Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 33 (всего у книги 47 страниц)
Глава шестьдесят первая: Меркурий
Глава шестьдесят первая: Меркурий
В выходные мы собираемся за город по случаю хорошей погоды, но, когда Валерия начинает собирать Вовку, на ее лице появляется тревога. Судя по тому, как она щупает его шею, лоб и щеки – у сына температура. Ну или ей снова кажется, что он приболел, потому что она слишком над ним трясется и иногда перегибает палку.
– Что случилось? – Я присаживаюсь рядом с сыном, еще раз проверяю, крепко ли подвязаны его спортивные штаны, пока Лера сбегает за термометром. Трогаю его лоб – и правда горячий, и на щеках нездоровый румянец, хотя ведет себя как обычно и даже пытается напрыгнуть на меня, чтобы повалить на спину. – Вовка, а ну-ка скажи мне – у тебя что-то болит?
Сын пару секунд размышляет, потом дергает плечами и бодает лбом мое плечо. Это у него такое проявление личной любви. Я в ответ тоже его бодаю.
– Он кашлял ночью, – встревоженно говорит Лера, пытаясь усадить его так, чтобы Волчонок хотя бы пару минут не вертелся и дал померить температуру. – Я вставала к нему, проверяла, но температуры точно не было.
Утром я проснулся без Леры рядом – она спала в комнате Вовки.
– Я не слышал ничего, – хмурюсь, пытаясь вспомнить, просыпался ли вообще ночью.
– Потому что кто-то очень крепко спит, – выразительно, по словам, говорит она и занимает сына книжкой, чтобы он не вертелся как юла.
Приходится скорчить строгую рожу и сделать Волчонку внушение, что маму нужно слушаться, тем более, когда она заботится о его здоровье. Каким-то образом это всегда действует. Валерия говорит «спасибо» одними губами, и минуту мы молча сидим в центре гостиной, пока тишину не нарушает электронный писк градусника. На маленьком экранчике отметка «37.7». Я даже моргаю, чтобы убедиться, что ничего не перепутал.
– Открой рот, – требует Лера, разворачивая Вовку к себе. – Высуни язык, вот так.
Показывает на себе – и сын, заливаясь смехом, вертится у нее на руках, пытаясь изображать то ли маленькую змею, то ли котенка. Беру ситуацию в свои руки: сажаю рядом, придерживаю за плечи и строго прошу слушаться маму. Лера осматривает его горло и, судя по ее лицу, там точно не все в порядке.
– Нужно ехать в больницу – по-моему, у него ангина.
– А она точно так начинается? – Пытаюсь вспомнить, как сам в детстве болел этой дрянью. Температура высокая у меня была сразу и горло болело так, что мне точно не хотелось кататься по полу и пытаться устроить бои без правил. Вовка, хоть и румяный, но больным точно не выглядит.
Хотя все-таки покашливает.
– Дети очень по-разному переносят ангину, – решительно говорит Валерия и уже забирается в ящик с детскими лекарствами, выискивая там разные ингаляторы и прочую ерунду от горла. Что-то сразу брызгает ему в рот, из-за чего Волчонок фыркает и прячется мне за спину. – Максим, я не шучу. У него горло краснючее. Запускать нельзя.
Я бросаю взгляд на часы – половина десятого утра, суббота.
– Валентина Алексеевна сегодня с девяти до часу, – как будто читает мои мысли жена – и я сдаюсь.
В конце концов, не будет ничего плохого, если мы и правда заедем в поликлинику. Если все хорошо – соберемся, возьмем лекарства и все-таки рванем за город, говорят, свежий воздух и не такие симптомы лечит. А если действительно какая-то болячка – значит, хорошо, что вовремя спохватились и будем лечить.
По дороге в машине обращаю внимание, что Волчонок действительно подкашливает, причем хуже ему становится буквально на глазах. Валерия прижимает его к груди и все время что-то шепчет на ухо.
– Мама, я хорошо, – успокаивает он, немного отмахиваясь от ее попыток снова померить температуру.
Вдруг ловлю себя на мысли, что его «мама» в адрес Валерии максимально режет мне слух. Потому что у Вовки есть настоящая мама, живая и даже почти здоровая.
После встречи с Верой я все время гоняю от себя эту мысль, но сейчас она предательски догоняет меня в самый беззащитный момент, когда я сосредоточен на дороге и не могу занять голову чем-то более тупым, чем тяжелые размышления.
Вера считает ребенка погибшим.
А я все это время считал мертвой ее.
Очевидно, Олег очень постарался, чтобы провернуть эту многоходовочку. Он из шкуры вылез, чтобы сделать максимально больно нам обоим. Ее ребенка забрал, чтобы мучилась, а мне – подкинул, чтобы, глядя на него, мучился я, думая, что мою любимую женщину убил мой же ребенок в ее животе.
Со мной у этого мудака получилось очень хорошо, потому что Вовкины глаза ни на минуту не давали мне забыть, кто его мать. Что думала Вера? Как она жила все эти годы? В нашу последнюю встречу она была настолько непроницаемой, что даже мне, со всеми моими навыками, не очень удалось проникнуть за ее броню. В любом случае, для любой нормальной матери потеря ребенка останется трагедией на всю жизнь.
Но теперь во всей этой ситуации бессердечным мудаком оказываюсь уже я, потому что должен сказать Венере правду. Потому что должен сказать правду Валерии. Но, блядь, как?!
– У меня тут болит, – хнычет и показывает на горло Вовка, когда мы уже почти подъезжаем к поликлинике.
В зеркале заднего вида у Леры такой вид, будто нам предстоит сделать серьезную операцию, а не сходить на прием к детскому врачу. Она не из тех женщин, которые в подобных ситуациях будут бравировать правотой в духе «Ну вот видишь, я же говорила!» Вместо этого она крепче прижимает Волчонка, и сама несет внутрь, хотя он уже вымахал и перестал быть малой ношей. Но когда она так в него вцепилась, бесполезно предлагать свою помощь.
Это материнский инстинкт – любой ценой защищать потомство.
Я, блядь, просто не знаю, как сказать ей, что Вовкина настоящая мать жива, и что все это время она отсутствовала не потому, что наркоманка и алкашка и ей все равно, а потому что считала его мертвым! И я не знаю, как открыть правду Вере, потому что она потребует вернуть сына, а это разобьет Лере сердце. Да и я, черт его все дери, не готов отдать ей Волчонка, тем более, если рядом будет Олег.
От последней мысли меня буквально наизнанку выворачивает.
Мы записываемся в регистратуре, берем карту. Не знаю, почему многие типа не бедные люди сразу пренебрегают обычными государственными поликлиниками и непременно тащатся в дорогой медицинский центр. Уже сколько раз на своей латаной шкуре проверил, что криворукие неучи и одаренные специалисты попадаются и там, и там, причем в равной степени, только в дорогой клинике с тебя дерут деньги даже за то, чтобы вставить в жопу градусник. Так что Вовка наблюдается в обычной детской поликлинике по месту прописки, и пока что нареканий на врача у меня не было. Вот и сегодня, когда доходит наша очередь, Валентина Алексеевна встречает нас с улыбкой, сразу задает наводящие вопросы, из чего я делаю вывод, что она помнит в лицо всех своих маленьких пациентов и каким-то образом удерживает в голове всю информацию о них. Помнит, что в прошлый раз мы были планово после прививки и все прошло хорошо.
– По-моему, у него ангина, – сразу озвучивает «диагноз» Лера – и доктор терпеливо улыбается.
Я стою в стороне и держу в руках охапку наших вещей: сумку с лекарствами на экстренный случай, салфетки, бутылку с водой, Вовкину кепку и его фигурку Человека-паука.
– Это обычная простуда, – успокаивает Валентина Алексеевна после осмотра, – ничего страшного. Попить витамины, противовирусные и будет как огурчик через несколько дней. Куда это вы собрались? – кивает на сумку в моих руках.
– Загород, думал, пока погода еще хорошая…
– Мы будем дома! – спешно перебивает Лера.
– Зачем дома? – не понимает доктор. – Свежий воздух очень полезен. Вот, купите все по списку, чего еще нет, и смело езжайте.
Валерия растеряно переводит взгляд с меня на доктора и продолжает крепко держать Волчонка, как будто мы сговорились его отобрать и только ищем повод, чтобы приступить к этому злодейству. Приходится подхватить ее под локоть и вывести, обещая доктору прислушиваться ко всем рекомендациям. В машине Лера проверяет все лекарства – оказывается, они у нас уже есть.
– Давай заедем в аптеку, – все-таки настаивает жена, – еще нужно взять бальзам – растирать ему грудь, и леденцы от кашля, и…
– Лера, с ним все будет в порядке, – успокаиваю с нажимом. – У тебя и так в той сумке уже лекарств на целый детский сад. Давай доверять специалисту и не заниматься самолечением.
– Давай лучше домой, – предлагает она, снова и снова трогая Вовкин лоб, хотя он вполне себе бодро играет с любимой игрушкой и больным точно не выглядит, хотя и продолжает кашлять. – Вдруг ему хуже станет? А потом как?
– Полчаса на машине – и мы будем в городе, – напоминаю я, выруливая на загородную трассу. – А воздух ему и правда полезен, а то торчим в этом бетонной клетке как тараканы.
Пока мы едем по почти безлюдной дороге, Волчонок успевает заснуть, и я замечаю задумчивый взгляд Валерии в окно. Самый подходящий момент спросить ее про те фото в телефоне, но язык не поворачивается начать неудобный разговор. А самое паскудное то, что я и сам подсознательно боюсь его начинать. Понятия не имею, как все это разруливать и что говорить. Про Веру она ничего не знала, потому что я ни разу не поднимал тему своей прошлой жизни и о матери Вовки сказал только то, что она умерла при родах. Поэтому втройне непонятно, какими окольными путями Валерия вышла на ее имя. В то, что это просто очень странное совпадение, ни на минуту не верю – в моей профессии быстро учишься понимать, что странные совпадения обычно очень сильно кому-то на руку.
Я до последнего отмахиваюсь от этого, но сдаюсь, когда мы приезжаем на дачу – и Валерия уносит Вовку наверх, чтобы еще раз перемерять ему температуру. Ее телефон остается лежать на столе. Ненавижу себя за то, что делаю это, но как, блядь, еще понять, откуда у моей жены, никогда не интересовавшейся балетом, появился такой неожиданный интерес к балерине, причем конкретно той, которая была частью моего прошлого? Я могу подключить своих спецов – и ребята в два счета расколют все ее социальные сети, почтовые ящики и даже получат удаленный доступ к телефону и контактам, но это будет полный пиздец.
Прислушиваюсь – на втором этаже пищит Волчонок, пока Лера пытается уговорить его сидеть смирно. Пара минут у меня есть. Захожу в ее социальную сеть, бегло листаю переписки – не читаю, просто смотрю имена. Большинство из них мне знакомы – это ее немногочисленные подруги, бывшие коллеги, пара родственниц, которые иногда напоминают о себе идиотскими просьбами (Лере хватает ума не морочить мне этим голову и вежливо отшивать этих «внезапно вспомнивших»). Я не читаю ее переписки, открываю только пару незнакомых имен, но там какой-то спам. На две прошедших недели все чисто, ничего подозрительного. В сообщениях у нее вообще штиль – СМСки ей пишу только я и мать.
Остается почта.
Во «входящих» только спам разных интернет-магазинов и пара писем из банка с какой-то рассылкой.
Уже особо ни на что не надеясь, заглядываю в корзину. И там только одно письмо. Что уже настораживает, потому что, судя по ее поведению с почтовым ящиком, она никогда ничего не удаляет: открывает, читает и снова закрывает. Значит, удаленное письмо по какой-то причине «удостоилось» особенной чести. Тем более, что в имени отправителя написано «Алла Мейкап». С хрена бы Лера удаляла спам от какой-то очередной лухари-тёлки? Заголовок у письма тоже красноречивый: «Валерия, прочтите это обязательно». Тут уже и без разных конспирологических теорий понятно, что писали не просто так, а прицельно.
Открываю письмо. Внутри пара строчек текста: «Валерия, вам эта информация может показаться ненужной, но обратите на нее внимание». И ссылка на поисковый запрос: Вероника Корецкая балерина. Вроде фигня, но достаточно ладно скроенная, чтобы оставить ее без внимания. Никаких намеков, никаких громких разоблачений, ничего такого, что давало бы повод для подозрений в банальном вбросе. Побуждает начать задумываться: с хрена ли мне, простому смертному, сдалась какая-то балерина? Я и чунга-чангу танцевать не умею, а тут – целый балет. Я бы и сам повелся, пошел рыть дальше, а Валерия, как любая женщина, точно не смогла выбросить и забыть. Другой вопрос, что в виртуальном пространстве о нас с Никой ничего нет и не может быть. Наши отношения не предполагали никакой открытости, а тем более совместных фоток в сети. Единственное, что может найти Лера – только Нику. Значит, цель была просто обратить внимание, посеять зерно сомнения на тот случай, чтобы в будущем если вдруг у меня с Никой возникнут какие-то контакты, мне было максимально некомфортно скрывать их от супруги. Ни и параллельно попортить кровь. Только «умник» ошибся, почему-то думая, что все женщины вокруг – типичные тупые идиотки, неспособные фильтровать информацию, а сразу закатывающие истерики. Хотя, если быть до конца откровенным, если бы Лера поступила так, как рассчитывал «доброжелатель», и задала вопрос в лоб, эффект неожиданности вполне мог бы дать определенный результат – от нее я точно не ждал бы вопросов о том, кто такая Вероника Корецкая.
Снова прислушиваюсь – наверху уже тихо. Возможно, Волчонок уснул: у него такая традиция – праздновать выезд загород крепким полуторачасовым сном. Быстро еще раз смотрю на адрес отправителя, фиксирую в памяти и возвращаю телефон на место. Потом по памяти, пока Валерия спускается по лестнице, набираю его в чат своих специалистов-кротов и прошу вытащить из этого все, что можно, а главное – точку отправления.
– Ну как он? – спрашиваю про сына, когда Валерия подходит сзади и обнимает меня за талию, доверчиво укладывая голову мне на спину.
Иногда чувствую себя немного виноватым за то, что приходится напоминать себе как-то проявить нежность в такие моменты, потому что чисто на автомате эта херня не работает. А с Верой работала всегда. Только сейчас почему-то начинаю сравнивать, как по итогу по-разному относишься к женщинам, одну из которых любишь, как больной, а другая – что-то вроде своей в доску подруги. Одну всегда хотелось трогать, даже когда она, стесняясь своей хромоты, старалась держаться от меня подальше, а другую приходится «учиться» вовремя обнимать, чтобы не обижать.
– Уснул, – подтверждает мою теорию Лера. – Извини, я знаю, что слишком перегибаю палку, но очень переживаю.
– Все в порядке. Я бы проворонил.
Она еле слышно вздыхает, и я так понимаю, что сказал что-то не то, что она хотела бы услышать.
– Нам с Вовкой очень повезло, что ты так заботишься о моем сыне, – пытаюсь исправить ситуацию, но… кажется, делаю только хуже.
Лера разжимает руки и отходит в сторону, слишком нервно начиная распаковывать дорожную сумку с вещами. Я даю ей несколько минут успокоиться и только потом спрашиваю, в чем дело. Можно было бы прикинуться шлангом и сделать вид, что ничего не понимаю, но Лера такого отношения не заслуживает.
– Ты даже не замечаешь, – не отрываясь от своего занятия, говорит жена.
– А ты не замечаешь, что начала складывать в сумку вещи, которые только что оттуда вытащила.
Она напряженно улыбается, садится рядом с сумкой на диван и перебирает собственные пальцы.
– Ты всегда говоришь «мой сын», – озвучивает причину. – Я думала, со временем это как-то изменится, пройдет, но ты все время так говоришь. Даже когда рядом были мои родители, хотя, кажется, мама была слишком занята упреками тебя, чтобы обратить на это внимание.
Валерия умеет обижаться так, что я чувствую себя абсолютным дерьмом, и при этом ей даже не нужно повышать голос или опускаться до ругательств. То есть, она просто озвучивает факты, к которым не придраться, потому что они на сто процентов верные.
– Ты же знаешь, что ничего такого… Это просто слова… – Окончательно потеряв надежду внятно объясниться, закрываю рот.
– Ничего такого, да, – смиренно соглашается Валерия, снова тянется за кофтой из сумки, но бросает на полпути. – Я просто думаю, что будет, когда Вовка немножко подрастет и тоже начнет обращать внимание на то, что ты называешь его своим сыном, а не нашим.
А самое паскудное, что я действительно делаю это совершенно неосознанно. Потому что в моей голове он наш с Верой сын, а не мой с Валерией. Так было до того, как я узнал, что Планетка жива, а теперь все намного усложнилось. Внутри меня как будто торчит неведомая хуйня, которая врубает сирену каждый раз, когда Лера пытается перетянуть на себя одеяло.
– Ты, наверное, очень сильно ее любил, – не поднимая взгляда от сложенных на коленях рук, тихо говорит Валерия. – Раз до сих пор не можешь забыть.
Я мысленно чертыхаюсь и в очередной раз вспоминаю чью-то мудрость на тему женской логики. Честно, мне бы в голову не пришло связывать «мой сын» и страдания по прошлым отношениям. Поэтому первые секунды даже не знаю, как на все это реагировать. Или просто пытаюсь найти себе оправдание?
– Ты уверена, что нам нужно развивать эту тему? – Надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы закончить разговоры о моем прошлом, пока не произошла какая-то херня и не всплыло имя Веры.
– Я просто… пытаюсь понять, когда ты начнешь считать меня… – Валерия беззвучно вздыхает, только высоко поднимает и медленно опускает плечи, как будто весь остальной эмоциональный шквал происходит так глубоко внутри нее, что это невозможно рассмотреть ни под каким микроскопом. – Я люблю Вову как сына. Он… и есть мой сын, даже если родила его другая женщина. Но ведь… Скажи…
Она перестает смотреть на руки и переводит взгляд на меня. Я знал, что иногда женщины могут «убивать глазами», но всегда думал, что эта метафора касается исключительно способности красоток стрелять по понравившимся мужикам. У Валерии взгляд человека, который готов до последнего отстаивать свое и неважно, сколько трудностей предстоит перенести, чтобы доказать всему миру, что он так решил.
Валерия решила, что у Вовки может быть только одна мать – она.
– Разве той женщине, которая отдала жизнь, чтобы родить его на свет, не должно быть сейчас спокойно там, на небе, что ее сына любят как своего?
Той женщине.
Я вспоминаю лицо Веры в нашу последнюю встречу, и как оно изменилось, когда я спросил про ребенка. Она очень хорошо замаскировала боль, но ее все равно было слишком много.
– Мы приехали отдыхать, – я трусливо (и ненавижу себя за это) спрыгиваю с темы. – Давай просто вместе проведем выходные, а то я чувствую себя так, будто где-то рядом сидит твоя мать и шепчет тебе в ухо неудобные вопросы.
Валерия кивает, поднимается и на этот раз вполне собранно и сдержанно сортирует вещи из сумки. Только когда я уже почти выхожу из комнаты, снова слышу ее тяжелый вздох.
Глава шестьдесят вторая: Юпитер
Глава шестьдесят вторая: Юпитер
Проходит уже несколько дней, но судя по наблюдениям за семьей Сабурова, его тупорылая женушка сглотнула все, что ей подсунули по моему приказу. Хотя обычно эта херня работала – и все бабы, стоило узнать о темном прошлом муженька, всегда устраивают превентивный скандал, что так или иначе видно. Но вместо того, чтобы посраться «сладкая парочка» отчаливает загород на все выходные и возвращаются только поздно вечером в воскресенье – довольные, счастливые и в охапку с мелким выблядком.
Я сижу в «Лаундже» уже битых полчаса и мысленно накручиваю себя на предстоящий разговор с Викторией. В последнее время она была слишком идеальной, я раздобрел, ослабил вожжи и, как итог, эта сука заставляет себя ждать уже почти восемнадцать минут. Хорошо, что все это время я потратил на довольно увлекательное чтиво описания скучных будней Сабурова: когда приезжает домой, когда уезжает из дома, сколько времени проводит на работе, сколько въебывает в зале, сколько – в тире. Нужно сказать, этот уебок не тратит времени зря и оттачивает навыки, судя по тому, что стрельбу он «качает» чуть ли не каждый день.
Неприятно, что даже спустя столько времени тот его тупой неживой взгляд над нацеленным в него дулом пистолета до сих пор заставляет холодеть затылок. С другой стороны – это же тряпка Субуров, у него яйца были только по факту, как ненужный аксессуар. Единственное, на что они сгодились – выработать порцию спермы, чтобы запихнуть ее в живот моей жены.
Я сплевываю в салфетку горькую слюну, подзываю официантку и отрываюсь хотя бы тем, что битых пять минут рассказываю ей, какую блевотину они тут продают под видом нормального кофе. Напоследок еще и отказываюсь от второй чашки. Ее счастье, что как раз в этот момент за окном появляется Виктория – и мне больше не нужна муха, которой хочется отрывать крылышки. Девчонка мгновенно испаряется, стоит мне отмахнуться от ее присутствия.
Виктория приехала не на такси. Ее привезла дешевенькая китайская тачка средне-позорного вида и какого-то непонятного говённого цвета. Я такие марки в последнее время привык видеть только иногда в пробках, что уж говорить об окружении Виктории, которое по большей части состоит из таких же, как и она приживалок, привыкших к красивой богатой жизни. Но дело даже не в тачке. Я сижу возле окна, но меня скрывает налепленная на стекло дурацкая осенняя аппликация, так что Виктория точно меня не видит, когда обходит машину и почти кокетливо стучит пальцем по стеклу рядом с водителем. Оно опускается, Виктория наклоняется и целует высунувшуюся оттуда слащавую мужицкую рожу с жиденькой порослью на подбородке. Я не особо хорошо могу разглядеть ее нового ёбаря, но точно вижу, что он как минимум лет на десять младше нее.
Заходить сука не спешит. Стоит и ждет, пока тачка скроется за поворотом. Только потом быстро достает из сумки помаду, красит губы и поправляет прическу. Видимо, чтобы я не начал задавать вопросы, зачем ей эти здоровенные губищи. И только потом заходит. Передо мной появляется уже без идиотской овечьей улыбки, а с видом только что снятой с креста мученицы.
– Прости, я опоздала, – говорит с печальным видом, очень неплохо корча Пьеро в юбке.
Я, откинувшись на стул, демонстративно откатываю манжет рубашки, бросаю взгляд на часы и пару раз лениво беззвучно хлопаю в ладоши. Виктория молча усаживается напротив, небрежно бросая сумку на соседний стул.
– Ужасные пробки, – откровенно ссыт мне в уши, – думала уже идти пешком. Никогда не слышала, чтобы таксист так матерился.
– Двадцать три минуты, – говорю точное время, на которое она «опоздала». – Уверен, если покопаться в Книге рекордов Гиннесса, тебе там найдется место. Не в списке опоздавших на неприличное время, а в перечне феерических пиздаболок.
Виктория застывает, как мышь, которая услышала над головой хищную птицу. Кажется, у нее даже ни один волос на голове не шевелится.
– Я правда торопилась, – «отмерев» через несколько секунд, наконец, говорит она.
– Ага, и поэтому поводу решила расцеловать таксиста. А что там еще у них по тарифу за двадцатиминутные опоздания? А за полчаса и выше – минет?
Она опускает взгляд в стол и выглядит при этом максимально жалко. В дорогих шмотках, надушенная чем-то тоже дорогим, с бриллиантом на пальце и маникюром из крутого салона, но все равно, блядь, максимально дешево, как шлюха с кольцевой. Вот поэтому все они отличаются от Ники – та тоже шлюха, но она будет выглядеть роскошно даже валяясь в дерьме.
– Это… просто знакомый, – невнятно оправдывается Виктория. – Мы случайно столкнулись, разговорились, он предложил подвезти и…
– Столкнулись в другом такси? – перебиваю ее никудышнее вранье. Хотя это тоже наталкивает на определенные выводы: когда Виктория «на работе», она мастерски прикидывается хоть кошечкой, хоть овцой, хоть тупорылым хомячком, а сейчас почему-то неспособна придумать ничего путного.
– Прости, – извиняется она. – Я не хотела, чтобы ты делал какие-то неправильные выводы.
– Неправильные? Типа, мне может быть не все равно, кто тебя дрючит в свободное от работы время? Дорогая, кажется, тебе закупорило гиаулуронкой единственный канал, по которому в мозг попадал кислород, и ты окончательно отупела.
– Типа того, – невпопад и еще более фальшиво улыбается она.
Ладно, развивать тему с ее ёбарем у меня сейчас нет ни времени, ни настроения. И даже отчитывать тварь не интересно, потому что в башке снова зудит мысль про Сабурова и почему, блядь, он живет нормальной сытой жизнью у меня под самым носом. Как я вообще это допустил?!
– Вот, – кладу на стол конверт и подталкиваю его в сторону Виктории.
Она достает пару фотографий и несколько сложенных вдвое листов. Бегло читает, изучает мужика на снимках. Судя по выражению ее лица, ей он не понравился точно так же, как и мне, когда я впервые увидел эту рожу. Начальник службы безопасности Сабурова, бывший наемник Французского легиона, побитый снарядами, весь покоцаный как старая гиря, да еще и с поврежденным лицевым нервом, из-за чего на фотографиях выглядит то как зомби, то как поехавший Франкенштейн.
– Это кто? – Виктория поспешно кладет снимки обратно в конверт.
– Твое следующее задание, – говорю я, не без удовольствия наблюдая, как она бледнеет и меняется в лице.
– В каком смысле? Вот это?
– Ну не надо быть тако брезгливой, Виктория. Ты себя-то давно без косметологов и подтяжек в зеркале видела?
Она оставляет мою иронию без внимания, перечитывает краткую информацию о своем задании.
Останавливается, явно разглядев кое-что знакомое вреди общего массива информации.
– «Щит-групп», – произносит почти по буквам. Бессильно скребет пальцами столешницу, хотя наверняка хотела бы скомкать бумаженцию и швырнуть ее мне в лицо.
Какая жалость, что всю ее красивую жизнь и сопливого ёбаря оплачиваю я – и ей придется проглотить абсолютно все.
– Что-то не так? – делаю вид, что не понял ее вопрос.
– Это компания Сабурова.
– Да? Серьезно? Не знал, что ты так пристально следишь за его жизнью.
– Мы живем в одном городе.
– Так себе оправдание, – отмахиваюсь от нее неумелых попыток скрыть свою слежку.
Виктория, как и любая сильно обиженная и грубо брошенная женщина, послеживает за своими «бывшими». Причем, неважно, сколько лет прошло и каким быльем поросло. Все бабы ее типа ходят в социальные сети своих бывших с одной целью – убедиться, то эта неблагодарная скотина живет мерзко, ест гадко и вообще деградирует.
– Я не понимаю. – Виктория снова заглядывает в бумажку, как будто после ее возмущений там волшебным образом должны были появиться подсказки. – Сколько времени прошло, зачем ворошить…
– Что? – Я подаюсь вперед, слегка поворачиваю голову, подставляя ближе ухо. – Мне послышалось или ты действительно решила, что все это – из-за тебя?
Слава богу, ей хватает ума хотя бы не повторять эту ересь вслух и вообще засунуть язык в жопу.
– Все по стандартной схеме, Виктория: знакомишься, втираешься в доверие, попадаешь в его квартиру. А когда выполнишь эту часть работы – получишь следующие указания.
Мне нужен этот мужик, потому что, судя по данным моих спецов, на нем завязано если не все, то многое в конторе Сабурова. Этот Франкенштейн – Ситцев Леонид Сергеевич – ключ к базам «Щита», а значит – чрез него можно проникнуть Сабурову в тыл и как следует выебать этого ушлепка, чтобы на веки-вечные забыл и мое имя, и что он когда-то пытался мне угрожать.
– Я не смогу, – говорит Виктория, очень не вовремя разбивая сложившийся в моей голове образ Сабуровского краха. – Это слишком сложно. Он же спец. Как к нему подойти? Да меня прощелкают на раз-два еще до того, как чихну в его сторону.
– Погоди-погоди. Мне послышалось или ты сказала: «Я не смогу?»
– Олег, это же безумие. Ты серьезно? – Эта тупорылая амеба делает такие глаза, что только присутствие поблизости посторонних людей удерживает меня от желания размазать ее морду об стол. – Это невозможно. Наверное, не просто так он работает в конторе, которая обеспечивает безопасность разных «шишек».
– Тебя, одноклеточное, это вообще ебать не должно. Тебя должен ебать этот хер, – выразительно и довольно громко стучу пальцем по конверту, – а меня не должно ебать как ты этого добьешься.
– Думаешь, он не вскроет нашу связь?! – Виктория еще больше выпучивает глаза. – Думаешь, за эти годы Сабуров совсем отупел и схавает, что один из его важных сотрудников вдруг трахает бабу, которая…
Я успеваю схватить ее за волосы до того, как мартышка закончит пороть чушь своим поганым ртом, и не без удовольствия прикладываю ее мордой об стол. На глухой звук оглядывается сидящая перед нами корова, крайне плохо замаскированная под человеческую женщину. Я широко улыбаюсь и вопросительно поднимаю брови, мол, если тебе, сука, что-то непонятно, то можешь подойти и получить за компанию.
Виктория медленно, не издавая ни звука, поднимает голову, берет несколько салфеток и затыкает ими хлещущую из носа кровь. Хорошо, что ей хватает ума помалкивать, когда возле нашего стола нарисовывается официантка и с обеспокоенным видом интересуется, все ли в порядке.
– У моей спутницы просто закружилась голова, – объясняю я, а Виктория поддакивает.
– Может, нужно «Скорую»? – не унимается официантка.
Я перевожу взгляд на мартышку, давая понять, что теперь ее очередь исправлять последствия. Она криво улыбается из-под салфеток и слово в слово повторяет мои слова.
– Видите, девушка, все в полном порядке и никого не нужно спасать? Вопрос исчерпан?
Жду, пока сердобольная дура свалит, и снова наклоняюсь к Виктории с новыми салфетками. Она нервно выдергивает их из моих рук, меняет, а испачканные медленно опускает в свою чашку с кофе. Оставляю этот перформанс без внимания.
– Поверь, мартышка, мне не доставляет радости воспитывать тебя такими методами, но ты не оставляешь мне выбора.
Она почти не меняется в лице, но все равно каким-то образом дает понять, что не верит ни единому моему слову.
– У тебя неделя, – киваю на конверт, который Виктория нехотя прячет в сумку. – Но это ведь не проблема? Я помню, что ты умеешь и быстрее, когда проявляешь находчивость и смекалку. Когда попадешь в его койку – получишь следующие инструкции. И последнее.
Я привлекаю ее внимание нарочно длинной паузой. От ожидания мартышка начинает нервно ерзать на стуле.
– Все это важно лично для меня. Налажаешь – считай, что твоя сытая жизнь закончилась. И больше никаких поблажек. – Тычу в сторону ее распухшего, стремительно синеющего носа. – Считай, что это было последнее китайское предупреждение.
Я все равно собираюсь от нее избавиться, как только она выполнит «работу», но пусть пока тешит себя мечтами о том, каким будет мой очередной щедрый подарок.
Мне давно пора найти более молодую мартышку, потому что эта окончательно вышла из строя.
