Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 47 страниц)
Глава тридцать вторая: Венера
Глава тридцать вторая: Венера
В субботу я безупречно играю роль «раскаявшийся послушной жены», периодически изображая попрыгунью-стрекозу, которой очень повезло с муравьем. Буквально заглядываю Олегу в рот и при каждом удобном случае спрашиваю его мнение обо всем на свете. Даже хорошо, что мне всегда было наплевать на мнение его друзей и можно абсолютно спокойно реагировать на разные ужимки по этому поводу, в особенности от Маши, которая, как я уже поняла, в своей семье единственный мужик с яйцами. Олег, конечно, весь в своей «всепрощающей» роли – иногда смотрит на меня с умилением, иногда с подчеркнутым пренебрежением, но при этом ведет себя подчеркнуто ласково, ни на минуту не давая повода усомниться в том, что все это у нас показное.
Но во всей этой показухе и игре в «счастливое воссоединение» есть один огромный плюс – свежий воздух положительно действует на мое самочувствие. Здесь, вдалеке от города, даже морозный декабрьский воздух ощущается на языке какой-то утонченной сладостью, и я жадно глотаю его, чтобы надышаться впрок.
Много гуляю, пользуясь тем, что тошнота и плохое самочувствие впервые за все эти недели отступают, и можно спокойно дышать полной грудью. Олег, к счастью, не ходит за мной следом. Отчасти, потому что постоянная слежка не очень хорошо скажется на образе нашего милого, вспыхнувшего с новой силой счастья, отчасти, потому что отсюда мне все равно некуда бежать – поселок абсолютно закрытый, сюда не заезжают случайные машины, и до трассы пешком минут тридцать. Даже если бы я настолько сошла с ума, чтобы бежать безоглядно в снег и в мороз, без денег и телефона, Олег запросто меня догонит. Единственное, чего я таким образом добьюсь – дам ему повод не выполнять наш договор и, возможно, окажусь в больнице со сломанным носом или трещинами в ребрах.
И с выкидышем.
Оглядываюсь, убеждаюсь, что отошла достаточно далеко от дома, провожу ладонью по низу живота, но быстро себя одергиваю и возвращаюсь.
Захожу внутрь теплой кухни, где – слава богу! – приятно пахнет чаем с бергамотом и лимоном. Марина как раз выставляет на винтажный поднос красивые чашки из фарфорового сервиза. Вчера весь вечер рассказывала, что это наследство бабушки Алексея, и тыкала пальцем в клейма мастера на обратно стороне.
– Можно? – Я протягиваю руки к чашке, которую она собиралась ставит последней.
Марина улыбается, наливает в нее чай из заварника с витиеватой крышечкой из того же набора. Ставит передо мной и подвигает ближе корзинку с профитролями. После небольших колебаний беру один, откусываю и с радостью чувствую незамутненную тошнотой сливочно-кокосовую начинку.
– Очень вкусно, – хвалю Марину. – Спасибо большое.
– Это из ресторана, – легко и небрежно признается она. – Я только в микроволновку запихнула на минуту, чтобы казались теплыми. Готовить я умею только чай.
– Чай тоже ничего, – пытаюсь выглядеть дружелюбной.
– Я бы тоже от него свалила, если бы узнала, что он таскается с той драной шлюхой.
Марина так резко меняет тему разговора, что мне нужно время сообразить – это она уже не о выпечке и заварных пирожных, а о моем муже.
– Видела их вместе, – даже не пытаясь понизить голос, продолжает Марина, хотя я даже отсюда слышу чьи-то шаги в коридоре. – Хотя, конечно, она в шикарных тряпках и на руке «гвоздь», но, как говорится, можно вывезти бабу из колхоза, но колхоз из бабы вывезти невозможно.
– Я не очень понимаю… – Мне тяжело изображать растерянность, особенно после недавней встречи с Ритой. После ее откровений никакая правда Марины уже не может звучать шокирующе.
Видимо, у меня получается удачно, раз Марина смотрит на меня с откровенной жалостью. Но все-таки расшифровывает:
– Он с Викторией таскается. Бывшей бабой Макса. Кстати, – она задумчиво откусывает край пирожного, морщится и кладет его рядом на стол, – странно, что его нет. Обычно Олег всегда приглашает его на такие посиделки. И так скука смертная, так еще и не на чей симпатичный зад попялиться.
С момента приезда сюда я только то и делала, что каждую секунду тренировала характер и давила желание показать им всем, как они мне омерзительны и противны, потому что эти люди целиком и полностью из мира Олега. В моей реальности с нормальными, пусть и странными проявлениями любви и радости такие бы просто не выжили.
Но слова Марины буквально за секунду превращают мои мысли в вязкое, скользкое месиво из злости, паники, боли и воспоминаний о ежедневных кошмарах, в которых Меркурий возвращается в мою жизнь… в цинковом гробу обугленным, бесформенным, абсолютно не похожим на останки человеческого тела куском мяса.
– Я ничего не знала, – говорю сквозь нервно сжатые губы еле способным шевелиться языком.
– Да ладно. – Марина вполне искренне вытаращивает глаза, а потом, как будто ее вдруг заели угрызения совести, еще ближе подталкивает тарелку с профитролями.
Замечаю, что у нее подрагивают пальцы, когда ни с того ни с сего наваливает себе в чашку несколько ложек сахара с горкой, размешивает так старательно, что ложка беспощадно гремит о стенки винтажной чашки, а чай расплескивается на блюдце.
– Ты что, правда ничего не знаешь? – Она продолжает искать оправдание своей болтливости вместо того, чтобы хотя бы попытаться извиниться или, на крайний случай, увести разговор в безопасное русло. – Все знают, что Олег… он… ну…
– Заводит любовниц? – предлагаю свою версию названия тому, что Марина никак не может произнести вслух.
– Ага, – неловко соглашается она и снова громыхает чайной ложкой.
В конце концов, этот звук так меня утомляет, что я усилием воли перехватываю ее руку и заставляю положить проклятую ложку на край стола.
– Слушай, я правда думала, что ты в курсе. Это же у них типа норма – иногда заводить свежих девок и жарить их для тонуса и здоровья.
Она нарочно говорит обобщенно, чтобы гнусное поведение Олега казалось не таким уж и гнусным на фоне общей температуры по больнице. Типа, если все его друзья ходят «налево», измена автоматически превращается в такое же обыденное событие, как посещение спортзала и бильярдной.
– Но Виктория… – Марина снова выпучивает глаза. Несмотря на то, что уже и так наболтала лишнего, ей все равно зудит покопаться в чужом грязном белье. Как будто их с Машей мужьям автоматически прощаются их загулы с эскортницами или клубными «давалками», а вот поступок Олега – настоящая жесть. – Слушай, на твоем месте…
– … но ты не на моем месте, – перебиваю я и подчеркнуто холодно насыпаю ей в чашку еще пару ложек сахара. Наверное, теперь этот концентрат можно смело использовать вместо бетона для кладки кирпичей. – Или претендуешь?
Я рассчитываю увидеть, как она подавится заварным пирожным, но этого не происходит. Вместо того, чтобы сказать все, что обо мне думает, Марина сначала долго и пристально на меня смотрит, а потом усмехается. Я не могу знать, о чем она думает, но выглядит как кошка, которую поймали за кражей сметаны и которой на этот факт абсолютно все равно.
– Зачем мне твой муж, если у меня есть свой, – говорит скорее чтобы не создавать неловкую паузу. Когда люди пытаются оправдаться, это значит, они чувствуют себя виноватыми или, наоборот, несправедливо оболганными.
– Но не такой богатый и не такой эффектный, – точно таким же тоном отвечаю ей. – Не стесняйся, можешь сказать, что я просто грею для тебя местечко.
Уверена, именно это она бы и сказала, но в эту минуту к нам заходит Олег собственной персоной. Становится сзади меня и, когда кладет обе ладони мне на плечи, я все равно невольно вздрагиваю. На этот раз в его жесте нет ни намека на садистское желание причинить боль, но мое тело уже знает, как легко он переходит от одного к другому.
– Не помешал девичьим посиделкам? – спрашивает он и тянется ко мне открытым ртом, когда я, чтобы занять руки, хватаю пирожное.
Осторожно, самыми кончиками пальцев, впихиваю его ему в рот и быстро одергиваю руку. Марина пристально за нами наблюдает, разве что не облизываясь от зависти. Так и подмывает сказать ей, что пусть забирает его ко всем чертям, заодно и узнает, что такое «настоящая любовь». Но я должна доиграть до конца.
– Марина как раз рассказывала, как любит своего мужа, – говорю максимально елейным тоном, на который вообще способна. – У них с Алексеем просто идеальные отношения. Даже спустя столько лет.
Олег лениво посмеивается, как будто из всех нас только ему на самом деле известны все подводные камни семейных течений его приятелей. Возможно, Марина уже на что-то намекала? У нее было достаточно времени в мое отсутствие, чтобы попытаться повыгоднее себя презентовать – и тогда реакция Олега абсолютно логична. А, может, они уже успели «подружиться жидкостями»?
Я так резко дергаюсь, что все-таки опрокидываю чашку – и чай разливается по столу, капая с края тонким ручейком.
– Мне что-то… не хорошо, – закрываю рот ладонью, ругая себя за то, что так до конца и не научилась держать себя в руках и контролировать реакции тела.
– Еще бы, – Олег удерживает меня на месте, стальными клещами вдавливая пальцы в плечо.
Господи, если не отпустит – меня стошнит прямо на стол.
– Этой гадостью запросто отравиться, – ворчит он, нервно отодвигая тарелку подальше, почти что под нос к оторопевшей Марине.
– Они абсолютно свежие, – без особой уверенности оправдывается она. – Я тоже ела и все нормально.
Я не могу видеть выражения лица Олега, потому что он все еще стоит у меня за плечом, но, глядя на Марину, можно догадаться, что он явно беззвучно посылает ее куда подальше вместе со всеми угощениями.
И, к огромному моему облегчению, наконец, сам ведет в туалет.
Сидит рядом на корточках все время, пока меня выкручивает наизнанку тем немногим, что мне каким-то чудом удалось задержать в желудке за эти несколько дней. Правда, когда я отрываюсь от унитаза и иду к умывальнику, чтобы сполоснуть лицо, в зеркальном отражении на лице моего мужа написано полное отвращение. Он даже на мои ноги не смотрит с таким презрением, с каким прямо сейчас наблюдает за моим жалким положением.
– Тебе нужно в больницу. – Олег поднимается и протягивает мне сдернутое со стопки полотенце.
Хорошо, что можно спрятать в нем весь ужас, который в эту минуту точно написан у меня на лице. По коже как будто прокатываются невидимые железные шарики, парализуя мышцы короткими ударами тока.
– Я уже в порядке, – стараюсь, чтобы голос звучал максимально спокойно. – Просто… ты же знаешь мои отношения со сладким. Не нужно было их есть, но Марина очень настаивала. Зачем-то соврала, что готовила сама.
Олег презрительно дергает уголком рта. Для него подобные ее выходки точно не в новинку. Что между ними было, пока я пыталась жить нормальной жизнью? Как далеко зашло? Можно ли мне попытаться каким-то образом убедить ее забрать себе это чудовище в обмен на помощь мне?
Я сразу выбрасываю эти мысли в мусорную корзину. Никто, абсолютно никто из круга Олега не может быть на моей стороне, потому что они все примерно такие же ненормальные и испорченные деньгами монстры, как и он сам. Просто кто-то не такой явный. Хотя… Вряд ли мы с Олегом производит впечатление пары «Палач и Жертва», так же могут жить и остальные его приятели.
– Уверена? – Олег подходит, щупает мой абсолютно холодный лоб. – Ты выглядишь очень бледной.
– Все нормально. – Осторожно и настойчиво отодвигаюсь из-под его руки. Нельзя забывать о естественности, нельзя быть слишком хорошей, нельзя быть слишком такой, как он хочет. – Но, если ты не против, я бы хотел вечером вернуться домой.
Он бросает взгляд на часы, озвучивая время – почти семь.
– Не заметила, как солнце село. Тогда, наверное, утром?
– Мы выезжаем завтра в восемнадцать ноль-ноль, – отчеканивает он. – Ни часом раньше. Если только ты не передумала ехать в больницу.
Тоже, чтобы я не забывала, что на самом деле он никакой не любящий и заботливый муж, а просто озабоченный тюремщик. И это даже мне на руку.
– Я не передумала, – так же холодно отвечаю я. – Можно мне сейчас подняться наверх и переодеться?
Олег молча выходит из дверного проема, как бы намекая, что путь свободен. Но когда я, буквально сжимаясь вдвое, протискиваюсь мимо него, резко выставляет вперед руку, как шлагбаумом загораживая выход.
Я упираюсь взглядом ему в грудь.
Только бы ему не пришло в голову именно сегодня и именно сейчас…
– Ты точно в порядке, девочка? – Рыком задирает мое лицо к себе, никак не реагируя на то, что от слишком резкого движения моя шея беспомощно хрустит. – Ничего не хочешь мне сказать?
Он что-то заподозрил.
Наверное, выгляжу смешно, когда пытаюсь посильнее вытаращить глаза, лишь бы только не зажмуриваться – еще одна выдающая меня с головой привычка, которую нужно выкорчевывать.
Олег пристально изучает выражение моего лица.
Щурится.
– Что ты хочешь услышать? – Удивительно, но я достигла того пика, после которого уже могу владеть собой. Просто вдруг поняла, что, если не сделаю этого – растущая внутри меня маленькая жизнь будет в опасности, и винить в этом будет некого. – Что жена твоего друга откровенно пускает на тебя слюни, подкармливая меня испорченными пирожными? Вижу, для тебя ее намерения ни разу не новость.
– А ты ревнуешь.
Он так доволен собой, что я внезапно понимаю – вся эта поездка была именно для вот этого, чтобы ткнуть меня носом во все то дерьмо, которое он творил, пока я была на свободе. Правда думает, что это должно меня задевать?
Вовремя останавливаю себя от желания выплюнуть в его довольную рожу все свое безразличие.
Вместо этого кое-как изображаю злость.
Пусть думает, что мне действительно не все равно, в кого, как и когда он совал свой член, ведь именно этого он и хочет. Может быть, осознание того, что он может причинять мне моральные страдания, удержат его от физических?
Даже страшно представить, что будет с ребенком, если Олег однажды озвереет и пустит в ход кулаки и ремень и сделает все то, о чем мне так воодушевленно рассказала Рита.
– Я не трахал ее, – милостиво сознается Олег и, врубив «славного парня», поглаживает меня по щеке тыльной стороной ладони. – Хотя она очень выпрашивала. И зад выставляла как течная сука.
– Сделай одолжение – избавь меня от подробностей, – огрызаюсь я.
И с облечением сбегаю наверх, придумывая новый план поведения.
Глава тридцать третья: Меркурий
Глава тридцать третья: Меркурий
Каждую ночь мне снятся вязкие тяжелые сны, после которых просыпаюсь с ощущением, что долго-долго куда-то шел, к чему-то стремился, но добраться так и не смог. И это пиздец, как погано, потому что я до сих пор остаюсь с коровьей лепешкой в голове вместо мозга. Ну, то есть я вполне себе соображаю, решая самые насущные дела, но хоть убей не могу вспомнить, что и кто меня ждет там, откуда я приехал. Я не очень-то помню, откуда я приехал. Судя по обгорелому пропуску журналиста и остатков билет на пароход, что мне выдали, как невероятное чудо после того взрыва, под который я попал, у меня должно бы сложиться впечатление, что приехал я из Ирландии.
Охренеть! Только почему я себя даже близко ирландцем не чувствую?
И почему имя Аерин О’Нил кажется мне полнейшей хренью?
Момент самого взрыва и предшествующих ему событий я так же не помню. Но это, в целом, ожидаемо. Мою голову изрядно перемесило – так, что даже пришлось делать трепанацию черепа. Хрен знает, как они умудрились провести ее чуть ли не на коленке, ни имея в распоряжении ни нормального оборудования, ни инструментов. Но смогли. После чего я отправился в кому, где и пробыл семь сраных недель.
– You will remember everything, – с уверенной улыбкой говорит мой лечащий врач. – Take your time.
А я каждое утро тупо сижу и пытаюсь выудить из раздробленной памяти хотя бы часть того, что видел во все. Потому что видел там что-то очень важное. Или кого-то. Но все, что удается достать – звуки выстрелов и какие-то крики.
За относительное благо долгого бессознательного состояния можно посчитать то, что к моменту выхода из комы мое тело физически полностью восстановилось. В смысле многочисленных переломов и рассечений после взрыва. То есть у меня нет необходимости шастать в гипсе. Правда, особенно шастать не получается и без гипса, потому что чтобы просто встать, мне сначала надо несколько минут посидеть, в противном случае редкий перепад давления или чего-то там еще напрочь сносит мне крышу, отчего пару раз я уже грохался мордой вниз.
Но все же с каждым днем я чувствую себя лучше и лучше. Чуть меньше отдыха, чуть меньше подготовки, чтобы встать, чуть больше пройтись, чуть больше нагрузки. Я точно знаю, что прежде мое тело любило нагрузку, что руки-спички – это вообще не мое состояние, что в быстром темпе пробежать несколько километров – это абсолютно нормально и не напряжно. И потихоньку-понемногу тело начинает оживать. Правда, со скудным больничным питанием рассчитывать на вменяемый прилив сил не приходится от слова «вообще».
Кстати, врач уже ненавязчиво предлагал дополнительные услуги за плату. Не отдельную палату, само собой, но усиленное питание и чуть более внимательный уход, хрен знает, что он под этим понимает. И я бы с радость, только денег у меня нет. Была кое-какая наличность, но по словам все того же врача вся она ушла на мою операцию. И даже не хватило.
Я понятия не имею, сколько у меня с собой было. Но хорошо, что было. В противном случае вряд ли бы я до сих пор коптил это небо. Очень жаркое и душное небо, надо сказать, непривычное для меня, но, в то же время, я точно вполне адоптирован к этому климату.
Самым разумным было бы обратиться в посольство собственной страны, но я медлю и сам не могу объяснить для себя причину этого промедления. С одной стороны, тогда бы появилась возможность перевестись в более серьезную больницу, если здесь такая вообще имеется. С другой стороны, пока что я вообще не транспортабельный, как бы ни не хотелось это признавать. Да, я пытаюсь ходить – и у меня уже получается сделать это, не облокачиваясь о стену, но сколько-нибудь резкое движение головой – и тут же сраное головокружение и тошнота.
Один раз уговорил доктора вызвать мне местное такси и свозить на место взрыва. Подумал, что там смогу что-то вспомнить. Не сразу, но уговорить удалось, примерно через неделю после того, как пришел в себя. К тому времени хотя бы мог самостоятельно держаться на ногах. И что же? Такси не проехало и сотни метров, как меня вывернуло в окно. Хорошо, то было раскрыто. А после я сидел мокрый и липкий из-за пробившего меня холодного пота. Медицинская сестра, что доктор отрядил присматривать за мной, наотрез отказалась продолжать дорогу – так и развернулись, приехали обратно.
Но дело все равно не столько в собственном хреновом состоянии, дело в опасении. В конце концов, в представительство можно просто позвонить. Не знаю, откуда во мне это странное чувство недоверия к окружающим, но оно столь отчетливо и так сильно довлеет надо мной, что рискую довериться ему.
Несколько раз за окном, в глубине города, слышал звуки перестрелок. И абсолютно четко понимал, что для меня эти звуки – норма. А что еще интереснее – я знаю, как далеко происходит разборка, сколько стволов принимает в ней участие, а также наименование и калибры стволов.
То есть в моей голове есть четкая информация об оружии, но нет ничего о моем прошлом и моих родных.
Родных…
Попытка заглянуть в эту сторону своих воспоминаний всегда заканчивается острой болью в висках. Меня точно парой длинных гвоздей насквозь пробивает.
Но там точно что-то есть. Вернее, кто-то.
Сегодня у нас в больнице самый настоящий киносеанс. В специально отведенной комнате на притащенных с собой табуретах собрались и косые, и глухие, и слепые, и даже несколько, как мне кажется, заглянули из самого морга. Ну, а действительно, когда еще доведется поглядеть настоящую фильму? И – да, я действительно немного иронизирую, потому что фильм такого лохматого года, что снят на чёрно-белую пленку. Но хоть показывают его не с бабины, а с обычной VHS кассеты.
У меня нет ни малейшего желания смотреть какие бы то ни было фильмы, даже если они вышли только вчера. Но и в палате тоже не сижу. У меня каждодневная вечерняя прогулка. Так как никакого парка вокруг больницы нет и в помине, здание тупо воткнуто посреди города, гуляю я по тротуару за стенами и, с недавних пор, по лестничным пролетам, что тяжелее в первую очередь для головы.
– Добрый вечер…
Оборачиваюсь на тонкий женский голос и внимательно осматриваю его обладательницу – хрупкая, невысокая, с усталым лицом, но улыбающимися глазами. Возраст медсестры оценить сложно, ей с равным успехом может быть и двадцать, и тридцать. Но главное – она белая и говорит на том языке, который я в своей собственной голове считаю родным.
– Добрый, – с трудом разлепляю пересохшие губы. – Ваш голос. Я его знаю…
Казалось бы – прошел всего два круга по больнице, а уже весь взмок. Но хоть ноги не дрожат, как в первый раз.
Но ее голос я действительно уже слышал. Только где и когда?
– Я застала вас, когда вы очнулись.
– Точно. Вы спрашивали, помню ли я свое имя.
– Да. Как ваши дела?
– Гуляю, – позволяю себе улыбнуться. – Все хорошо, спасибо. Еще немного – и выпишусь.
Разумеется, это и близко не так.
– Подождите, – я чуть понижаю голос и подхожу к медсестре ближе.
Она смотрит на меня снизу вверх. Очень открытое и чистое лицо. Я бы сказал – светлое. Разумеется, на ней ни грамма косметики. Да и не красавица. но не обычная, не серая мышь в общей массе. Странная, возможно, немного даже не от мира сего, в хорошем смысле этого слова.
– Весь персонал в больнице разговаривает на английском. Но я помню ваши слова, вы не говорили на нем.
– Мне показалось, так вам будет легче вернуться, – пожимает плечами. – Что-то не так?
Немного медлю. Мое недоверие снова поднимает голову, но сейчас оно вовсе не столь агрессивно, как раньше. Наблюдает, но не атакует.
– Я ничего не помню о своем доме, о своих родных. До сих пор. Полная пустота. У меня есть удостоверение журналиста, но оно…
– Не ваше? – спокойно и непринужденно.
– Не знаю. Возможно. Вам что-то известно обо мне?
– Откуда бы? – медсестра бросает взгляд сначала в одну сторону, потом в другую, а потом молча кивает в процедурную.
Оба проходим туда и занавешиваем дверной проход, двери тут нет.
Из соседней комнаты доносятся звуки старого фильма.
Медсестра указывает мне на стул, сама берет стойку для капельницы и ставит рядом со мной.
– На всякий случай, если кто войдет, – улыбается как бы извиняясь.
Киваю в знак понимания. Вот что значит мозги совсем в другую сторону работают, даже не подумал, как это наше затворничество может выглядеть со стороны если вдруг кто-то войдет.
– Не уверена, что смогу вам помочь, – говорит она, присаживаясь на край стола. – Как понимаете, сама я на месте взрыва не была. Просто у меня есть знакомые. Ну, знаете, когда ты находишься в чужой стране, волей-неволей начинаешь ценить общество соотечественников.
Киваю, хотя ни хрена не знаю.
– Так вот, я слышала, что о том взрыве говори в нашем представительстве. Они там были. Так обычно бывает, когда случается что-то из ряда вон выходящее, когда есть пострадавшие. Люди собираются, чтобы понять, нет ли среди пострадавших своих.
Она почему-то отворачивается и замолкает.
И у меня очень-очень нехорошее предчувствие от этого молчания.
– Вы почти умерли, – наконец, продолжает. – По сути, у вас была клиническая смерть. Наверное, с места взрыва вас везли в морг, не к нам.
– В морг, значит, в морг… – вылавливаю из памяти не к месту пришедшие слова.
– Но в дороге у вас появился пульс. Удивительно, но изредка такое бывает. Признаться, мало кто думал, что вы выживете. А если и выживете, то…
– Не стану ли овощем?
– Да.
– Они что-то еще говорили?
– У вас был телефон. Его нашли позже, когда вас уже увезли. Еще работающий. Ну, поэтому я и подумала, что язык в нем и ваш родной язык – они одинаковые. Сама не видела его, конечно, но мне рассказывали. Сразу скажу, понятия не имею, где он сейчас. Но, честно говоря, не думаю, что его еще можно вернуть. Два месяца прошло.
Телефон – это же писец какая кладезь информации.
– Мне нужно поговорить с теми, кто нашел мой телефон, – резко поднимаюсь на ноги и тут же хватаюсь за стойку, так как треклятая голова сразу идет кругом.
Медсестра сразу же подскакивает ко мне и подставляет плечо, помогая не грохнуться на пол.
Снова сажусь на стул.
Твою мать! Когда вся эта хрень прекратится?
– Я узнаю, но ничего не обещаю. Почти все уехали. За последние два месяца многое случилось – у нас даже небольшая война была. Да и сейчас все еще нет порядка. Да вы, наверное, слышали стрельбу.
– Слышал.
Надежда, что было подняла голову, снова утонула в сточной канаве.
– Не расстраивайтесь, может, что-то еще узнаем, – в ее голосе мне чудится настоящее сочувствие. – А почему вы не смотрите фильм? Не любите фантастику?
– А там фантастика? Я, честно говоря, не понял. Что-то старое, черно-белое, да и качество так себе.
– Что же вы так, напрасно. Это, своего рода, классика. Без таких фильмов не было бы современных Мстителей.
– Так себе потеря, – морщусь я. – Ладно, как называется это ваша классика?
У меня абсолютно пусто в голове – и разговор я поддерживаю на чистом автомате. Мне реально насрать на всю эту классику, просто не хочется обижать медсестру хамским поведением.
– «Королева космоса». Не смотрели?
– Даже не слышал.
– Ну как же? Три американских космонавта отправляются в первый полет к Венере. Но при приближении к планете…
Я дергаюсь так сильно, что рукой задеваю и сбиваю стойку для капельницы – и та с грохотом падает на пол. Но мне плевать на грохот, плевать на то, что нас могут услышать.
Венера…
Вера.
Планетка.
Это даже не ушат ледяной воды – это лед мне в вены.
Воспоминания обрушиваются на меня, точно бесконечный поток дождя, где каждая капля – образ из прошлого. Меня распирает и разрывает изнутри. Голова снова кружится, все вокруг кружится, я едва различаю далекие обеспокоенные слова медсестры. Чувствую, как дрожат руки, как пытаюсь встать на ватных ногах, но не могу.
Я все вспомнил.
Я, сука, все вспомнил.
Два сраных месяца!
Я должен позвонить ей! Немедленно. Должен сказать, что все еще жив. Даже подумать страшно, что Вера может думать.
Сука, а ведь мне реально страшно.
Два месяца!
И теперь я знаю, куда еще звонить, к кому обратиться здесь, на месте. У меня будут деньги. У меня будет билет обратно.
