет Олег. Если вообще кто-то выйдет.
А если действительно выйдет, что мне ему сказать?
И дело вовсе не в нем, не в его реакции. Дело во мне, в том, что продолжаю биться в закрытую дверь, когда оттуда ясно дали понять, что я на хуй не нужен.
На чистом автомате сплевываю себе под ноги. Вкус собственной слюны кажется отвратно горьким. Нет! Олег мог сказать все, что угодно, теперь я знаю, что каждое его слово, даже самое убедительное, может быть стопроцентной ложью. Мне нужна информация с другой стороны.
Протягиваю руку и нажимаю на кнопку звонка. Тишина, даже вдалеке не слышно какого-либо звука, но кнопка загорается зеленым.
Ждать приходится недолго.
– Да, – слышу немного электронное непонятно откуда.
– Здравствуйте. Меня зовут Максим. Я… – и вот как мне представиться? Идиот, больше часа в дороге, а я даже не придумал, что буду говорить. – Я знакомый Веры, – выдавливаю наиболее нейтральное, но такое труднопроизносимое. – Прошу прощения, она, случайно, не здесь? Или ее мама? Или кто-то из ее сестер? Возможно, вы ничего обо мне не знаете, но я Веру знаю очень хорошо, – ложь, я ее даже «хорошо» не знаю, но не скажешь же, что мы вместе спали. – Могу я поговорить… с кем-то из ее родственников?
Писец!
Чувствую себя мальчишкой, который пытается позвать на свидание понравившуюся девочку, а ее строгие родители против. Аж взмок весь.
– Подождите минуту…
Тихонько выдыхаю. По крайней мере, меня не послали сразу. Значит, по всей видимости, местом я все же не ошибся. Уже хорошо.
Когда калитка открывается, хотя больше она походит на бронированную дверь в сейфе, вижу перед собой невысокую пожилую женщину. Мне даже не нужно спрашивать, кто она, потому что сходство с Верой очевидное и сразу бросается в глаза.
Какое-то время просто молча смотрим друг на друга.
– Прошу прощение за беспокойство, – все же начинаю я, поняв, что впускать внутрь меня не собираются. – Вера здесь?
– Нет.
Отрывистое, безапелляционное и без намека на эмоции.
– С ней все хорошо? – все-таки настаиваю на своем. – Где она? Меня долго не было, не по моей вине, я попал в больницу, вынужден был…
– С ней все хорошо, – резко обрывает меня женщина. Окидывает взглядом с ног до головы. – Она в полном порядке, молодой человек.
Прикусываю язык, но ответа на второй вопрос нет.
– Мы с Верой хотели уехать, – иду ва-банк, не знаю, насколько у Планетки с матерью тесные и доверительные отношения, но терять мне все равно больше нечего. – Я должен был заработать денег и… В общем, я их заработал. Но времени на это потребовалось больше…
– Максим, да? – морщится женщина, как будто мое имя ей глубоко омерзительно. – Не утруждайте себя пустыми рассказами. Да, я, пожалуй, понимаю, что в вас привлекло мою дочь. Вы, как это говорится, самец. А она, наивная дурочка, навоображала себе бог весть что. Сказку про Красавицу и Чудовище.
Что, блядь? Я морщусь от легкого кола в затылке, но все равно продолжаю попытки разобраться в том, что она несет и каким боком тут вообще сказки, Красавица и прочая лабуда.
– Моя девочка всегда была такой мечтательной. – На миг ее лицо смягчается, а потом, когда она снова вспоминает о моем близком присутствии, снова становится холодным. – Всегда не умела выбирать подруг и… мужчин. Ее всегда тянуло на любителей поматросить и бросить.
– Поматро… что? – Я окончательно охреневаю. – Все было по-настоящему. И с ее стороны, и с моей!
Ведь она же любила меня. Да? Или… я где-то очень сильно ошибся?
– Кто она для вас, Максим? – Мать Веры немного подается вперед. – Очередная игрушка? Девочка, которая смотрит на вас во все глаза? Скажите честно, сколько женщин у вас было до Веры? Сколько среди них было тех, кто клевал на все… вот это.
Она так машет рукой в мою сторону, будто «все это» глубоко ей омерзительно.
Но этот вопроса я точно не ждал – и он застает меня врасплох.
Что она вообще хочет услышать? Покаяние? Трагическую историю всей моей жизни? Что я упаду на колени и начну каяться?
Я вовремя вспоминаю, кто передо мной, и не даю себе выплеснуть наружу все гадости, которые буквально жгут язык. Все-таки, передо мной мать моей Планетки, и в данный момент она – единственный человек, который может сказать мне, где моя Вера.
Точнее, не так чтобы моя.
– Разве это важно? – дергаю плечом. – Я люблю вашу дочь, я готов сделать все, чтобы она ни в чем не нуждалась и…
– Правда что ли? – фыркает женщина. – И надолго вам нужна эта одна женщина? Вы уехали и оставили ее одну. И она все поняла. Я знаю, что есть такие люди, которые могут наговорить чего угодно наивным маленьким девочкам, внушить им что угодно, чтобы поиграться новой игрушкой. А когда девочка надоест – просто найти себе другую. Слава богу, Вера поняла эту правду раньше и вернулась к своему мужу. И теперь я молюсь каждый день, чтобы у него хватило сил по-настоящему ее простить. Потому что он любит ее всем сердцем. И она его тоже любит. И, надеюсь, теперь, когда они вместе прошли это испытание, их брак станет по-настоящему крепким.
Олег и любовь – это то, что не может существовать в одной Галактике.
– Он издевался над ней. Вы не знаете? Она не рассказывала?
– Не надо сочинять! – в ее словах появляется неприкрытое раздражение. – Такие как вы думают только о себе. Вам плевать на чувства тех, кого вы отравили. А Олег – он ждал ее. Ждал, пока вы и Вера… – она хочет что-то сказать, но не решается. Видимо, ей по-матерински не приятно озвучивать даже намеки на то, что ее дочь не была святой. – Уходите, Максим. И больше никогда сюда не возвращайтесь. И не ищите Веру. Я знаю, что вы не поверите, вы просто не способны на это, но у Веры все хорошо. Теперь у нее точно все будет хорошо. Она больше не больна вами. Уходите. Имейте хоть каплю достоинства и мужской чести, позвольте ей быть счастливой с тем, кто этого действительно заслуживает.
Я пытаюсь ее задержать, наваливаюсь вперед плечом, но она неожиданно так стопорит меня взглядом, что буквально примерзаю к месту.
Однажды, на меня уже смотрели с точно такой же неприкрытой ненавистью. Точно так же. Взглядом человека, который всем сердцем желает мне смерти. Только это была мать другой женщины. Которую я нашел мертвой в нашей квартире.
Это действует на меня как холодный душ.
– Уходите, – сухо требует мать Веры, – или я вызову полицию.
Когда калитка с громким лязгом захлопывается перед моим носом, я еще какое-то время стою и тупо смотрю на стальные прутья, украшенные маленькими листочками.
Это какая-то дичь, какая-то полнейшая дичь.
Как весь этот сраный мир вдруг перевернулся с ног на голову? Почему вместе с ним не перевернулся и я?
За спиной раздается короткий гудок такси. Оборачиваюсь. Машина стоит у противоположной стороны дороги. С матерью Веры мы не разговаривали громко – и водила вряд ли что-то слышал. Но отлично понял, что обратно мы снова едем вместе. И я тоже это хорошо понимаю.
Не понимаю другого – на кой хер мне теперь та квартира и все те планы, что строил на ее счет? Потому что женщины, которая плотно и неотвратно в этих планах участвовала, больше нет.
Для меня нет.
И я понятия не имею, как мне принять эту новую реальность.
И как вообще жить дальше.
Глава сорок первая: Венера
Глава сорок первая: Венера
– Давай, открой рот, – говорит моя персональная санитарка: крупная женщина неопределенного возраста с седыми волосами, собранными в странный шар на макушке.
Послушно открываю рот и просто жду, пока она проверит, действительно ли я проглотила лекарства. Понятия не имею, что они мне тут дают, потому что за несколько месяцев уже привыкла к тому, что ни на один свой вопрос так и не получила ответа. Знаю, что утром у меня две маленьких желтых пилюли (после них эта баба чуть не с ногами залезает мне в рот, чтобы точно убедиться, что я проглотила «завтрак» и не блефую), днем – одна желтая и две белых; в четыре – одна синяя; а перед сном, как сейчас – белая и розовая, круглые и огромные, как канализационные люки. Проглатывать их особенно тяжело.
– Какое сегодня число? – спрашиваю, глядя на хлещущий по окнам дождь. Погода так разбушевалась, что ветер гнет маленькие, покрытые первыми зелеными листочками деревья чуть ли не к самой земле.
– Спокойной ночи, – ворчит санитарка и выходит.
Я на всякий случай все равно прислушиваюсь, но она никогда не совершает ошибок, и ключ дважды проворачивается в замке моей личной комфортабельной темницы с мягкими стенами и зарешеченными окнами. Отсюда вид только на зеленые росчерки леса и лоскутные поля – черные, зеленые и желтые.
Единственное, что я знаю – уже давно весна.
И мой живот стал таким огромным, что теперь я передвигаюсь исключительно придерживая себя за поясницу, потому что иначе кажется, будто мой позвоночник точно не выдержит и переломится, как некачественная зубочистка.
Я практически не помню своих первых дней здесь. Или недель? Или месяцев?
Большую часть времени, когда приходила в себя, видела только белый потолок и торчащую в моей вене капельницу.
В палате гасят свет и я, подождав несколько минут, пока затихнут шаркающие шаги в коридоре, встаю, медленно продвигаясь к окну. У меня такая плотная решетка, что я не смогу просунуть между прутьями даже кулак, но даже если бы смогла – стекло все равно отодвинуто в раме на добрых полметра, и его никак не разбить. Но зато у меня есть этот вид – единственное, что хоть как-то меняется в моей затворнической жизни. Только благодаря ему и редким осмотрам у врача, я понимаю, сколько времени прошло на самом деле.
Несильная тянущая боль в пояснице заставляет опереться на подоконник. Я даже стул подвинуть не могу, потому что вся мебель здесь прикручена к полу огромными болтами, которые не под силу выкрутить, кажется, даже Гераклу.
Сегодня весь день жуткая слабость. То есть, сильнее чем обычно, потому что после всех этих таблеток и сеансов «индивидуальной терапии» я чувствую себя как выжатый лимон двадцать пять часов в сутки. Наверное, если бы не растущий внутри меня малыш, я бы давно сдалась и просто засохла. Говорят, так бывает, когда человек так сильно тоскует, что его мозг думает, что тело пришло в негодность, и начинает выключаться сам по себе.
Не знаю, насколько это научно обоснованно, но, кажется, именно это явление называют «умер от тоски». Папа однажды рассказывал, что именно это случилось с дедушкой, когда резко и неожиданно от сердечного приступа умерла его жена. Он так горевал, что «сгорел» за пару месяцев – и однажды его просто нашли мертвым в своей постели, куда он лег спать, но уже не проснулся.
Первые дни, когда я начала приходить в себя (точнее, мне начали это разрешать), я пыталась понять, что происходит, где я и почему вокруг все такое странное и незнакомое. Я почти ничего не помнила о том, что было до того, как проснулась здесь, глядя в идеально белый потолок, который очень сильно не похож ни на квартиру Олега, ни на нашу с Меркурием квартиру, ни на дом моих родителей. Потом, когда начала потихоньку вставать и находить на своем теле следы мелких шрамов, память постепенно вернулась, хотя я до сих пор не могу заполнить огромные пробелы и не уверена, что у меня получится сделать это самостоятельно, без помощи толкового психиатра. Здешний, к которому я хожу на терапию, проболтался, что в моей карточке указан диагноз «острый маниакально-депрессивный психоз».
Я помню, как увидела оставленный без присмотра телефон охранника.
Как запретила себе сомневаться и думать о последствиях.
Как схватила его и заперлась в ванной.
Как начала набирать номер Меркурия, хотя знала, что он уже не ответит…
А потом бы громкий голос Олега, очередная порция угроз и грохот, после которого я уже ничего не помнила. Только редкие отголоски голосов, холодные пальцы у себя на щеках, вдавливающие челюсть как это обычно делают домашним животным, когда хотят заставить их проглотить таблетку. Только в меня вливали что-то настолько крепкое, что задеревенел язык.
А потом я уснула. Надолго, как будто на целую жизнь.
И когда пришла в себя – мир для меня сузился до этого замкнутого пространства. Белого и безопасного до тошноты. Смешно сказать, но сейчас мое единственное развлечение – это окно. По крайней мере, я могу смотреть туда, в реальность с дождем и ветром, и фантазировать о том, какой стала жизнь без меня.
Как там Алёнка?
И Ольча?
Родители?
Пошел ли на поправку Костя?
За все это время меня здесь не навестила ни одна живая душа. Даже Олег, хотя, когда я вернула себе способность более-менее нормально рассуждать, я была уверена, что рано или поздно он обязательно появится, чтобы выкатить свою любимую претензию в духе: «Ты не захотела играть по правилам, девочка, так что расхлебывай последствия».
Боль в пояснице становится настолько тянущей, что я, собравшись с духом, потихоньку, по кругу, придерживаясь за все, что может служить опорой, бреду до кровати. Но все равно останавливаюсь на полпути, потому что от резкого прострела куда-то в копчик начинает темнеть в глазах.
Одной рукой обнимаю живот, делаю глубокий вдох.
В жизни «за мягкими стенами» я читала о первых признаках наступающих родов, но все они начинались с мокрых пятен на полу, за которыми должны начаться схватки. В темноте ничего не видно, поэтому просто щупаю себя между ног. На пальцах остается влага. А теперь, когда глаза привыкли к темноте, замечаю маленькую лужу около кровати.
И очередной прострел заставляет вскрикнуть, но не от боли, а скорее от паники, потому что я понятия не имею, вовремя ли это или еще слишком рано.
А еще ужасно боюсь рожать здесь, в этом ужасном месте, где на меня смотрят как на сумасшедшую.
– Может, ты потерпишь, маленький? – поглаживаю живот, прислушиваясь к ощущениям.
Это ничего не изменит, даже если случится чудо – и Вселенная перенесет мои роды на завтра или на «через неделю». Никто не спасет меня из этого места – ни сегодня, ни завтра, ни через неделю.
– Нам еще рано, да? – Господи, я даже не знаю, какой у меня срок. Хотя если уже весна, то… как раз пора?
Боль утихает и я, прислушиваясь к собственным ощущениям, начинаю тихонько радоваться ложной тревоге, но, когда снова ковыляю до кровати, очередной спазм ставит окончательную точку на моих надеждах.
Я рожаю.
В этом ужасном месте, одна, в окружении людей, которые считают меня сумасшедшей.
Мой ребенок появится на свет вот так.
Господи, за что мне все это?
Дойти до двери получается не с первой попытки, потому что к боли в пояснице добавляется неприятные тянущие спазмы в ногах. Иногда мне кажется, что на следующем шаге я просто сломаюсь, как спичечная кукла, но все равно продолжаю идти. А когда добираюсь до точки назначения, заношу кулак и обессиленно бью в дверь.
– Кто-нибудь, – кричу ослабевшим голосом. Лекарства, которыми меня здесь пичкают, что-то делают с моей моторкой, потому что произнести даже пару слов подряд – это целое испытание веры. – Помогите! Я рожаю…
Бью еще раз и еще, пока кулак не начинает саднить.
– Помогите! – Набираю в грудь побольше воздуха. – Помогите, пожалуйста!
Я уверена, что где-то здесь точно есть камера слежения – в таких местах без них просто нельзя. Мои скромные наблюдения и остатки способности здраво мыслить (каким-то чудом не заглушенные таблетками окончательно) подсказывают, что это «особенно место», куда сплавляют лечиться поехавших родственников, которых нельзя «светить» в государственных клиниках, где все совсем не так роскошно.
– Пожалуйста, – бью кулаком в стальную дверь, – мой малыш… Пожалуйста…
Меня слышат не сразу. Я кричу и кричу, и луплю кулаками до тех пор, пока запястья не начинают отчаянно болеть. И только потом в коридоре раздается ленивое шарканье.
– Что случилось? – хрипит из-за двери голос моей надзирательницы.
– У меня отошли воды, – говорю еле слышно, потому что новый спазм в пояснице перекрывает горло. – И, кажется, начались схватки.
– Сколько минут? – спрашивает она, подавляя зевок.
– Что?
– Сколько минут интервал между схватками? Врача сейчас нет, нужно звонить, приедет только утром.
– Что ты несешь? – Губы противно деревенеют. Я чувствую, что должна сопротивляться, должна сказать миллион слов или даже больше, лишь бы она подняла свою ленивую жопу и сделала что-нибудь. – Я рожаю. Мне нужен врач, сейчас.
Надзирательница что-то невнятно бормочет, но ее шаги снова удаляются.
Я беспомощно стучу в дверь и из последних сил прошу не оставлять меня одну. Умоляю помочь если не мне, то хотя бы ребенку. Но все слова как будто проваливаются в пустоту, потому что за стенами моей тюрьмы больше не слышно ни звука.
Нужно поберечь силы.
Что там писали в тех книжках? Если начались схватки – нужно двигаться.
Я, придерживая ладонью поясницу, делаю пару шагов, оглядываясь в поисках опоры. Ходить вокруг стен здесь очень неудобно – они гладки, ухватиться не за что. Всплывшие в памяти маленькие полочки, которые Меркурий прибил для меня на стенах нашей квартиры, поднимают волну раскаленной боли где-то на уровне души.
Если бы я тогда ответила на его сообщение – все было бы по-другому? Если бы тогда, сидя на пляже, окруженная пафосом заботы Олега, я не думала о гордости, а подумала о любви и просто написала в ответ, что тоже хочу его увидеть – мы с Меркурием были бы сейчас где-то в другом месте? Были бы кем-то другим? Он бы не погиб, влезая в авантюру ради меня?
Я настолько накачана успокоительными, что почти не чувствую слез, пока они не начинают капать с подбородка.
Шмыгаю, подтираю нос ладонью и даю себе обещание не раскисать.
Нужно думать о маленькой жизни внутри меня, потому что она – единственное, что у меня осталось. Маленькая частичка любви, которая так и не случилась.
Вспоминаю совет надзирательницы и начинаю считать время между схватками. У меня нет ничего, даже отдаленно похожего на часы, а мысли текут вязко, словно патока, но все-равно кое-как справляюсь со счетом. Получается примерно каждых три минуты. Это еще нормально или уже критично?
Когда, наконец, лязгает дверной замок, мои схватки сокращаются до двух минут.
На пороге появляется надзирательница в сопровождении двух крепких санитаров и каталки, на которую меня укладывают как какую-то медузу. Санитарка небрежно подбирает мою свисающую руку и роняет мне на живот, потому что я сама не в силах это сделать.
– Дыши, – говорит тоном бессердечной салдафонши. – Не ты первая в этих стенах рожаешь, не помрешь.
– Главное… ребенок. С ним все будет хорошо?
Глупо задавать этот вопрос женщине, у которой на лбу написано, что она может запросто, не моргнув глазом, переступить через умирающего котенка или щенка. Но мне больше некого спрашивать, а сама я так ужасно боюсь, что готова поверить даже в то, что последние недели малыш в моем животе даже не шевелился. Как будто… если бы я видела огромный живот собственными глазами, его могли просто украсть из меня однажды ночью. Но так ведь бывает как раз перед родами? Пока меня везут по тускло освещенному коридору, и колесики каталки монотонно стучат по гранитному полу, я пытаюсь вспомнить, действительно ли слышала что-то такое или выдумала ради самоуспокоения?
– Какой у меня срок? – спрашиваю сухими губами, которые уже почти не в состоянии разлепить.
Конечно, салдафонша не отвечает и на этот вопрос.
Меня привозят в ярко-освещенную палату, и я болезненно морщусь, пытаясь спрятать лицо в плече, чтобы не ослепнуть. Здесь терпко воняет антисептиком, но я, по крайней мере, успеваю увидеть большой гинекологический стол в центре и врачей в белых халатах. Среди них, кажется, та белокурая женщина, которая уже пару раз осматривала меня на УЗИ, но я снова не уверена. После всех этих бесконечных резиновых дней без границ, таблеток, терапии у врача, задающего сводящие с ума вопросы, я больше не могу отличить реальность от своих выдумок.
Врачи о чем-то переговариваются между собой, кто-то надавливает мне на живот, кто-то разводит ноги, и я чувствую неприятное давление в промежности.
– Открытие на три сантиметра.
Мне никто ничего не объясняет, сколько бы вопросов я не задавала.
Поясницу снова простреливает, на этот раз так сильно, что я срываюсь на крик.
Кто-то придавливает мою голову обратно к креслу, фиксирует, держа меня за щеки, словно бешеное животное.
– Нужно потужиться, Вероника, – говорит белокурая доктор, хотя сейчас я почти не узнаю ее лицо. – Давай, ради ребенка. На счет три.
Я пытаюсь, но у меня не получается.
В голове такая каша.
– На три, ты меня слышишь? – Надо мной склоняется похожее на чернильную маску лицо.
Хочется кричать от ужаса, потому что прямо сейчас я готова поверить во что угодно, даже в то, что меня для ужасных опытов похитили инопланетяне.
Они говорят что-то о предлежании, но я снова почти ничего не разбираю.
– Тужься, – грубый женский голос откуда-то сзади. Наверное, та, что держит меня за руку. – Или твоего ребенка мы достанем по частям.
Я пытаюсь.
Делаю глубокий вдох, сжимаюсь, насколько хватает сил.
– Молодец – говорит белокурая доктор. У нее единственной здесь голос похож на человеческий, а не на набор электронных звуков. – Давай, еще раз, по моей команде.
Я делаю все, что мне говорят, но это настоящая пытка, которая отнимает у меня все больше и больше сил.
Чья-то тень на стене заносит надо мной шприц, но я не чувствую укола.
Через минуту потуги становятся такими стремительными, что мне кажется, будто еще немного – и у я разорвусь пополам.
– Нужно резать, – говорит кому-то врач. – Она сама не справится.
– Нет, – мотаю головой, но здоровая баба позади снова грубо вжимает мою голову в подушку кресла. – Не делайте больно моему ребенку… Не надо. Умоляю…
Металлический лязг и короткое давление внизу, после которого я выдыхаю словно в последний раз… и чувствую странное облегчение.
Я знаю, что ребенок уже не во мне.
Моргаю, чтобы фокусироваться на маленьком комочке, который держит белокурая доктор. Он весь покрыт розовой слизь, крохотный и сморщенный, и между им и мной еще тянется странная синюшная пуповина.
– Это мальчик? – не могу рассмотреть.
Она бьет его по попе, но он не издает ни звука.
– Почему… он не кричит? – Я прикусываю губу так сильно, что кровь брызжет в рот. – Что с ним? Почему он не плачет?!
Белокурая кивает, но не мне, а кому-то из тех «невидимок», которые все это время послушно исполняли ее приказы – делали мне уколы, держали мои ноги, надавливали мне на живот. Я пытаюсь вырваться, но чем больше барахтаюсь, тем сильнее тону. Поверхность подо мной становится густой, как пластилин, и с каждым новым движением я все глубже в ней вязну.
Мой ребенок не кричит. Он лежит на обернутой в силиконовую перчатку руке и выглядит таким… не живым.
– Почему он не плачет? – едва ворочаю языком. – Дайте его… мне…
Стоящая за мной санитарка надавливает ладонью мне на грудь, пока другая набирает из ампулы белую жидкость в шприц. Мою руку крепко держат, пока она нащупывает и пробивает иглой вену.
«Белая» снова шлепает малыша, но он не издает ни звука.
– Дайте его… мне… – Мой язык как будто раскисает во рту. – Умоляю… дайте его… мне… прошу…
Перед глазами все плывет.
Что они мне вкололи? Жидкую смерть? Хорошо, если так – я не хочу жить, если моего малыша не будет рядом. Не хочу. Господи, ты не можешь быть таким жестоким.
В ушах появляется навязчивый писк, как после громкого взрыва, которым перебило барабанные перепонки. Ужасно хочется закрыть глаза и закончить все это, но я до последнего не свожу взгляда с ребенка. Он должен закричать. Он должен быть таким же сильным, как его отец.
Моя маленькая планетка с черным пушком волосиков на голове.
«Закричи, пожалуйста», – мысленно упрашиваю я, потому что больше не в состоянии проронить ни звука.
Мой маленький Марс.
Я почему-то уверена, что это мальчик.
Кто-то из них говорит про реанимацию и о том, что она для меня я понимаю по тому, что меня снова куда-то везут, но где-то между встревоженными голосами, шорохами и лязгом инструментов у меня уже не хватает силы на вдох.
