Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 47 страниц)

– Я просто… – Она снова икает, но на этот раз в ней уже на порядок меньше алкогольного угара, поэтому лицо заливает багряная краска стыда. – Мне бывает одиноко, потому что ты… так редко меня навещаешь.

– Может быть, потому что каждый раз, когда у меня появляется стремление провести с тобой время, вместо симпатичной ухоженной женщины я нахожу какое-то пьяное дурнопахнущее тело?

Мартышка зачерпывает пригоршню воды и ополаскивает лицо. Остатки косметики стекают по ее щекам до самого подбородка. Она выглядит максимально безобразно, так что приходиться прилагать все усилия, чтобы продолжать улыбаться, глядя ей в глаза.

– Пожалуйста, – мой голос звучит мягко, но настойчиво, – не заставляй меня больше огорчаться. Я становлюсь несдержанным и делаю вещи, которые мне абсолютно несвойственны. Ты же понимаешь, что я не хотел причинять тебе боль?

Снова черчу дорожку вдоль линии следа от ремня, и на этот раз Виктория больше не дергается и не пытается отодвинуться.

– Приведи себя в порядок, – бросаю взгляд на часы, – у тебя есть двадцать минут. А потом сделай мне кофе, и мы забудем этот маленький инцидент, хорошо?

Она часто и резво кивает, и я, наконец, с облегчением покидаю ванну. Возвращаюсь в свое кресло, усаживаюсь удобнее и закидываю ногу на ногу. В мобильном приложении своего банка скидываю на карту Виктории приличную сумму. Будем считать это пряником. Заодно и посмотрим, сможет ли мартышка включить хотя бы то небольшое вещество, которое отвечает за ее мыслительную деятельность, и понять, как себя нужно вести.

Потом захожу в карты, выбираю нужный район, изучаю его густонаселенность. Домов там действительно много: в основном новенькие высотки. Судя по данным риэлторов – жилье раскуплено наперед даже в тех домах, которые пока строятся. Видимо, все хотят красивый вид из окна на море. Прикидываю в уме, сколько там может быть жильцов. Выходит приличная цифра. Но где-то там, среди них, явно есть фамилия Сабуров. Теперь я в этом даже не сомневаюсь – куда-то же он должен был съехать из своей старой берлоги. А раз Виктория видела его у черта на рогах, значит, там и нужно искать.

У меня есть прикормленные парни, которые поднимут свои связи в регистрационных структурах и откопают Макса. На это потребуется время, потому что, как показывает практика, даже повальная компьютеризация все равно не работает достаточно быстро, а на некоторых местах учет до сих пор ведется по старинке – от руки в старые потрепанные журналы. Но зато у Сабурова редкая для наших широт фамилия, значит, искать будет проще.

Виктория появляется из ванны уже порядком посвежевшей, хотя морщины вокруг ее глаз выглядят так, будто ей давно перевалило за сорок. Все-таки, нужно подумать над поиском замены, хотя бы в ближайшей перспективе.

– Ты до сих пор на меня дуешься? – Она присаживается на пол рядом со мной и, как собака, кладет голову на колени.

Милостиво глажу ее по влажным волосам, снова и снова прокручивая в голове всю многоходовочку моего «лучшего друга». Он пустил меня по ложному следу, а сам тем временем наверняка придумал план, как перевезти Нику в свое новое логово. Почему-то эти вещи кажутся настолько очевидными, что я даже не пытаюсь найти им логическое опровержение. Они и раньше постоянно «вляпывались» – то с книгой, то со случайной встречей. А то, что я принимал в нем за раздражение из-за каких-то там внутренних принципов, на самом деле было банальной ревностью – тупой до смешного, но абсолютно предсказуемой.

А Ника…

Я на мгновение забываюсь и слишком сильно хватаю Викторию за волосы. Она хнычет, и я спешу «загладить вину», предлагая проверить счет. В ее маленьких и мутных глазках появляется знакомый мне жадный блеск. Вот и все – достаточно было бросить шавке жирную кость, чтобы она тут же все мне простила.

– Я буду хорошей девочкой, – мурлычет она, подбираясь ко мне буквально ползком.

Приходится снова посмотреть на часы и придумать историю про важное совещание. Трахать ее я больше не захочу никогда, даже тупо в рот.

Как жаль, что все это не сработало с Никой.

Но, если быть до конца откровенным с самим собой, именно поэтому я так ее хочу.

Именно поэтому моя непослушная свободолюбивая девочка не выходит у меня из головы.

– А теперь, раз ты уже пришла в себя, – я киваю в сторону кухонной зоны, – сделай мне кофе и расскажи еще раз все подробности встречи с Сабуровым.

Я хочу знать все.

Возможно, что-то в ее рассказе позволит сузить круг поисков.

Глава двадцать первая: Венера

Глава двадцать первая: Венера

Я крепко, изо всех сил, до боли в каждом суставе, обнимаю его за талию.

Вжимаю свое тело так сильно, что грудная клетка сплющивается в гармошку и становится нечем дышать.

Это больно, но все равно не идет ни в какое сравнение с тем, что я чувствую в области сердца. Там огромная пропасть, провал, который образовался минуту назад, когда я вдруг очень четко поняла, что сейчас Меркурий переступит порог – и все. У нас случится несколько недель абсолютной неизвестности, полного вакуума, тишины на грани сумасшествия, против которой мне абсолютно нечем воевать.

– Эй, ну ты чего? – Макс гладит меня по голове, и я невольно пытаюсь приподняться на носочки, чтобы быть еще ближе к его ладони.

– Не уезжай… – Собственный голос звучит абсолютно сухим и потерянным. Меня как будто выжали, выдавили как апельсин, и осталась только пустая и горькая кожура. – Пожалуйста… не уезжай.

– Малыш, мы ведь уже все обсудили, помнишь? Две недели – а потом мы просто исчезнем, и никто никогда нас не найдет.

– Мы можем просто… прямо сейчас…

Я абсолютная эгоистка.

Потому что, когда эти слова только взлетают в воздух – перед глазами появляется размазанный образ племянника, которого Олег держит в заложниках. Как долго это продлится? Пока ему не надоест? Пока мой муж не поймет, что ему надоело корчить добрячка и просто перекроет ни в чем невиновному ребенку кислород? А я буду… где-то там, достаточно далеко, чтобы больше не чувствовать себя в опасности и, скорее всего, даже не узнаю об этом, но до конца своих дней буду чувствовать себя полностью виноватой.

А еще говорят, что из любой ситуации может быть выход.

– Все будет хорошо, Планетка. Я большой лоб, со мной ничего не может случится.

Он прилагает усилия, чтобы отодвинуть меня на расстояние, и наклоняется, фиксируя своим взглядом мой. Несколько долгих секунд просто смотрит, медленно растягивая губы в самую заразительную улыбку на свете. Я не могу не улыбнуться в ответ, даже сквозь слезы.

Смахиваю реки соли со щек.

Наверное, выгляжу как самая распоследняя мямля на свете.

– Вот, умница. – Меркурий чмокает меня в макушку и прежде, чем успеваю понять, что это уже конец – он просто переступает порог.

Хлопок закрывшейся двери действует на меня как удар, от которого хочется спрятаться в свою собственную бронированную скорлупу. Я пытаюсь бежать за ним: хватаю ручку, пытаюсь нажать, но от панки настолько ослабла, что, кажется, земную ось повернуть было бы проще, чем этот проклятый кусок посеребрённой бронзы.

Я потихоньку сползаю на пол, на коврик.

Сворачиваюсь клубком.

Почему-то вспоминаю свою старую кошку: я подобрала ее на улице совсем крохотной, она даже есть не умела толком, так что первые недели я сама выкармливала ее молоком из шприца. С тех пор она всегда ходила за мной как хвостик, и не могла уснуть, пока я не возвращалась домой. Однажды, задержалась у подруги на Дне рождения и вернулась только сильно за полночь. Тогда еще крепко влетело от родителей, но я хорошо помню, что, когда переступила порог – моя мохнатая любимица сидела на коврике как недвижимая статуэтка Сет и смотрела на меня грустными зелеными глазами.

Наверное, я теперь – та самая грустная кошка.

Может быть, если хорошо постараться, получится уснуть на все эти долгие-долгие дни?

Но сколько бы я не закрывала глаза – ничего не получается.

Я только беспомощно реву и изредка притрагиваюсь к двери, словно от этого может что-то измениться.

Только когда в квартире становится абсолютно темно, усилием воли поднимаю себя за шиворот. Плетусь по коридору, опираясь на приколоченные к стенам перекладины, и снова глотаю слезы, потому что все здесь, каждый сантиметр пространства, напоминает о нем: на диване до сих пор лежит оставленная футболка, насквозь пропитанная его запахом, все детали в квартире буквально кричат «Он думал и заботился о тебе все время!», а в раковине на кухне – чашка из-под кофе. Очень глупо, что я долго держу ее в ладонях, прежде чем отправить в посудомоечную машину?

Я все еще глупо проверяю телефон – всю ночь, а потом – весь следующий день. Это идиотская затея, потому что Меркурий предупредил: никаких звонков все эти недели, никаких сообщений – так надо. Но мне все равно хочется надеяться на какой-то счастливый «авось», по которому я вдруг получу от него хотя бы одно СМС с крохотным красным сердечком.

Собрать себя в кучу получается только к концу третьего дня, и только потому, что желудок начинает настойчиво требовать хотя бы что-нибудь. Потихоньку выползаю на кухню, начинаю брать с полок продукты, то вставая на стульчик, то используя маленькую передвижную этажерку. Снова пускаю сопли, потому что на мгновение будто вижу сидящего за столом Меркурия, который дразнит меня, называя то ленивцем, то белкой-летягой. Одергиваю себя не поворачивать голову, чтобы эта зрительная галлюцинация продлилась дольше, а потом мысленно ругаю последними словами, потому что позволяю себе снова утонуть в самообмане.

– Возьми себя в руки, размазня, – говорю уже вслух и даже мысленно даю себе крепкую пощечину. – Все будет хорошо. Прошло уже три дня, а это на три дня…

Мой телефон пиликает с кухонной тумбы и я, чуть не грохнувшись с приставного стульчика, бегу к нему. Это входящий звонок. Не тот, который стоит у меня на Меркурия, но он говорил, что какое-то время будет пользоваться «служебным» телефоном, так что я готова к чему угодно. Даже к тому, что моя внезапно слишком стремительно взлетевшая надежда окажется… ложной.

На экране имя Алены.

Чувствую себя мерзко из-за острого желания просто не отвечать. Как будто она виновата в том, что телефонные операторы запутались в хитросплетениях связи и послали мне не тот звонок. Но потом вспоминаю, что в последнее время Алёна звонит чтобы держать меня в курсе дел в больнице, и прикладываю трубку к уху.

– Привет, – говорю не особо веселым голосом, хоть и пытаюсь придать ему толику оптимизма.

– Олег дал отмашку, – затравленно говорит сестра, и какая-то часть моих внутренностей – или даже все? – с тяжестью падают на дно совершенно пустого желудка. – Костю сняли со всех лекарств. Я… не понимаю… уже совсем… ничего…

Алёна не из тех, кого легко разжалобить или развести на слезы, но сейчас она плачет. То есть, конечно, пытается держаться, но делает это так плохо, что я слышу ее всхлипывания даже сквозь ладонь, которой она наверняка прикрывает рот.

– Я знаю, что происходит, – говорю абсолютно бесцветным голосом, потому что все силы ушли на попытку сдержать тяжелую рвоту, которая внезапно подкатывает к горлу.

Последние дни, фактически, почти ничего не ела. Только это и спасает от рвоты прямо сейчас. Я пытаюсь сглотнуть вязкий ком, но он, словно нарочно, встал поперек горла.

– Он меня выманивает, – озвучиваю единственный и закономерный вывод из этого резкого окончания «сахарного шоу». – Хочет, чтобы я…

– Даже не думай! – резко пресекает Алёна, и ее хлесткий приказ неприятно режет слух. – Мы что-то придумаем. На какое-то время… мы наскребли…

– Сколько? – спрашиваю без особой надежды услышать внятный конкретный ответ.

– Достаточно, – ожидаемо юлит сестра.

Я бы очень удивилась, если бы именно сегодня она оказалась непредсказуемой и все-таки озвучила сумму. Но иногда отсутствие ответа – это тоже ответ. У них нет таких денег. Да, какая-то сумма в банке собрана – Алёнка упоминала, что они продали то и это, заложили кое-что, отец просил у знакомых. Но все это, конечно, капля в море по сравнению с тем, какие на самом деле нужны суммы.

И это если не углубляться в диагноз Кости, который, грубо говоря, настолько запутанный и сложный, что вряд ли вписан в его медицинскую карту одной точной строкой.

– Олег хочет поменять человека на человека, – почему-то нервно хмыкаю, даже почти без страха, – жизнь на жизнь. Это очень в его духе. Мы же все просто пыль на его идеально начищенных туфлях.

Кажется, впервые в жизни я дала точное определение всему этому человеку и дерьму, из которого он состоит.

– Я… наверное…

Собираюсь сказать, что попытаюсь что-то придумать, но тут же понимаю, что ничего не могу сделать. Что самая лучшая помощь от меня – раздеться догола, перевязаться красивой ленточкой и в таком виде приползти к Олегу, желательно еще и написав на лбу, какая я неблагодарная сука. А если при этом будет присутствовать офигевшая публика – будет точно идеально. Наверное, после такого перформанса Олег «смягчится» и позволить одному ни в чем не повинному ребенку пожить еще немного. Пока я буду достаточно сильно мучиться и страдать, чтобы удовлетворить уязвлённое эго этого монстра.

– Послушай, – Алёна, громко вдохнув, начинает тараторить, как будто у нее заканчивается время на разговоры. Возможно, она сейчас в больнице – и Олег где-то рядом? Меня передергивает от одной мысли, что он может даже просто находиться поблизости. – Я просто хочу, чтобы ты… Не делала глупостей, хорошо? Ты… у тебя впереди вся жизнь и, как бы там ни было…

Она заикается и замолкает, на этот раз уже вряд ли прикрывая рот, чтобы спрятать сдавленные всхлипы.

Я знаю, что пытается сказать сестра: мне нужно просто сделать вид, что все это случилось не по моей вине, и продолжать жить дальше, как будто ничего не случилось. Как будто я какая-то радужная овечка, которая может забыть цену этой свободы.

– Ты не виновата, что Костя родился таким болезненным, – продолжает уговаривать Алёна, но звучит это так себе. – И в том, что случилось – тоже не виновата.

– Ты как будто себя убеждаешь, – не могу удержаться от колючей ремарки в ответ.

– Если бы не Олег – он бы же давно… возможно… намного хуже….

«Мы этого никогда не узнаем», – отвечаю ей мысленно – и в этот момент на заднем фоне слышится какая-то возня и сорванный голос матери. Она как будто на пределе – в обрывках слов я слышу ее требование сказать, с кем разговаривает Алёна и потом – резкий, похожий на вдруг завывшую сирену голос матери как будто прямо у меня в голове:

– Вероника?! Это ты?!

Перехватываю ладонью горло, как будто этот жест может изменить мой голос.

– Я знаю, что это ты! – Мать срывается на тонкий визг. – Что ты делаешь?! Как ты можешь?! У тебя сердца нет! Ты просто…

Что именно я «просто» закончить так и не успевает, потому что Алёна отвоёвывает назад телефон и, не прощаясь, резко обрывает звонок.

Я еще несколько минут смотрю на телефон, пытаясь загипнотизировать его взглядом на стирание из моей памяти этого ужасного разговора. Жаль, что это не работает. Жаль, что слова матери о моей бессердечности за секунду превратились в кровоточащее клеймо – и каждый вдох дается мне через силу, как будто я не заслуживаю даже этой мелочи. Потому что пока я здесь, в тепле, сытости и безопасности – где-то там один маленький мальчик борется за каждый глоток воздуха и за право жить.

Телефон снова пиликает входящим сообщением – и на экране появляется всего пара слов: «Даже не смей!!!»

Мне противно от себя самой, потому что на самом деле я эгоистка. Бессердечная эгоистка.

И не готова принести себя в жертву.

Хотя и должна.

Глава двадцать вторая: Меркурий

Глава двадцать вторая: Меркурий

За окном моего раздолбанного ржавого пикапа невеселый вечерний пейзаж из пожухлой желтой травы и редких раскидистых акаций. Не вся Африка – это пустыня. И не все пустыни Африки состоят из песка. Хотя, из-под колес пикапа поднимаются настоящие столбы пыли. Но я тороплюсь, вжимаю педаль газа почти в самый пол. Вжимал бы и дальше, но на максимальных оборотах ржавая колымага начинает безбожно захлебываться. Будет очень неприятно заглохнуть посреди ночной саванны. И не потому, что какой-нибудь заблудившийся лев может откусить задницу, а потому, что выбираться отсюда придется долго и муторно. Небольшой запас воды в машине имеется, но на долгую дорогу его явно не хватит.

К тому же я не один.

До точки операции добирались самостоятельно, на таких вот неприметных колымагах, группами по четыре человека. План, откровенно говоря, – полное говно. Но зато он позволил нивелировать опасность потенциального обнаружения еще на подъезде к точке. К тому же раскрытие одной группы напрямую не раскрыло бы существование остальных, хотя, понятное дело, задачу бы осложнило.

Всего в операции принимало участие пять групп, с бойцами из шести стран. Очень представительный десант, как любили говорить в лохматые годы, интернациональный.

И это нормально. Потому что где как ни в горячих точках, когда от своевременных действий напарника зависит не только его, но и твоя жизнь, в полной мере понимаешь, что не имеет значения ни цвет кожи, ни разрез глаз, ни вероисповедание, ни даже, мать его, долбанная сексуальная ориентация – потому что никто ее не афиширует и не сует тебе под нос с настырным желанием то ли выебнуться, то ли похвастаться. Что, в сущности, одно от другого отличается мало.

И это тоже нормально, потому что у людей моей специальности нет сраных квот на гендерное разнообразие и инклюзивность. Потому что требованием к готовности к той или иной работе во главе угла должны стоять знания и соответствующие навыки, а не вся эта новомодная хренотень из радужно срущих друг на друга единорогов.

Можешь, умеешь, хочешь заработать – добро пожаловать.

С некоторыми бойцами я уже работал по другим заданиям, с другими пересекся впервые. В целом, не самый оптимальный подход к делу, когда нет времени на элементарное слаживание. Но то плата за нашу свободу и независимость, а также относительно доступную стоимость. Заказчик всегда имеет возможность выбора – платить таким перекати-поле, как мы, или нанять серьезных мужчин из серьезных ЧВК, которые могут прибыть даже на собственном самолете.

Как всегда, вопрос денег.

Ну, и еще потенциального шума.

Впрочем, в любом случае, никого из нас здесь официально нет. И если что хреновое случится – никто и никогда не признается, что сюда нас отправил – эдакая страховка для заинтересованных высокопоставленных господ и целых структур. Ну а мы просто хорошо натренированный расходный материал. И обе стороны такой расклад принимают. И всех он устраивает.

Ну, почти всех.

Впереди появляются едва различимые очертания небольшой деревушки. Это промежуточная цель нашего пути. Здесь уже давно никто не живет. В одну из очередных гражданских войн большая часть населения деревни были вырезана, а остатки угнаны на работу в алмазные прииски. Да, как бы дико это ни звучало, но в абсолютно дикой и насквозь коррумпированной стране, где люди с трудом знают, что такое электричество, имеются залежи алмазов. Хотя далеко не столь богатые, как в Ботсване, ЮАР или Конго. Но местным королькам хватает и на собственные армии, и на роскошные дворцы, и на бесконечную грызню всех со всеми.

Мы просто немного сместили акценты и направили вектор силы в ином направлении. К чему это приведет? Я без понятия. Вероятно, скоро сюда придут люди, которым все это гуляй-поле не всралось от слова совсем. Бизнес – он требует порядка и беспрекословного подчинения. Даже если этот порядок установлен штыком, а подчинение – наркотой.

Бью по тормозам – и пикап идет юзом, останавливается посреди вусмерть разбитой когда-то улицы. Дома из говна и палок давно обвалились и теперь представляют собой остовы, напоминающие кучки выброшенной на поверхность земли, что оставляет после себя крот. Разве что немного более крупные кучки.

Глушу двигатель и выключаю фары.

Выходим.

Какое-то время прислушиваемся к окружающему миру. Руки на оружии. В случае чего готовы реагировать немедленно.

Сейчас самый удобный момент, чтобы напасть на нас. И эта вероятность не равна нулю ни при каких обстоятельствах, даже сегодня, когда миссия прошла на удивление гладко. У нас почти нет потерь – несколько ранений ни в счет.

Но тьму не разрезают лучи прожекторов, мир не взрывается от автоматного стрекота. Это просто мертвая пустая деревня посреди огромного веками затравленного и забитого континента.

В наше время благородные белые господа брезгуют направлять сюда даже армии. Зачем, если есть мы? Отщепенцы и ублюдки, готовые на все ради денег. Да, «солдаты удачи» звучит куда презентабельное, а только сути это не меняет. Мы – просто инструменты в руках тех, кто, вполне возможно, вершит судьбы десятков и сотен тысяч.

Но об этом лучше не думать. Потому что все эти муки совести, которые, случается, накрывают с головой, ни к чему хорошему не приводят. Работа есть работа. Даже такая, как у меня.

– Twenty minutes, – засекает на часах Цербер – командир нашей группы. Он филиппинец, но это я знаю лишь потому, что уже раз работал с ним. Никаких имен и точных данных даже внутри команды.

Мы знаем, что делать.

В деревне есть пересохший колодец. В нем нас ожидала заранее подготовленная и надежно укрытая экипировка и оружие. Там же сейчас покоится наша гражданская одежда.

Быстро вытащить плотно перевязанный тюк, размотать его на земле. Переодеваемся прямо на месте, но не все сразу – подвое. Еще двое наблюдают периметр. Ночь сегодня темная, но не настолько, чтобы не видеть совсем ничего. Сами едва-едва подсвечиваем себе небольшим фонариком. Как ни крути, а выглядеть надо прилично, не грязным бомжом с помойки.

Когда с переодеванием покончено, обратно в колодец отправляется и униформа, и оружие. Все, более мы не сраные кровавые наемники, которых с огромным удовольствием посадят на кол в любой деревне, а обычные репортеры, что приехали снимать репортаж и непростой жизни местных работяг.

У нас и документы соответствующие имеются, поддельные, разумеется, но пробиваются по любым базам данных. Хотя кто тут их по базам данных будет пробивать?

Общими усилиями буксируем пикап за пределы деревни, тут как раз есть очень удобная расщелина. Туда наша развалюха в последний путь и отправляется. Сами же расчехляем припрятанный тут же кроссовер, местного, в смысле африканского, производства, к слову. Вполне себе сносное корыто, которое, что главное, вмещает и нас, и все наше фото-видео оборудование, и даже приличный запас воды и продовольствия.

Когда разрушенная деревня остается за спиной, а впереди целая ночь дороги, только теперь позволяю себе немного выдохнуть. Утром мы будем в крупном городе, не в столице, но это и к лучшему. У нас уже есть билеты на пароход, но на разные рейсы. Мой рейс – первый. И нам надо очень постараться, чтобы успеть. Если не успеем – не смертельно, просто мой отъезд сдвинется на день-два, чего очень бы не хотелось.

Сейчас, когда сижу на пассажирском сидении, могу откинуть голову и прикрыть глаза. Пароход, потом самолет – и я дома. Деньги будут на моем счету в течении пары дней. А деньги – это свобода. Свобода для нас с Планеткой. Теперь нам хватит, чтобы решить все проблемы и уехать. Только вдвоем. Куда-то, где будет море и прохлада, где можно будет гулять утром и вдыхать соленый морской воздух, где из-под земли будут бить высоченный гейзеры. Не под нашими ногами, желательно, разумеется.

Ловлю себя на том, что самым бессовестным образом лыблюсь.

Я действительно хочу всего этого.

И я хочу бросить свою работу. Знаю, что это будет нелегко, потому что, несмотря на всю опасность, это легкие деньги. И хорошие деньги. Заработать такие «честным» трудом, надо быть объективным, я не смогу. Но что-то обязательно придумаю.

В город въезжаем под самое утром – все, как и надо. Ну, почти, как и надо. На улицах чувствуется легкая нервозность, количество военизированной полиции увеличилось раза в два. Похоже, волны от нашего минипереворота уже начали расходиться и вскоре накроют всю страну. Вот и еще одна причина не задерживаться здесь ни единой лишней минуты.

Сразу едем в мою гостиницу. По дороге нас останавливает патруль, проверяет документы, но никаких вопросов к нам нет. Спрашиваем, что случилось, почему столько полиции, на что получаем не особенно любезное предложение не соваться в чужие дела.

Вообще не спорим.

Пока меня ждут внизу, бегом в гостиницу, в свой номер. Забрать документы, телефон, билеты. Быстро проверяю – все здесь, ничего не забыл.

Обратно, вниз.

Возле нашей машины трется какой-то левый тип. Стоит возле все еще раскрытой пассажирской двери, наружу торчит один зад, обтянутый давно нестиранными шортами. Что-то доказывает на ломанном английском пацанам внутри.

Бухой, что ли?

Еще нам не хватало лишнего внимания.

Выключаю экран телефона и убираю его в карман – хотел сразу черкнуть Планетке хотя бы пару слов, что все хорошо, скоро буду дома.

– Any problems? – чуть повышаю голос, когда до машины остаются считанные шаги.

Вспышка и грохот обрушивают и комкают мой мир.