Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 47 страниц)
Глава двадцать пятая: Юпитер
Глава двадцать пятая: Юпитер
Я бы, конечно, предпочел вверить Нику заботам Абрамова, но на этот раз ситуация слишком критическая, и каждый шаг, вместе с его возможными и даже невозможными последствиями, приходится продумывать наперед.
Моя маленькая непослушная девочка собиралась сбежать. Уйти туда, откуда я уже никогда и никакими способами не смог бы ее достать. К сожалению. Почему люди придумали так много способов убивать друг друга, и ни одного – чтобы воскресить? У меня есть ответ на этот сакральный вопрос: в нашей природе заложена тяга к причинению боли и разрушению. И пока основная быдло-масса изображает заек и призывает к миру во всем мире, единицам – как я, например – хватило смелости принять в себе свои самые естественные природные потребности. Но, конечно, именно нас называют извращенцами, садистами и новомодным нынче словом – абьюзер.
– Олег? – Мои размышления, которым я предаюсь, разглядывая в окно рваные серые облака, прерывает сухой женский голос.
Поворачиваюсь и вопросительно поднимаю бровь. Сегодня пришлось нарушить свое давнее обещание никогда не обращаться к связям матери, но другого выхода не было. Абрамов сейчас на каких-то заморских курортах, в том числе – организованных за мой счет, а вызывать к Нике обычного женского врача было бы слишком рискованно. Женщины могут люто ненавидеть друг друга, поливать грязью в спину и впрыскивать лошадиные дозы желчи, но как только дело доходит до того, чтобы осложнить жизнь мужчине – они сразу превращаются в лучших подруг, кружок бойскаутов и маленькую, вооружённую шпильками армию. А я не могу себе позволить так рисковать. После стольких недель поисков, после того, как она чуть не выскользнула в окно, я больше не буду лохом.
Тамара – подруга моей матери. Классическая стерва, уложившая в могилу трех мужей и, насколько мне известно, стоит на пороге четвертого вдовства. Когда она овдовела во второй раз, именно я оплатил саблезубого адвоката, чтобы Тамара прибрала к рукам все наследство богатенького покойничка, оставив ни с чем двух его детей. Грызня была потрясающая, кстати.
– У нее сильнее обезвоживание и первая стадия анорексии.
– Сделай с этим все, что нужно, – отмахиваюсь от громких слов и страшных диагнозов. – Капельницы, таблетки, волшебные уколы, витамины… Что там еще нужно, чтобы поставить мою жену на ноги.
Тамара заталкивает ладони в карманы темного кардигана, изображая что-то похожее на позу, ну, или как правильно назвать выражение лица а-ля «о чем ты недоговариваешь?»
– Ника – моя жена, я хочу, чтобы она не позорила меня своим видом драной кошки.
– И поэтому ты привез ее домой, а не в больницу?
– Ты же знаешь эти больницы – будут капать глюкозу на отъебись.
Выражение лица Тамары абсолютно не меняется.
Ладно, самое время напомнить о том, что жизнь длинная, земля круглая и ей еще может понадобиться моя помощь.
– Я хочу, чтобы моя жена находилась в максимально комфортных условиях, – растягиваю губы в абсолютно фальшивой улыбке. – Она молодая и иногда делает глупости, которые могут причинять вред ее здоровью. Вот как сейчас, например. Отныне все, что с ней происходит, будет полностью на моем контроле: я хочу знать, что в нее капают, вливают, что ей скармливают, чем лечат и как лечат. И я должен знать, что это делается на высшем уровне и полностью меня удовлетворяет.
– Тебя? – Тамара тоже улыбается.
– В свою очередь, человек, который будет мониторить состояние моей жены, должен понимать, что от него требуется и не задавать лишних вопросов. Потому что… рука руку моет, так, кажется, говорит медицинская братия?
– Не уверена, что медицинская, – ворчит она, но вопросы не по теме на этом заканчиваются. – Ты же понимаешь, что ей нужна хорошая диагностика, потому что даже опытные врачи не могут ставить диагноз по одному внешнему виду.
– Не думаю, что с ней что-то серьезное. – Как бы не неприятно было это признавать, но вряд ли Сабуров морил ее голодом. Все, что Ника с собой сделала – она сделала самостоятельно и добровольно. Почему? Хороший вопрос. – Просто пусть она снова превратится в человека. Это, блядь, тебе по силам или мне искать другого неболтливого и исполнительного врача?
Тамара закатывает глаза, берет телефон и кому-то на том конце связи начинает диктовать длинный список разных медицинских приблуд. Названия все равно ни о чем мне не говорят, так что я пользуюсь возможностью, чтобы заглянуть к моей непослушной птичке.
Ника лежит ровно посередине кровати в нашей спальне, и ее распахнутый взгляд устремлен в потолок. Она даже никак не реагирует на мое появление.
Осматриваю комнату, отмечая предметы, которыми она могла бы причинить себе вред: окна я предусмотрительно закрыл наглухо и снял ручки, с туалетного столика убрал стеклянные бутылочки с парфюмом, фарфоровые статуэтки и даже ракушки сгреб в ящик стола, который запер на ключ. Конечно, если бы Нике очень захотелось «сбежать», она бы нашла уйму способов, как это сделать даже при помощи наволочки или кожаного пояса в шкафу, но для этого ей все равно потребуется время. А я больше не позволю ей роскоши быть наедине с собой.
– И так, – я прикидываю, какой тон лучше выбрать для следующего этапа моего плана, и останавливаюсь на официально нейтральном, – самое время обсудить преступление и наказание.
Ника даже не моргает.
Руки – тощие, синюшные и костлявые – неподвижно лежат вдоль тела поверх одеяла. Она похожа на покойника больше чем покойник.
Моя птичка явно не похожа на человека, готового вести разговор, но и я особо не рассчитывал на ее понимание и рвение установить контакт. Она ведь не для того столько недель пряталась от меня на другом конце мира, чтобы вдруг встретить с распростертыми объятиями.
Но все же Тамара права – выглядит Ника действительно плохо.
Интересно, связано это только с последствиями перенесенной операции или еще с чем-то? И где, к слову, мой «лучший друг»?
Уже начинаю жалеть, что прежде, чем уйти из их любовного гнездышка, как следует там все не обшарил – кто знает, что бы я еще там нашел и на какие подсказки наткнулся. Вытрясти из Ники правду – дело времени, но хотелось бы все подробности здесь и сейчас.
– Ника, – я откашливаюсь, добавляя в этот звук толику раздражения, – я способен на чудеса терпения, когда речь заходит о наших с тобой сложных отношениях, и готов закрыть глаза на почти все твои глупые выходки – ты глупая, доверчивая и, как все девушки твоего возраста, еще весьма легкомысленна. Но даже запас моего безграничного терпения рано или поздно заканчивается, а ты пока не сделала вообще ничего, чтобы дать что-то взамен.
Она по-прежнему не подает признаков жизни.
Моргает – да и только. Это даже скорее похоже на судорожные сигналы тела, которое проверяет само себя – живо оно или уже можно гасить свет.
Я нашел ее на лестничной площадке, в одной домашней одежде и с босыми ногами, заплаканную и что-то бормочущую себе под нос. Вид у нее был абсолютно несчастный. Это точно как-то связано с Сабуровым.
Черт, что же произошло?
– Если ты не прекратишь играть в молчанку, – я медленно иду обратно до двери, – пострадает один очень болезненный мальчик. Знаешь, несмотря на то что ты буквально вынудила меня пересмотреть мое хорошее к нему отношение и урезать некоторые… статьи расходов, он до сих пор исправно получает обезболивающее и снотворное. Но, может, самое время пересмотреть еще что-нибудь?
Мне вообще насрать на мелкого засранца – если бы его отправка на небеса решила все мои проблемы с Никой, я бы додавил трусливого доктора устроить ему сердечный приступ или тромб, или что там есть в запасе у врачей на подобные случаи. Но я предполагал, что Нику придется помариновать, прежде чем у нее закончатся аргументы с совестью, поэтому решил доводить ее до нужного состояния маленькими порциями. Как бы там ни было – все равно ее драгоценные сестрички доносили всю нужную информацию практически в том виде, в котором это меня устраивало. Если честно, будь я на их месте, то держал бы язык за зубами. Но они ведь такая образцово-крепкая семья, один за всех и все такое прочее. С одной стороны – это сыграло против меня, когда сестрички устроили Нике побег, а с другой – помогло доносить до адресата всю нужную информацию.
– Как скажешь. – Пожимаю плечами, открываю дверь и переступаю порог. – Для тебя ситуация уже никак не изменится, девочка. Из моих рук ты никогда не вырвешься – я учел все совершенные ошибки и принял меры. А вот за что будет страдать бедный маленький Костя?
Успеваю сделать пару шагов, прежде чем слышу ее слабый голос в спину:
– Я сделаю, что ты хочешь.
Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько удовлетворенным.
Но все равно не спешу возвращаться в комнату, даю ей время немного понервничать. Она делает это молча, конечно же, но в том и прелесть Ники: ее умение сопротивляться и сила воли – это особенный сорт лакомства. Если бы я мог Найти его в ком-то другом – я бы позволил моей птичке сигануть башкой вниз.
Возможно, когда-нибудь, когда я наиграюсь и устану от нее?
Когда снова появляюсь на пороге, Ника сидит на кровати и пытается спустить ноги вниз. С некоторым отвращением наблюдаю ее перечеркнутые шрамами колени. Надо позаботиться о том, чтобы она носила какие-то скрывающие это уродство чулки.
– Далеко собралась? – спрашиваю без особого интереса. В том состоянии, в котором я ее застал, Ника выглядела неспособной ступить ни шагу, а сейчас, кажется, может полететь в космос на одном только чувстве решимости. – Не думаю, что совершать пируэты и кульбиты – своевременная затея.
Она каким-то образом умудряется опустить ноги. Набирается сил перед следующим рывком, прикусывает нижнюю губу… и поднимается. На мгновение сила тяжести толкает ее обратно на постель, но моя непокорная птичка справляется и с этим.
Удивительно, но хоть она все так же похожа на несвежий труп, каким-то непостижимым образом ей удается выстоять и даже повернуться ко мне лицом.
– Ты выглядишь как пугало, – озвучиваю свой абсолютно справедливый и даже мягкий вердикт. Но с отвращением к собственной слабости вдруг понимаю, что член в штанах становится каменным от одной мысли о всех тех вещах, которые я буду делать с ее маленьким телом.
– Мне все равно, как я выгляжу, – бесцветно отвечает она.
– А мне – нет.
Я делаю шаг к ней – Ника стоит на месте как вкопанная, но все же с трудом прячет панику в глазах. Есть что-то завораживающее в том, как пытается сопротивляться чужая сильная воля твоей собственной темной энергии. Одна моя бывшая, повернутая на астрологии и прочей лабуде, говорила, что мной управляет темная сторона Юпитера – управителя моего Дома. Мол, поэтому мне так легко управлять потоками Вселенной. Как по мне – чушь все это, но те ее слова все равно нет-нет – да и согревают душу приятным теплом осознания собственной власти.
Чем ближе я подхожу – тем больше паники во взгляде Ники.
А когда становлюсь почти впритык, она не выдерживает и отступает к стене. Сама себя загоняет в угол, хотя я всего-навсего скрещиваю руки на груди и даже не пытаюсь до нее дотронуться.
– Ты не мог бы…
– Что? – перебиваю ее слабую попытку навязать мне свою волю. – Испариться из собственной квартиры? Снова оставить тебя без присмотра?
– Просто… отойди, – выдавливает она.
Брезгливости в ее словах больше, чем страха.
Именно это становится последней каплей в чашу моего терпения.
В конце концов, я слишком долго ждал, чтобы сейчас отказывать себе в удовольствии получить хоть что-нибудь.
Я протягиваю руку и мягко беру ее за подбородок. Она так исхудала, что пальцы сразу упираются в тонкие кости, на которые туго натянута синюшная кожа. Ника часто моргает, пытаясь скрыть страх, но все равно жмурится.
– Смотри на меня! – рявкаю я.
Мне нужен ее испуганный взгляд, потому что теперь – и еще какое-то время – я буду зависим от ее эмоций.
Ника распахивает глаза, обжигая меня какой-то почти ядовитой зеленью взгляда.
Надавливаю пальцами на ее подбородок, буквально выцеживая из тоненького горла стон боли.
– Ты – моя, Ника. – Наклоняюсь к самому ее носу, вдыхаю запах около губ. Даже сейчас, бледная и серая, она сумасшедше возбуждает меня своим запахом. – И когда я отчищу с твоей кожи вонь другого мужика, когда верну румянец на твои щеки, и твоя задница перестанет быть похожа на сковороду – мы снова станем мужем и женой. Со всеми теми вещами, которые должны быть между супругами. Но только от тебя зависит, буду ли я нежным и внимательным или…
Я позволяю себе слабость сильнее необходимого приложить ее затылком о стену. Гулкий удар – и тут же хлипкое тело становится мягким и податливым, сознание медленно гаснет в глазах. Приходится ее встряхнуть, пока Ника снова не фокусируется на моем присутствии.
– А пока мы заключаем маленькое перемирие, – «переключаюсь» на хорошего Олега, беру ее на руки, прижимаю к груди почти как ребенка, и несу в ванну.
Определенно, Сабурова с ее кожи придется отскребать щеткой для снятия ржавчины с металла.
Глава двадцать шестая: Венера
Глава двадцать шестая: Венера
Все это уже было.
Сначала он делает мне больно, пугает, выжидает момент, когда я начну захлебываться паникой – а потом отпускает, корча лицо доброго волшебника и старательно изображая влюбленного мужчину. Это его любимая тактика, и в другой, прошлой жизни, на меня это даже действовало, потому что случались дни, когда я действительно начинала думать, что схожу с ума. Ведь нормальный человек не может сначала ударить, а через секунду ласково гладить по голове.
Но Олег – это что-то другое.
Это что угодно, но точно не про нормальность.
Поэтому, когда он обещает в отместку за мою непокорность или попытки свести счеты с жизнью причинить боль маленькому ребенку – у меня не возникает даже тени сомнения, что именно так он и поступит. Ему плевать, что даже если я найду способ уйти из жизни и все равно уже не узнаю, как именно он будет сживать ребенка со свету – главное, что здесь и сейчас я буду испытывать муки совести.
Олег слишком хорошо меня знает.
Хотя, он знает все и обо всех.
В эту минуту, когда теплая вода начинает наполнять ванну и покрывает мои колени, я даже не хочу пытаться угадывать, как именно он меня нашел. У этого дьявола в арсенале миллион и тележка разных мерзких способов, которыми он добьется цели. Я и раньше это замечала, но тогда это касалось только бизнеса: по обрывкам случайно оброненных фраз, шуточкам, которые он отпускал в кругу близких друзей, было понятно – для удовлетворения своих амбиций мой муж не гнушается ничем. Подкуп, шантаж, угрозы… Многие другие грязные вещи, от одной мысли о которых мой рот наполняется слюной со вкусом гнили.
Еложу языком по вспухшим деснам и тихонько радуюсь, что Олегу, видимо, неприятно смотреть на мои отощавшие и изуродованные шрамами ноги, потому что он даже в ванну уложил меня в пижаме. А когда вода подымается выше по ногам, мягко, изображая заботу, одергивает ткань ниже коленей.
Я вздрагиваю, когда его пальцы задевают мою кожу, и от этого движения по воде расходятся неровные круги. Жаль, что, глядя на их гипнотический танец, я не могу нырнуть в ту глубину подсознания, где Олег больше никогда меня не достанет. Читала в какой-то документальной книге, что некоторым жертвам насильников, которые долгое время жили в плену, удавалось просто «выключать» себя и ничего не чувствовать. Поэтому они смогли выжить.
– К тебе будет приходить доктор, которую ты сегодня видела, – говорит Олег, подливая в ванну еще пены. Так, чтобы через минуту она покрывала меня всю, почти до самого кончика носа.
Что ж, ему действительно неприятно на меня смотреть, а значит какое-то время он вряд ли захочет ко мне прикасаться. Главное, не слишком бурно изображать радость от этого факта.
– Почему не Абрамов? – спрашиваю я.
Если буду молчать – он все равно заставит меня поддерживать разговор, но теми способами, которые доставляют ему удовольствие. Мне плевать на боль, но если вдруг Олег сейчас перестарается, то… Не важно, что он сам может стать причиной, по которой меня не станет, это никак не помешает ему издеваться над ребенком. Возможно даже больше, чтобы хоть как-то компенсировать потерю удовольствия от слишком быстрого выведения из строя другой, более интересной «игрушки».
– Прежде чем ты начнешь выходить из дома, хочу убедиться, что мы полностью друг друга понимаем. А ты осознаешь всю ответственность своих действий.
– Я не буду вскрывать себе вены, если ты об этом. – Все-таки нахожу силы, чтобы посмотреть на него. – Пока.
Хорошо, что под прикрытием пены не видно моих крепко сжатых в кулаки пальцев.
Мне больно на него смотреть. Он как страшное кривое зеркало всех моих ошибок.
– Прости, девочка, что я больше не могу верить тебе на слово, – отвечает он и тут же добавляет: – Пока.
– И когда это кончится?
– Что «это»? – Олег зачерпывает пригоршню воды и стирает что-то с моего лица.
Я крепко жмурюсь, когда чувствую его ладонь на своей щеке.
Лучше бы ударил.
– Ты стала категорически косноязычной, Ника, – слегка журит он. – А ведь раньше умела выражать свои мысли ясно и четко, и достаточно прямо. Всегда ценил в тебе это качество.
Дожидаюсь, когда он уберет руку, и делаю, как он хочет.
– Есть какая-то конечная дата у моего наказания? Когда ты наиграешься – и я перестану тебя забавлять? Условия? Срок годности?
– Фу какие некрасивые слова. – Он так натурально морщит нос и изображает легкое негодование, что я почти верю.
Хорошо, что Олег тут же опускает руку в воду и крепко обхватывает пальцами мое колено, нажимая как будто именно туда, где больнее всего. Выдавливает из меня вскрик и только после этого успокаивается, хотя и продолжает держать меня в «клещах».
– Мне неприятен этот твой тон, – объясняет причину наказания. – Постарайся впредь его не использовать, потому что, вопреки твоему мнению, мне не доставляет радости причинять тебе боль. Я бы предпочел выстраивать наши отношения в канве полного взаимопонимания и личной ответственности.
Он врет.
Я чувствую, как неприятно покалывают пятки, а под коленями пульсирует какое-то жжение, как будто там у меня след от свежего клейма. Мое тело подсказывает там, где начинает сомневаться мозг.
И если бы я раньше научилась слышать и понимать эти подсказки – все было бы по-другому.
– Ты нужна мне, девочка.
Каким-то образом понимаю, что сейчас он хочет зрительного контакта, и даю ему это.
За то время, что мы не виделись, Олег завел привычку носить более густую щетину – и вокруг его глаз появились более глубокие морщины, выдавая его возраст. У него тонкий нос, широкий квадратный подбородок, синие с крапинками глаза.
Полный набор того, что зоологи называют «набором идеального хищника».
Он слишком красив и слишком идеален.
Но меня от него тошнит.
Причем, совсем не фигурально, потому что я что есть силы залепляю рот ладонями, барахтаясь в ванной, пытаясь хотя бы встать на колени и дотянуться до раковины.
Олег услужливо предлагает маленький ковшик.
Меня долго и тяжело тошнит практически одной водой, но Олег не уходит – только встает и опирается локтем на косяк открытой двери, наблюдая за моими страданиями.
Даже если он тысячу раз скажет, что не хочет причинять мне боль – я больше никогда в это не поверю. Это лишь вопрос времени, когда именно он поймет, что я готова не сдохнуть от его побоев. И времени на этого, судя по все еще пульсирующему затылку, ему понадобится немного.
До этого времени мне нужно выторговать все, что только возможно.
Здоровье Кости.
Хорошую жизнь для своей семьи.
Безопасность для всех них.
– Заканчивай тут, – наконец, говорит он, глядя как я выливаю содержимое ковша прямо в дорогую раковину из чистого белого фарфора. – Надеюсь, ты сдержишь свое слово и без глупостей на этот раз?
Я даже не успеваю ответить, потому что он тут же сам отрицательно качает головой и указывает пальцем в дальний угол, на висящую в углублении между платками статуэтку в форме старинного кувшина с лепниной.
– На всякий случай я все равно буду за тобой наблюдать. Видишь, девочка, я предельно честен с тобой. Будем считать это моим… как это правильно? Жестом доброй воли?
Меня снова подворачивает, но на этот раз в желудке не осталось совсем ничего, и рвотный позыв заканчивается только ноющей болью в диафрагме.
Олег уходит, оставляя дверь распахнутой настежь.
Я долго лежу в ванной с абсолютно пустой головой.
А потом еще дольше мысленно ругаю себя за слабость.
Нужно просто перестать думать о себе как о человеке. Я – просто инструмент, но достаточно умный, чтобы попытаться выиграть даже в игру по чужим правилам.
Нужно заставить его дать все, что мне нужно.
А потом… все закончить.
Я кое-как смываю с себя остатки пены, мою волосы и состригаю ногти под ноль – после попыток держать себя в руках, на ладонях отпечатались красные следы. Помогая себе руками, выбираюсь из ванной. Сдергиваю со стопки полотенце и быстро в него заворачиваюсь, становясь спиной к камере слежения.
Чувствую, как он смотрит на меня.
Возможно даже… не только смотрит?
Заворачиваюсь в халат – слава богу, Олег все так же любит длинные и махровые, в котором я практически тону. Сушу волосы. И только потом рискую повернуться к зеркалу.
Та девушка в отражении – она вполне подошла бы на роль ходячего мертвеца даже без грима. Но ей еще придется помучиться.
По пути в гостиную украдкой поглядываю по сторонам, пытаясь угадать, где еще могут быть камеры, но потом понимаю всю бессмысленность этой затеи – Олег мог натыкать их куда угодно, даже в туалет, чтобы не спускать с меня глаз. Уверена, что теперь, даже когда он будет уходить на работу, в доме всегда будет надзиратель – кто-то, кто станет мой тенью, не исчезающий даже в полдень и после захода солнца.
Олег сидит на диване с видом хозяина положения, закинув ногу на ногу.
Оценивающе прохаживается по мне взглядом и снова морщит нос.
– Тебе нужно начинать нормально питаться, Ника.
Я замечаю разложенную по тарелкам еду – судя по легкой дымке над стейком красной рыбы, ее доставили пару минут назад.
Еще один красивый жест из прошлой жизни, когда они еще производили на меня впечатление. Но сейчас я просто констатирую факт, что он не слишком оригинален, даже когда пытается производить впечатление заботливого мужа: снова те же широкие жесты, игра в заботу, еда из ресторана и все эти прикосновения, от которых меня подташнивает даже на уровне памяти тела.
Но нужно быть реалисткой – мне действительно необходимо поесть. Особенно после того, как мой желудок изрыгнул все, чего там даже и не было. И если я буду упираться, Олег наверняка найдет способ заставить меня сделать так, как ему нужно, но тогда я потеряю все свои выгодные переговорные позиции. Да и смысл корчить из себя истеричку, если на самом деле в его руках абсолютно все рычаги давления?
Он не без удовольствия следит за тем, как я сажусь в кресло и беру ближайшую к себе тарелку. Ставлю ее на колени. Заношу вилку.
«Просто проглоти это», – уговариваю себя, глядя на ароматный кусок форели в сливочном соусе.
Когда-то я обожала именно такое приготовление – в сливках, со свежими листьями шпината. Собиралась приготовить ее именно так, когда вернется мой Меркурий. Еще и ругала себя за то, что из-за своей немощности не сделала это раньше – он буквально запрещал даже лишний шаг сделать, если это было не для моей пользы, а ради него.
Не плакать.
Я крепко жмурюсь, мысленно говорю себе, что в присутствии Олега горевать по любимому мужчине – это все равно, что осквернять его память.
Кладу ломтик в рот.
Дроблю его зубами и глотаю, практически не чувствуя вкуса.
– Умница, – хвалит Олег и, наконец, расслабленно откидывается на спинку дивана. – Всегда восхищался твоим здравомыслием. Хоть иногда оно и дает неприятные сбои.
Я съедаю немного салата и ровно половину рыбного стейка.
Желудок предательски довольно урчит.
Откладываю вилку и, прилежно сложив ладони на коленях – кажется, Олегу это всегда нравилось – делаю глубокий вдох, прежде чем начать тяжелый разговор.
– Предлагаю обговорить условия, – неожиданно опережает Олег. У него на лбу написано, что мои планы с самого начала не были для него секретом. – Я бы мог сэкономить время нам обоим и сразу озвучить свое предложение, но, в конце концов, это может быть даже интересно.
Сразу после этого спича делает приглашающий жест, как будто передает мне эстафету на разговоры. Самое смешное, что, скорее всего, ничего из озвученного мной он не примет просто так и без оговорок. А, может быть, послушает, рассмеется и еще раз напомнит, что я и так слишком долго испытывала его терпение.
– Я хочу быть уверена, что мой племянник получит все максимально возможное лечение. – После долгого молчания слова выходят какими-то кривыми, так что приходится запивать их жадными глотками минералки прямо из маленькой бутылочки. – Чтобы его обследовали независимые врачи из нескольких центров, сделали общее заключение – и после этого ты оплатишь все назначенное лечение.
– Ожидаемо. – Олег никак не выдает свое отношение к услышанному. – Дальше.
– Мне нужны гарантии безопасности для моей семьи.
– Разве я кому-то угрожал? – Он усмехается.
– А разве нет? – в свою очередь усмехаюсь я.
Получается не так идеально, как у него, но, по крайней мере, мне удается стереть улыбку с его довольной рожи.
– Ты купишь жилье моей семье – дом, который я сама выберу. И право собственности будет оформлено на кого-то из моих родителей.
– Девочка, тебе не кажется, что ты перегибаешь палку?
– Я еще не закончила.
– Узнаю свою маленькую смелую Нику. – По лицу Олег растекается знакомая мне садистская улыбка, только на этот раз он выглядит максимально довольным.
А я чувствую себя мерзко, потому что вдруг отчетливо понимаю, что с самого начала иду именно туда, куда он хочет, чтобы я шла. Даже если я «перегибаю палку» – он знал, что именно так все и будет.
– Ты должен погасить кредит за квартиру моей сестры.
– Исключено, – слишком резко и предельно категорично отвечает он. – Эта сука может продать почку или своего наёбыша, если ей вдруг будет нечем оплачивать свою конуру, но от меня она не получит ни копейки. И, – он повышает интонацию, стоит мне открыть рот, чтобы возразить, – очень не советую тебе упорствовать, потому что эту тему я не готов обсуждать ни под каким соусом. Есть вещи, Ника, которые я не готов сделать даже ради тех возможных выгод, которые ты предложишь взамен. Ты ведь предложишь, да?
Я втягиваю губы в рот.
Это мерзко.
Вся ситуация выглядит как женский любовный роман, в котором бедная, но гордая и честная героиня продает себя богатому красавчику в обмен на что-то очень дорогое и важное. Только в книгах все это кончается любовью и свадьбой – и он, конечно, обращается с ней не как с вещью, а как с принцессой.
Реальность на самом деле выглядит именно вот так – никакой романтики, только бизнес.
Даже если я продаю себя собственному законному мужу.
И глупо даже надеяться, что моя история закончится хеппи-эндом.
Моя история уже написана и ее финал предсказуем. Но прежде, чем до него дойти, я должна убедиться, что этот монстр больше не сможет навредить тем, кого я люблю.
– И еще… – Провожу языком по пересохшим губам. – Ты откроешь счет на имя моей моего отца. И положишь туда…
– Пятьдесят тысяч долларов? – Олег почти игриво приподнимает бровь.
– Пятьсот тысяч, – поправляю я, не моргая глядя прямо ему в глаза. – И ни копейкой меньше.
– Еще что-то? – ласково интересуется он.
И делает то, чего не делал никогда раньше – сбрасывает входящий звонок. Это рабочий телефон, по крайней мере, вряд ли что-то принципиально изменилось за эти несколько месяцев. Олег всегда ставил работу превыше всего и мог спокойно выйти из кинотеатра на половину фильма, если приходилось решать рабочие вопросы. Никогда раньше я не видела, чтобы он делал исключения – ни ради кого, ни ради чего.
Значит, я смогла его заинтересовать.
Значит, есть шанс разыграть ситуацию в свою пользу.
– Это все.
– Ты ничего не попросила для себя. – Его голос звучит искренне удивленным. – Никаких особенных желаний? А как же твои любимые танцы? Как насчет вернуться в студию и снова тереться жопой об шест, как дешевая потаскуха?
Он не был бы собой, если бы прожил целых тридцать минут без попыток меня унизить.
Поэтому я отвечаю ему тем же – бью по самому больному, когда медленно задираю полы халата, выставляя напоказ свои изуродованные тощие ноги.
– Убери это, – сквозь зубы цедит Олег.
– Просто показываю, почему не прошу ничего для себя, – делано спокойно отвечаю на его попытку задеть меня за живое. Ему удалось, мне действительно больно, но, по крайней мере, здесь и сейчас – мы квиты.
Он выбирает затяжную паузу, во время которой я тоже просто молча смотрю на свои руки и даже не пытаюсь делать попыток снова завести разговор. Эта передышка очень мне на пользу – можно снова собраться с мыслями и попытаться угадать, что именно он скажет на мои условия. И чем я смогу контратаковать.
– Хорошо, девочка. – Олег нарушает молчание как раз в тот момент, когда я начинаю думать, что, вопреки всему, услышу от него отказ.
Если так разобраться – он ведь и так мной владеет, может делать все, что захочет, и никто даже знать не будет, куда я делась. Алёна не знает, где я была все это время и куда могла деться. Мой телефон у Олега и наверняка выключен.
А Меркурий…
Мне нельзя горевать о нем сейчас, когда воздух насквозь пропитан другим человеком.
– Я дам тебе все, что ты хочешь, – повторяет Олег. Наверное, принимает мое молчание за непонимание всей щедрой сути его слов. – Но прежде, чем мы пожмем руки и закрепим сделку, я хочу услышать главное. Странно, что ты начала с условий, а не с предложений. На будущее, девочка: если планируешь заключать крупную сделку и выдвигать жесткие требования, сначала дай партнеру хотя бы что-нибудь, чтобы у него хотя бы был интерес дослушивать до конца.
– Спасибо за наставления, – корчу улыбку. – И за еще один урок.
– Надеюсь, хотя бы теперь ты начнешь ценить мою щедрость. – Он кивком передает мне роль говорящего в нашем диалоге.
Все это может казаться безумием, но единственное, что я могу ему предложить – это я сама. Разыграть для него спектакль о нашем «счастливом прошлом», как это уже было. Ведь именно за этим он меня и нашел. Если бы мое место могла заменить другая женщина – он бы уже давно провел кастинг и выбрал новую жертву.
Значит, именно я для него уникальна.
– У тебя буду я, – говорю твердо, хотя все внутренности дрожат от одной мысли, что каждую минуту каждого часа и каждого дня под одной крышей с этим человеком мне придется притворяться той Верой, которой уже давно нет. – Все как ты хочешь. Все как было раньше.
