Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 47 страниц)
Глава шестьдесят шестая: Юпитер
Глава шестьдесят шестая: Юпитер
– Я говорил, блять, что не буду терпеть твои заёбы!
Мой кулак «прилетает» куда-то в область ее носа, хотя уже без характерного хруста. Лицо мартышки так густо залито кровью, что отличить ее перед от затылка я могу только по волосам. Часть из них валяется на полу сбитыми колтунами вокруг ее скорченного на полу тела.
– Я предупреждал тебя, тварь!
Она тихо стонет от пинка ногой куда-то под ребра, и заходится кашлем, разбрызгивая вокруг красную вязкую слюну.
– Пожалуйста, – слышу ее сиплое дыхание, – Олег, прошу тебя… мне больно…
– Очень хорошо, что тебе больно! – Я заношу кулак для очередной порции «воспитательных нравоучений», но меня останавливает брезгливость – манжеты рубашки и край галстука безнадежно испачканы кровью.
Все это я снимаю, сворачиваю в кулек, бросаю в раковину.
Оглядываюсь в поисках хотя бы чего-то горючего, но взгляд задерживается только на стопке глянцевых журналов. Вырываю страницы, бросаю в раковину, поджигаю и включаю вытяжку на полную мощность. Пока все это медленно горит, распуская вокруг серые и плотные клубы дыма, нахожу в нычке этой суки пачку сигарет и бутылку текилы, а когда прохожу мимо, чтобы устроиться на диванчике, пинаю мартышку еще раз.
Стонет. Ок, значит, не сдохла.
Эти твари на удивление живучие.
Пока я курю и прямо из бутылки заливаю в себя мексиканское крепкое пойло, Виктория отползает к столу. Кое как, скользкими от крови руками, хватается за ножку, подтягивает себя, чтобы сесть, но подняться на ноги точно не в состоянии, хотя пару раз безуспешно пытается.
– Я не разрешал тебе так много лишних телодвижений, – предупреждаю ее взгляд в сторону основного пространства студии, в которой она живет. Туда, где выход. – Реально думаешь, что сможешь сбежать? У тебя, сука, совсем крыша протухла?
– Мне плохо, – стонет она, и снова выхаркивает кровавый сгусток. – Мне нужно в больницу. Ты… кажется, у меня сломаны ребра.
– Если не сдохла до сих пор, значит, обойдешься своими силами.
Она опускает голову, и я вдруг отчетливо замечаю седые волосы во всей этой крашей хуйне у нее на голове, которую она почему-то считает классной прической. Наверняка еще и сделала в крутом салоне за хуеву тучу денег. Моих, блять, денег, из моего кармана, которые я вливал в эту помойку с единственным условием – выполнять свою работу, исправно и в срок. В нашем договоре точно не было пункта о том, что она имеет право на собственное мнение, отказаться и, тем более, залететь от какого-то малолетнего пидара.
– Скажи, сука, – сую в рот новую сигарету, чиркаю зажигалкой и глотаю непривычно острый дым. Курево с текилой – херовая смесь, но от нее меня хотя бы слегка отпускает. По крайней мере, убить старую потаскуху уже не хочется, хотя я был как никогда близко к этому. – Твой петушок в курсе, каким способом ты зарабатываешь деньги, на которые его содержишь?
– Не надо, – всхлипывает она.
Надо же, только что была почти присмерти, а теперь даже активно переставляет конечности, когда снова, через всю кухню, ползет ко мне на коленях, как и положено послушной побитой суке. Я брезгливо отпихиваю ее попытки вцепиться мне в ногу, но мартышка все равно хватается за штанину и висит на мне, как бы я не пытался ее стряхнуть.
– Олег, пожалуйста… Не надо… умоляю… пожалуйста… я все сделаю… я буду хорошей… только не…
Я хватаю ее за волосы на макушке и отшвыриваю на спину, потому что по ее милости на моих штанах от нового костюма теперь красные отпечатки пятерней. Сука, у меня же здесь нет ни одного костюма, блять, чтобы переодеться, только рубашка.
– Думаешь, я не в курсе, с кем ты ебешься у меня за спиной? – Иду до мойки и выливаю порцию текилы в догорающую кучу, чтобы поскорее закончить процесс. Пламя вспыхивает с новой силой, и скоро от моей дорогой рубашки из парижского бутика остается только рвань с наполовину оплавленными пуговицами. – Я все про тебя знаю, блять подзаборная. Сука, за мои деньги ты прикормила ссыкливого губастого альфонса!
Я запомнил номер машины, на котором мартышка тогда подкатила на встречу. Запомнил и дал задание пробить, чья тачка. Узнал имя, фамилию, паспортные данные, прописку. Ну а дальше уже было дело техники: оказалось, мамкин тюлень выгреб в наш большой город из зачуханой провинции, сначала потаскался по приличным конторам, пытаясь найти работу, но отовсюду с треском вылетал за прогулы и проебы в своих обязанностях. Потом подался фитнес-тренером, параллельно танцуя в стриптизе, и уже там прохавал правду жизни – зачем за копейки гнуть спину в офисе, если можно найти старую кобылу и трахать ее за разные ништяки? Ну а смазливая рожа тут оказалась только в помощь.
– Я все сделаю, – Виктория снова подползает ко мне, но на этот раз я пинаю ее ногой в плечо до того, как успевает протянуть ко мне руки.
– Ты себя в зеркало видела, шмара конченая? Что ты сделаешь, блять?
Чтобы запить брезгливость, делаю большой глоток из бутылки, а остальное выливаю на мартышку, не без удовольствия глядя на то, как она корчится, когда спирт попадает на расквашенную физиономию.
– Я же все делала, что ты хотел, – воет мартышка, как только немного приходит в чувство. По крайней мере уже не тянет ко мне свои клешни. – Всегда. Трахалась с теми, на кого ты показывал пальцем. Шпионила. Вынюхивала, что тебе было нужно.
– Не припоминаю, чтобы просил тебя залететь от ссыкливого блядуна.
– Я же… – Она всхлипывает.
– Что? Сделала аборт? – С трудом подавляю желание пнуть ее снова. – А я тебя просил? Я говорил: «Виктория, вырежи из себя это дерьмо?»
Ни о чем таком я даже близко не обмолвился. Просто в ее очередной осмотр у Абрамова вскрылось, что в мою ручную шлюху какой-то ушлепок умудрился отложить свою икру. Не успела она выйти из кабинета – а я уже знал об этом. Нарочно ни слова не сказал, прикидывая, каким будет ее следующий шаг. Через два дня она записалась на аборт. Вчера его сделала. А сегодня я приехал узнать, как продвигаются дела с Леонидом, который должен был жрать с ее рук еще неделю назад.
Дела не продвигались вообще никак, потому за своей личной трагедией мартышка тупо забила на работу, которую обязалась выполнить.
Меня эта новость ни хрена не порадовала, особенно после того, как дилетанты из «Харона» сказали, что слились и Сабуров в курсе о слежке. Я знал, что рано или поздно это случится, но рассчитывал, кто к тому времени, как это случится, у меня на руках будет компромат на Сабурова, который я солью его конкурентам и на какое-то время обеспечу ему такие проблемы, что он даже думать забудет в сторону моей суки-жены.
«Благодаря» мартышке, план слился даже не начавшись.
– Ты бы все равно не разрешил мне оставить ребенка, – тухло говорит Виктория. Она все-таки садиться, хотя ее руки постоянно скользят в лужах собственной крови и мочи.
Фу, блять.
Я брезгливо вытираю туфли об края ее халата
– Да мне насрать на тебя и твоего наёбыша, – говорю совершенно искренне.
Она еле заметно качает головой, как будто мне нужно ее согласие с очевидным фактом.
– Просто ты, сука, слишком любишь деньги. Ты зависима от красивой жизни. Ты торчок, блять: уже не можешь остановиться, хочешь больше и лучше. А выблядок в твоем брюхе означал бы автоматический отказ от моего кошелька. И как следствие – пришлось бы рассказывать своему молодому петушаре, что на самом деле ты никакая не бизнес-вумен, а самая обычная блядь. Только в дорогих шмотках.
Она всхлипывает, часто дергает плечами, как будто сидит на оголенном проводе.
Наверное думает, что так меня можно разжалобить.
– Ты сделала аборт не ради меня, Виктория. Ты сделала его ради себя, чтобы и дальше тянуть из меня деньги, жить красивой жизнью и корчить из себя мамаситу для молодого любовника. И, знаешь, мне было реально по хуй, будешь ты с кем-то трахаться на стороне или нет – меня твоя раздолбанная пизда вообще никаким боком не интересует. Помнишь, я сказал, что главное – вовремя и качественно выполненная работа? Если после того, как твои дырки отрабатают с кем нужно и как нужно, у тебя есть желание подставлять их еще кому-то – да ради бога! Но ты же, блять, начала корчить из себя целку!
– Я все сделаю, – как болванчик, повторяет сука. – Олег, я правда все сделаю. Только, пожалуйста…
– Я уже давал тебе предпоследний шанс, – обрубаю ее невнятной блеяние. – И последний тоже. Помнишь наш последний разговор?
– Мне нужна пара дней…
– Пара дней, чтобы нагнуть мужика, который в курсе, что его собираются нагнуть? Ты, блять, совсем мозги пропила?!
Я снова и снова опускаю кулаки на ее скорченную тушу, потому что это единственная компенсация за слитые в эту помойку бабки. Мартышка и близко не отработала даже половину того, что должна была, так что отпиздить ее напоследок – единственная возможность получить со шмары хоть что-то.
Когда злость немного притупляется, Виктория валяется на полу и уже почти не шевелится. Пинаю ее носком туфля, убеждаюсь, что она не притворяется и все-таки звоню Абрамову. Прошу прислать машину с сообразительными и молчаливыми сотрудниками, потому что у меня тут «тяжелый случай разборок между любовниками». Когда приедут врачи, я расскажу им, что приехал как раз в разгар драки, проявил героизм и вступился за беспомощную женщину. Я вообще собирался спустить ублюдка вниз башкой с балкона, но пока оказывал Виктории первую помощь, трус сбежал.
– Кстати, – я закуриваю уже третью по счету сигарету и медленно, с послевкусием некоторого удовлетворения, медленно вдыхаю и выдыхаю дым. – Я встречался с твоим хомячком.
Виктория слабо стонет.
Надеюсь, эта вишенка на торте на всю жизнь научит ее не ссать в колодец, из которого пьешь.
– Никогда не понимал женскую логику, – позволяю себе немного порассуждать. – Я ввел тебя в мир большого бабла, мартышка, сделал из тебя человека, насколько это вообще возможно в твоем тяжелом случае. Ты могла выбрать нормального мужика, при бабках, при статусе. Запросто вообще заарканить какого-то старого барана и жить припеваючи, изредка надрачивая его немощный хер. А потом, когда бы он сдох, стать хозяйкой нормального наследства. Но вместо этого ты подумала дыркой, а не головой, и выбрала потрахаться, вместо стабильного хлеба с маслом. А знаешь, почему ты так сделала?
Сигарета становится такой горькой, что я избавляюсь от нее, щелчком запуская в мартышку. Окурок попадает на ее точащую голую ногу, но она даже не шевелится.
– Потому что ты тупая – это раз. И потому что планировала и дальше цедить из меня деньги – это два. Кормить меня завтраками, придумывая тупые отмазки про то, что ты не можешь, не успеваешь, не знаешь как и прочую хуергу, которую я слышу от тебя последние месяцы. Но на этот раз все. Лавочка закрылась. В этом городе на каждом шагу полно более красивых, молодых и способных оценить все, что для них делают.
Я вспоминаю, как подождал ее петуха возле фитнес-клуба, где он ее и снял. Подозвал, показал ему пару фоток мартышки, которые сделал на телефон, когда она мне отсасывала, обрисовал картину и предельно доходчиво втолковал в его башку, что на самом деле она просто моя ручная блядь, и бабло, которое он из нее сосет – он, фактически, сосет у меня. Пацанчик оказался тем еще жуком и слился сразу, как я предложил избавить наши «сексуальные отношения» от посредников в виде одной старой блядины. Хотя, бля, на минуту он точно задумался о такой возможности: я слишком хорошо знаю этот сорт дерьма: типа, нет-нет, но если нормальный ценник – то можно.
Не без удовольствия и чтобы как-то развлечь себя, пока жду врачей, пересказываю наш разговор в максимальных подробностях. После фразы о том, что пацан даже не пытался за нее вступиться, мартышка начинает скулить.
– Когда-нибудь ты еще скажешь мне спасибо. – Откидываюсь на спинку дивана. – Считай, я избавил тебя от участи стать панельной шлюхой, чтобы оплачивать капризы своего ссыкуна. Теперь эта пиявка будет тянуть деньги из кого-то другого. Поверь. Если бы ты обрадовала его новостью о залете – он испарился бы еще быстрее.
Врачи приезжают через пятнадцать минут. Я держусь неподалеку, контролируя процесс, но в большей степени чтобы следить за мартышкой. Пока врачи ставят ей капельницы и проводят осмотр, она приходит в себя и даже кое-как шевелит языком, отвечая на вопросы осматривающей ее врача. Пару раз, когда речь заходит о «мерзавце», который такое с ней сделал и необходимости написать заявление в полицию, наши с Викторией взгляды пересекаются. «Только попробуй открыть рот», – мысленно говорю ей и она качает головой в ответ на настойчивые попытки врачиха наказать обидчика.
– Ей нужно в больницу, – говорит тетка в белом халате, пока медсестра ставит мартышке капельницу, – сделать полное обследование. Я подозреваю переломы ребер и меня беспокоит ее запястье.
– А меня беспокоит ее безопасность, – сразу отбрасываю эту идею. – И пока ее сумасшедший мудак гуляет на свободе, в безопасности Виктория может быть только здесь.
– Но ведь здесь он ее избил. – Врачиха осматривает следы крови на полу и ее лицо искажает гримаса ужаса.
– Я оставлю здесь пару человек охраны. А вы, чем спорить, лучше езжайте в больницу и привезите сюда все необходимое. Что нужно. Я, блять, за это плачу, в конце концов!
Грымза бросает на меня недоверчивые взгляды, но ей хватает ума не спорить.
Через пару часов, когда врачи возвращаются, а клининг занимается приведением квартиры в порядок, я выбираю минуту, когда рядом с мартышкой никого нет. Присаживаюсь рядом с ее головой и даже изображаю заботу, гладя ее по волосам, в которых есть заметные проплешины. Пока на нас никто не смотрит, на мгновение сжимаю ее патлы в пятерне и шепчу в самое ухо:
– Только попробуй наябедничать, сука, и сегодняшняя порка покажется тебе просто детским лепетом по сравнению с тем, что тебе ждет. И скажи спасибо, что на тебя навешали гипс – только благодаря этому я не вышвырну тебя на улицу прямо сейчас. Цени мою доброту, блядина, потому что очень скоро ты будешь жрать собственное дерьмо и вспоминать эти дни так, будто провела их у бога за пазухой.
На сегодня у меня осталось последнее важное мероприятие – встретить Нику в аэропорту.
Глава шестьдесят седьмая: Венера
Глава шестьдесят седьмая: Венера
– Я хочу, чтобы ты вернулась в Норвегию, – говорит за завтраком Олег на следующий день после моего возвращения. – Здешний климат плохо влияет на твой внешний вид и здоровье.
Я с трудом возвращаю чашку на блюдце, стараясь, чтобы меня не выдала дрожащая рука и бряцание по блюдцу. Тон Олега максимально жесткий и холодный. Он даже не утруждается своим излюбленным занятием – ролью любящего мужа. Просто отдает приказы, как будто мы вернулись в те времена, когда я должна была изо всех сил корчить послушную дрессированную собачонку.
От такой со вчерашнего дня. Забрал меня из аэропорта и кроме стандартных вопросов о поездке и отдыха, не проронил ни слова. Мои ответы его интересовали еще меньше. Заказал на дом ужин, без аппетита поковырялся в тарелке и в десять часов вечера начал собираться. Сказал, что ему срочно нужно в офис. Сказал так небрежно, как будто хотел подчеркнуть, насколько ему плевать, что я сразу почувствую его топорную ложь. Ровно тем же тоном он мог сказать правду – что едет к очередной любовнице, или на ее поиски, если по какой-то непонятной причине это место вакантно.
Я долго лежала в постели, пытаясь понять, что успело произойти за эту неделю, но пришла к выводу, что причина та же, что и раньше, та, по которой он так скоропалительно отправил меня в ссылку. Наверное, планировал устранить ее за это время, но что-то пошло не по плану, раз теперь меня нужно ликвидировать на гораздо более длительный срок.
– У меня контракт, ты же знаешь, – говорю спокойно и сдержано, в чем-то даже подражая его деловому тону. – Если я разорву его в одностороннем порядке, это ляжет огромным пятном на мою репутацию.
– Придумай что-нибудь, – отмахивается он. – Ты же умеешь сочинять разные небылицы. И умеешь обводить вокруг пальца, если очень постараешься.
– Единственная уважительная и адекватная причина, по которой я могу разорвать контракт – серьезная травма, которая не даст мне выйти на сцену, или окончательная инвалидность. Или смерть.
Он поднимет голову и смотрит на меня так, будто всерьез рассматривает и такой вариант.
Хорошо, что я давно привыкла к этому взгляду и спокойно, не моргая, жду, пока Олегу надоесть меня гипнотизировать.
Ни слова не говоря, он достает телефон, набирает номер и через минуту я понимаю, что он разговаривает с руководителем труппы. Сначала они просто непринужденно болтают о разном, пока я, делая вид, что меня абсолютно не интересует разговор открываю гранатовый конфитюр и медленно намазываю его на половинку еще теплого круасана. Олег переходит на тему моего здоровья, сетует, что у меня начались ужасные боли в суставах и прежняя восстановительная терапия, и обезболивающие, уже не приносят мне облегчения. Я вкладываю круасан ему в ладонь, пододвигаю чашку с кофе, а сама усаживаюсь на диванчик под теплый плед. Прячу взгляд в журнал.
Но все равно ловлю каждое слово.
Видимо решив, что ситуация достаточно нагнетена, Олег переходит к главной причине звонка – интересуется, когда заканчивается мой контракт, потому что в ближайшее время он не видит возможным его продление. А раз на кону стоит здоровье его любимой жены, то он готов возместить любой ущерб из собственного кармана.
– Просто назовите имя балерины на замену Ники – и я сделаю так, что завтра она будет у вас на пороге.
Я перелистываю страницу туда и назад, и до крови прикусываю щеку изнутри.
Мой контракт заканчивается через три недели. Впереди неделя интенсивных репетиций, генеральный прогон – и новая постановка. Мне нужно «оттанцевать» четыре спектакля с самыми сложными элементами, некоторые из которых могут снова усадить меня в инвалидное кресло. На этот раз с концами.
Но я готова на такие риски, лишь бы увидеть, что эта мерзкая бессердечная тварь наказана и страдает.
И еще хотя бы раз встретиться с Меркурием.
Эта неделя без него была ужасной. Я как будто не жила, а существовала в вакууме, в котором мне катастрофически не хватало кислорода, и не сошла с ума только потому, что отсчитывала дни до возвращения. В надежде снова с ним увидеться.
– Три недели, – нехотя повторяет Олег и я даже через толстый глянцевый журнал чувствую его тяжелый взгляд в мою сторону. – Даже не знаю, готов ли к таким рискам.
В балете, к счастью, не все продается и покупается. Уж точно не Прима, под которую подгоняли всю постановку и танец. Хореограф столько раз вносил изменения, чтобы все было максимально идеально именно в моем исполнении, делал упор именно на мои сильные стороны, что лучше вообще отменит спектакль, чем в авральные сроки перевернет все с ног на голову.
Готова поспорить, что на том конце связи Олегу почти дословно озвучивают ту же мысль – именно поэтому у него такое перекошенное лицо. Он всегда бесится, когда что-то идет не по его плану и не так, как ему хочется.
– Хорошо, – наконец, соглашается Олег, как будто речь идет о его ногах.
«Да что ты вообще знаешь о боли?» – мыслено выкрикиваю ему в лицо, но даже не отрываю взгляд от журнала, пока Олег сам не обращается ко мне по имени.
– Я не буду продлевать твой контракт, Ника. Три недели – и ни днем больше.
И как мне на все это реагировать? Попытаться оспорить его решение, чтобы он ничего не заподозрил в моем слишком странном смирении? Или его это только еще больше разозлит? Или не дергать тигра за усы и помалкивать?
– После этого мне будет тяжело снова вернуться на эту сцену, – говорю то, что должно заставить его задуматься. Он же хотел рядом известную балерину, Приму, которая будет достаточно яркой, чтобы оттенять его богоподобную личность.
– Плевать.
Олег поднимается, резко выхватывает журнал из моих рук и встряхивает, как будто рассчитывает, что оттуда выпадут какие-то мои секреты.
– Ты знаешь про Сабурова?
Ему это все-таки удается – застать меня врасплох.
Что он имеет ввиду, господи? Знаю ли я о том, как теперь живет Меркурий? В курсе о том, что он остепенился, женился и воспитывает сына? Или Олега интересует, общаемся ли мы, видимся, поддерживаем связь любым другим способом? Или, пока меня не было, с Меркурием снова что-то… случилось?
– Что такое? – Олег прищуриватся, а потом резко подается вперед, хватает меня за волосы и без предупреждения стаскивает на пол.
Его излюбленный прием – усыпить бдительность, подгадать момент, а потом обрушить на нее всю свою злость. Он часто так делал в первый год нашего примирения, практически в каждый свой приезд, а приезжал он обязательно раз в месяц. В последнее время делал это реже – наверное, нашел себе другую интересную девочку для битья, а я совершила ту же ошибку – позволила себе расслабиться и потерять бдительность.
Словно со стороны слышу глухой звук падения собственного тела. Боль мгновенно пронзает позвоночник, сначала в копчик, а потом, вместе с кровью, растекается под кожей. Хочу отползти в сторону, но Олег наступает ногой на мою руку чуть выше запястья и нарочно придавливает, пока я не закричу.
– Что такое, сука? – Его голос шелестит где-то над головой. – Чего ты испугалась?
Я что есть силы втягиваю губы в рот, прикусываю их зубами изнутри, чтобы больше не издавать ни звука и не ответить ни на единый упрек. В конце концов, когда не даешь ему то, что он хочет – наслаждение чужим унижением и страданиями – ему быстро надоедает.
Он давит сильнее. Я уже практически не чувствую ладонь, а только слабое покалывание в кончиках пальцев.
– Думаешь, я не видел, как ты скорчилась от одного его имени?!
Боль – это просто слабость нашего тела. Физиология, которая помогает выживать в критических ситуациях. Красная кнопка на приборной панели авто, предупреждающая о том, что нужно сменить масло или что бензин почти на нуле. Но сейчас боль мне только мешает, поэтому я просто ее «отключаю». Все это происходит не со мной. Это просто тело, я могу контролировать все, что с им происходит.
Олег рычит и бьет меня ногой в живот.
Скручиваюсь, как мокрица, но он пускает в ход кулаки.
Методично колотит сразу со всех сторон, добиваясь хоть какой-то отдачи, но единственные звуки, которые он слышит – собственное неудовлетворенное хрипение. Обычно, ему это быстро надоедает, но сегодня Олег просто сорвался с катушек.
Поэтому, когда его очередной тычок под ребра заставляет меня выплюнуть красный сгусток, перед глазами уже все плывет, и сознание медленно гаснет до крохотной едва заметной точки где-то там, которая похожа на маяк в шторм.
Сколько раз я хотела остановиться и больше не идти на этот свет. Выбрать тьму и остаться в ней навсегда, потому что эта тьма – мой лабиринт, и этому минотавру ни за что там меня не найти. Но тогда он найдет другую Греттель, посадит ее в свою душащую реальность и сломает еще одну жизнь.
Крохами угасающего сознания чувствую, как Олег начинает трясти меня за плечо. Сначала грубо, потом – нервно, переворачивая на спину, из-за чего моя голова беспомощно катается по полу как бракованный футбольный мяч.
– Ника? – В голосе монстра паника. – Хватит, блять, притворяться!
Я не чувствую ни рук, ни ног, только редкие глухие удары сердца, каждый из который толкает мою стынущую кровь по венам. Как будто только этому истерзанному комку мышц и есть дело до того, закончится моя жизнь сегодня или я протяну еще несколько недель или месяцев.
– Ника?!
Олег падает рядом на колени, хватает мое лицо, лезет в него своими мерзкими губами и начинает обцеловывать. Это словно расстрел в упор, пока ты еще жив: каждое прикосновение – боль, каждый выдох – страдания. И это пока единственное, чем я могу его помучить. Потому что, несмотря ни на что, это чудовище зависимо от моей жизни. Увы, он не сдохнет вслед за мной, иначе все мои проблемы были бы решены, но какое-то время, пока он думает, что может потерять меня навсегда, его больное эго корчится от боли.
Он поднимает меня на руки, укладывает на кухонный диван, снова целует и бормочет что-то о том, что это точно был последний раз, что он больше никогда…
Я не слушаю, потому что вряд ли это чудовище скажет что-то новое. Сейчас он готов пообещать что угодно, лишь бы любимая игрушечка еще какое-то время дергалась и доставляла ему радость своими мучениями. Однажды, так повторялось неделю – утром он избивал меня, вечером целовал ноги, а на следующее утро снова бил, и потом снова каялся и просил прощения. Я выжила только потому, что к тому времени уже давно была не совсем живой и не совсем нормальной.
– Ника, умоляю, открой глаза! – кричит Олег, бегая вокруг меня со стаканом воды и полотенцем. – Пожалуйста, Ника… ты нужна мне! Не смей уходить, слышишь?!
Не знаю точно, по каким именно звукам определяю это, но он несколько раз порывается позвонить по телефону. Хочет – но не делает, потому что осознает последствия. Одно дело кричать и топать ногами от бессильной злобы, и совсем другое – вызвать врача и попытаться сгладить последствия. Ведь тогда я обязательно скажу, кто все это со мной сделал. Олег никогда на это не пойдет. Лучше дать мне умереть, чем распрощаться с выпестованным образом героя.
Я прислушиваюсь к своим ощущениям, пытаясь понять, насколько сильно он избил меня на этот раз. Обычно Олег контролирует себя и не бьет по частям тела, которые невозможно скрыть одеждой, чтобы никто не заподозрил неладное. А те синяки, которые все-таки случались, я замазывала толстым слоем грима, а Олег тщательно проверял, достаточно ли я постаралась скрыть следы его «любви». Но сегодня он явно «в ударе», и синяки – не единственная и далеко не самая страшная проблема, о которой нужно беспокоиться.
Нехотя, шевелю правой рукой, потому что именно ее чувствительность я потеряла сразу после того, как Олег ее придавил. Пальцы вроде в порядке, и понемногу я даже ощущаю, как ладонь начинает покалывать от притока крови.
– Слава богу, – стонет Олег.
Падает рядом с диваном на колени, хватает мою руку и начинает остервенело хлыстать себя ею по лицу. Я морщусь от боли и желания сжать пальцы в кулак. Вторая рука в порядке и ноги, кажется, тоже. Дышать тяжело, в груди колет от каждой, даже самой слабой попытки. Возможно, он сломал мне ребра? Даже не знаю, радоваться ли этому, потому что в таком случае ему придется отвезти меня в больницу.
Или – такой вариант кажется более вероятным – запереть меня в квартире, плюнуть на контракт и просто ждать, что будет дальше. Если я выживу – хорошо, можно будет еще какое-то время наслаждаться моими страданиями. Если нет – возможно, разыграет один из сценариев на случай моей «внезапной кончины». Уверена, у него таких несколько.
– Ника, прости. – У него совершенно безумный взгляд и такое же, покрытое красными пятнами лицо. – Я не знаю, что на меня нашло. Я подумал, что ты и Сабуров снова спелись за моей спиной и ты хочешь уйти к нему!
Интересно, есть хотя бы крошечная его часть, которая верит в то, что произносит его же рот?
– Пить, – стону разбитыми и искусанными губами.
Олег бросается к холодильнику, а я тем временем провожу языком по зубам, проверяя, все ли на месте. Кажется, сегодня я родилась заново, потому что кроме неприятного жжения в груди и общего сломанного состояния, похоже, обошлось. Пока он не видит, позволяю себе слабую злорадную улыбку – ему придется лучше стараться, чтобы избавиться от меня таким топорным способом.
– Я помогу, – говорит Олег, и его руки сильно дрожат, когда он подносит стакан к моим губам.
Делаю один маленький глоток и чуть заметно вожусь на диване, давая понять, что меня нужно посадить повыше. Он тут же подкладывает мне под спину пару подушек и дает напиться еще раз. Все это время у него вид абсолютно раскаявшегося человека, буквально Спасителя, готового взойти на Голгофу. И все это я тоже неоднократно видела. Так что просто делаю вид, что принимаю его извинения, а когда он закидывает мою ладонь себе на голову, глажу по волосам.
Меня от него тошнит.
Я презираю ту руку, которая сейчас к нему прикасается. Жаль, что я не гадюка, чтобы сбросить с себя эту грязь вместе с отмершей кожей.
– Кажется, я в порядке, – говору спустя пару минут, когда терпеть его скулящий взгляд уже просто нет сил. – Врач не нужен.
Он бы и так его не вызвал, но мое личное уверение как бы снимает с него ответственность.
– Может, тебе набрать ванну? – тут же оживает Олег.
Бросать во вкусно пахнущую воду свои сломанные игрушки – его любимое занятие. Соглашаюсь, потому что это даст мне несколько минут передышки от его присутствия рядом. Когда он уходит, я обращаю внимания на забытый им пиджак. Он рядом, на стуле, можно легко дотянуться. Прислушиваюсь, чтобы убедиться, что Олег действительно ушел и, превозмогая боль, протягиваю руку. Запускаю пальцы сначала в наружный, потом – во внутренний карман. Нахожу его портмоне, быстро достаю, прекрасно зная, чем рисую, если муж застукает меня за этим занятием, но по-прежнему не имею понятия, ради чего. Что такого может храниться в его кошельке?
Но первое, что бросается в глаза – визитка с названием адвокатской конторы. Одной из самых солидных в городе, обеспечивающей защиту интересов людей уровня Олега и даже выше – сливок общества, выражаясь простым языком. Зачем ему потребовались услуги сторонней фирмы, когда у него целый штат натасканных юристов?
Я успеваю спрятать все обратно как раз перед тем, как Олег возвращается, чтобы на руках отнести меня в ванну. Надо же, какой заботливый, даже положил на дно ванный пару полотенец. Крепко сжимаю зубы, чтобы не издать ни звука, пока он окунает меня в горячую воду. Несколько раз утвердительно киваю на его тупой вопрос, комфортной ли температуры вода. Была бы больше на пару градусов – и я бы точно сварилась. Но Олегу нужно знать, что он на пути исправления и прощения, иначе он снова сорвется и пустит в ход кулаки.
Снова и снова повторяю название конторы в голове, пока он, вооружившись маленьким полотенцем, смывает с меня кровь и хнычет над каждый синяком, как форменная размазня.
Как только представится возможность – нужно наводить справки.
Можно считать это глупым чутьем, но в те редкие разы, когда я понимала, что нащупала что-то важное, именно так и случалось. Вероятно, эта контора нужна Олегу для того, что не могут сделать его официальные юристы. Для дел, которые должны быть строго конфиденциальными. И, которые невозможно будет отследить по официальным каналам.
– Я так сильно люблю тебя, – бормочет чудовище, безжалостно тыча в синяк над левой ключицей. – Мне так страшно, что ты однажды можешь просто… исчезнуть.
