Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 47 страниц)
Глава тридцать шестая: Венера
Глава тридцать шестая: Венера
Когда я с трудом разлепляю веки, картина вокруг уже и близко не похожа на роскошный яркий зал Оперного театра. Потолок нависает так близко, что я могу дотянуться до него пальцами. И даже зачем-то пробую это сделать, но рука обессилено падает, не преодолев порог даже в пару сантиметров.
– Ты очнулась, – слышу голос Олега.
Слишком спокойный и даже почти ласковый.
Если бы он орал или сразу ударил – я хотя бы понимала, что происходит. Но даже спустя месяцы, пока я тешила себя иллюзиями, будто научилась его «читать», он все равно запросто переворачивает все с ног на голову.
– Куда мы едем? – спрашиваю я, как только соображаю, что лежу на заднем сиденье его автомобиля, а сам Олег сидит рядом с водителем.
– В клинику, – отчеканивает он.
Ясно. Чуда не произошло. У моего личного монстра не случился приступ амнезии, он не пропустил болтовню Марины мимо ушей и, конечно, не проявил милосердие.
Крохотная часть меня наивно верила в последний вариант. Особенно сильно эта вера стала крепнуть сразу после того, как я перебрала в голове все возможные варианты побега и не нашла ни одного, при котором смогла бы вырваться с наименьшими потерями для себя и близких. Оставалось только верить, что я смогу существовать с ним рядом и быть послушной игрушкой в его руках, выторговав взамен право жизни для своего ребенка.
Почему-то только сейчас становится понятна вся абсурдность этой идеи.
– Хочу убедиться, что с тобой все в порядке, – объяснять Олег, как будто где-то рядом могут быть зрители, перед которыми он вынужден продолжать корчить заботливого мужа. – Мне не нравится, что в последнее время твой желудок ведет себя настолько странно.
– Это не желудок, – обреченно сознаюсь я.
Больше нет смысла притворяться. Тем более вдвойне глупо продолжать врать, если он все равно узнает правду самое больше через час. Несмотря на позднее время, могу поспорить – Абрамов уже поднял всех на уши, и там нас встретят во всеоружии.
В голове начинают предательски роиться сомнения.
А что, если бы я все сразу ему рассказала? Попыталась договориться, выторговать какие-то приемлемые условия? Предложить ему свою полную покорность в обмен на возможность нормально воспитывать ребенка? Если бы была честной и попыталась сыграть на его тщеславии?
– Я хочу убедиться, что это не желудок, – уже каким-то механическим голосом отвечает Олег.
И, чтобы подчеркнуть, как ему не хочется углубляться в тему, просит водителя сделать звук музыки погромче. Снова и снова, пока от звуков саксофона какой-то джазовой композиции у меня не начинает взрываться голова.
Терплю и молча жду, когда все закончится.
Ожидаемо, Абрамов лично встречает нас на крыльце. Две медсестры рядом берут меня под руки, словно психбольную, и ведут по коридору. Хотя правильнее будет сказать – волочат, потому что я настолько неспособна сопротивляться, что даже ноги переставляю только через раз.
Меня заводят в процедурную, садят на кушетку.
Не задают никаких вопросов – сразу закатывают рукав, перетягивают руку выше локтя.
Берут кровь.
Одна медсестра уходит, другая раскрывает заранее подготовленную карту, уточняет из нее мои данные – вес, рост, группу крови. Отвечаю на автомате.
– Дата последних месячных? – Она держит наготове ручку, готовясь сделать еще одну запись, а когда я слишком долго молчу, поднимает голову, вопросительно и уже с неприятным нажимом повторяет: – Когда у вас были последние месячные, Вероника Александровна?
– Пятнадцать недель назад.
Она приподнимает брови, но видимо вовремя вспоминает негласные указания на мой счет, потому что воздерживается от комментариев.
Делает запись.
Предлагает чай, от которого я отказываюсь.
Олег остался в машине – когда мы подъехали, он даже не вышел из салона. Могу поспорить, что, когда здесь со мной закончат, ему точно так же вернут меня обратно как вещь. А что будет потом?
– У вас отрицательная группа крови, – говорит медсестра, заставляя меня отвлечься от ужасных картинок самого ближайшего будущего. – Вы ведь знаете, какие это риски, тем более при первой беременности. Как можно быть такой беспечной.
Я моргаю.
Нахожу взглядом телефон на ее столе и протягиваю к нему руку. Быстро, резко, пока она не успела понять, что я задумала, хватаю его и отхожу на расстояние. Жаль, что не могу сбежать, потому что даже этот десяток шагов дается тем крохотным запасом сил, который мне удалось накопить, пока я сидела здесь и изображала марионетку.
– Вероника Александровна? – Медсестра хмурится и приподнимается над столом. – Положите на место мой телефон.
Я не сразу соображаю, что он заблокирован.
Бессмысленно тычу пальцем в иконку замка на экране и скулю как избитая собака.
Это проклятое чувство полной беспомощности и обреченности.
Вот я, а вот – подготовленный специально для меня угол, из которого нет выхода.
– Помогите мне, – смотрю на медсестру и, наплевав на гордость, на то, что ноги снова простреливает адский спазм, опускаюсь перед ней на колени. – Умоляю, пожалуйста… Помогите мне. Мой муж… он хочет убить меня.
Я плачу и тихонько вою.
Господи, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
Ты не можешь быть таким жестоким.
– Я хочу просто уйти, пожалуйста… – Я заглядываю ей в глаза как грязная побитая сука. Плевать, все равно. Пусть думает что угодно. – Просто… откройте дверь и разрешите мне уйти. Я никому ничего не скажу. Обещаю. А потом… обязательно, клянусь, я вас отблагодарю… Вы ведь можете. Умоляю вас, пожалуйста…
Она часто и ошарашено моргает.
Не каждый день ей в ноги бросаются жены олигархов с просьбами о помощи.
– Вы в порядке? – спрашивает она и, когда я пытаюсь подобраться ближе, трусливо отступает. – Может… позвать кого-то?
Позвать?
– Позвоните в полицию, – умоляю я. – Просто позвоните и скажите, что мне очень нужна помощь, что меня держат…
Мои попытки разбиваются об резкий хлопок входной двери.
Это не Олег – уверена, он так и не вышел из машины и не собирается это делать. Но шаг определенно мужской. Мне почему-то страшно оглянуться. Может, я просто отчаянно, до последнего хочу верить, что случится какое-то чудо – и сейчас там, как тогда в Риме, позади окажется мой Меркурий.
И весь этот кошмар закончится.
– Что происходит, черт подери?! – шипит Абрамов. У него характерный выговор, который ни с чем невозможно спутать.
Это конец.
Я бессильно скребу ногтями пол, когда он хватает меня под руку и в один рывок ставит на ноги. Но мой внутренний стержень окончательно сломан, во мне больше нет опор, и как только шавка в белом халате пытается отойти – меня снова опрокидывает навзничь.
– Проклятье! Семенова, не стой столбом – позови санитаров!
«И смирительную рубашку?» – мысленно спрашиваю я.
Медсестра перепугано переводит взгляд на Абрамова, на меня и снова на него, а потом, получив новую порцию крика, опрометью бросается в коридор. Ее белые тапки беззвучно шлепают мимо меня, и я ловлю себя на мысли, что именно этот звук и этот их вид станет моим личным постоянным кошмаром – как ужасное напоминание о собственной беспомощности.
Абрамов усаживает меня на кушетку, не особо деликатничая. Наверное, Олег в двух словах описал «всю сложность» ситуации, иначе с чего бы этому человеку обращаться с женой своего главного спонсора как с вонючей бродяжкой из подворотни?
Он подтягивает стул и усаживается поблизости.
В гробовой тишине кабинета слышно только его противное сопение сквозь сжатые трубочкой губы.
– Дайте воды, пожалуйста, – прошу я, потому что во рту очень сухо, и даже зубы как будто прилипают друг к другу.
Он даже не шевелится.
Боится, что стоит на секунду отвести от меня взгляд – и я тут же растворюсь как невидимка?
– Я правда очень хочу пить, – прошу я.
До двери отсюда – шагов двадцать. Если бы даже могла бегать как раньше – вряд ли успею сделать это достаточно стремительно и незаметно. Но можно попытаться. Наверное.
Хотя нет… Поздно. Дверь открывается – и на ее пороге вижу двух крепких парней, больше похожих на вышибал из ночного клуба с сомнительной репутацией, чем на работников медицины. Первый вопросительно поглядывает на Абрамова, его напарник загораживает проход.
Доктор, придирчиво оценивая мое состояние, еле заметно отрицательно качает головой.
Мы так и сидим в полной тишине еще несколько каких-то абсолютно безразмерных минут, а потом Абрамов, как будто только теперь вспомнил о моей просьбе, наливает в стакан воды из бутылки и ставит ее на медицинский стол рядом со мной. Как будто боится, что, если хотя бы случайно до меня дотронется – тут же станет соучастником.
Я больше ни о чем не прошу, как ребенок радуясь хотя бы тому, что у меня есть целый стакан минералки – и пузырьки газа щекочут ноздри, вызывая желание расплакаться навзрыд, а потом от души посмеяться в лицо всем своим бедам.
Медсестра с результатами появляется спустя минут тридцать. Все это время я «развлекаю» себя тем, что отсчитываю время вслед за секундной стрелкой красивых настенных часов. Возможно, и они тоже куплены на деньги Олега. В какой-то степени все здесь – его собственность, поэтому он так любит возить сюда свои «игрушки». Даже не сомневаюсь, что аборт Рите делали тоже здесь. Как, возможно, и другим до нее, кому хватило ума залететь от богатого мужика в расчете устроить себе сладкую безбедную жизнь.
– Вы беременны, Вероника, – говорит Абрамов, вставая со стула.
Я даже не тружусь поднять голову.
– Нужно сделать УЗИ, точно определить количество недель. Возможно…
Он все-таки вздыхает, видимо заранее понимая, что услышит от своего благодетеля в ответ на очевидное – моя беременность уже перешагнула все сроки возможных абортов. А Абрамов еще не успел подумать над моральной стороной дела: на что он готов пойти ради исполнения прихоти Олега и хватит ли ему духу поставить на кон жизнь и здоровье пациентки.
– Я точно знаю свой срок, – с трудом, но все-таки произношу я.
Нахожу в себе силы заглянуть в его побледневшее и покрытое потом лицо. Что же, по крайней мере, во всем этом аду я точно горю не одна – для Абрамова сегодняшний вечер тоже станет очень серьезным испытанием.
– Мне нельзя делать аборт, – продолжаю давить на все его самые болезненные точки. – Я здорова. И у меня отрицательный резус при первой беременности. Если вы сделаете как он хочет, то либо убьете двух невинных людей, либо убьете одного и сделаете бесплодной другую. Клянусь… я никогда вам этого не прощу. Даже если сдохну – на том свете обязательно расскажу, чем вы отличились. Уверены, что стоит так рисковать ради сомнительной финансовой перспективы?
Конечно, никакая она не сомнительная, но меня несет, и я говорю все, что приходит в голову, лишь бы зацепить его за самое больное.
– Сколько таких услуг вы уже оказали моему мужу? – Я пристально смотрю ему в лицо, уже почти не думая о тормозах. Хуже уже все равно не будет. – Десяток? Больше?
– Вероника Александровна, вам нужно пройти на УЗИ.
Он кивает санитарам – и один из них протягивает ко мне руки.
Одергиваю плечо и, когда здоровяк пытается сцапать меня за локти, отхожу в сторону.
– Не надо обращаться со мной так, будто я и правда невменяемая, – огрызаюсь в ответ.
Выпрямляю спину, насколько это вообще возможно в моем положении. В памяти всплывает прочитанная когда-то давно биография об одной английской королеве, которая тщательно продумала гардероб даже на собственную казнь. Надела под красивое платье темно-красную нижнюю рубашку, чтобы, когда ей отрубят голову, кровь не смотрелась так безобразно на белой ткани.
Я не королева, конечно, но у меня свой собственный эшафот – и я не собираюсь выглядеть как овца, которую будут втаскивать туда за ноги. И блеять тоже не буду. Я уже попробовала, но жизнь явно дала понять, что ничего путного из этого не получится.
Мне делают УЗИ.
Потом собирают новый анамнез.
На часах, которые попадаются мне на глаза то тут, то там, уже почти полночь, но лично для Олега здесь готовы устроить даже всенощную дискотеку, лишь бы Его Величество щедрый меценат был доволен и не передумал давать деньги на очередное дорогостоящее оборудование или лично в карман своему Доктору Менгеле. У него, похоже, таких много: Абрамов, Тамара, молодая медсестра, которая периодически приходит к нам домой, чтобы делать мне уколы. Наверное, у этого монстра особый вид зависимости от людей в белых халатах. Хотя, они просто очень полезны, в особенно, когда случается нечто, выходящее вон из спокойных и привычных рамок повседневности.
Только спустя какое-то время, когда даже всех моих мобилизованных внутренних ресурсов недостаточно, чтобы продолжаться держаться на ногах, Абрамов снова заводит меня в кабинет. Но на этот раз не в свой, а в какую-то крохотную комнатушку, в которой из всей мебели – только одна кушетка и пара стульев.
У окна стоит Олег.
Курит.
Я уже очень давно не видела его за этим занятием. Но, судя по дыму, которым затянуто все пространство, это далеко не первая его сигарета.
Интересно, что будет дальше?
Абрамов, меняя тон с пренебрежительного (которым говорил со мной) на заискивающий, отчитывается о результатах. Называет мой срок, и я замечаю только, как напрягается и краснеет шея Олега, а сам он резко тычет окурок прямо в пластиковый подоконник. Еще бы, он ведь хозяин, ему можно даже на головы наделать всем присутствующим по очереди – и никто ничего ему не скажет. Может, даже будут просить добавки.
– Рекомендации? – коротко интересуется муж, доставая из пачки новую сигарету и закуривая ее уже с совершенно невозмутимым видом.
Я не ждала от него никаких эмоций, но почему-то этот подчеркнутый холод неприятно подбивает поры моей, с таким трудом выстроенной, уверенности.
– У нее поздний срок, – говорит Абрамов и бубнит еще что-то, но часть его слов тонет в платке, которым он промокает то мокрый от пота лоб, то трясущиеся губы.
Олег поглядывает на него через плечо – и докторишка продолжает пересказывать весь анамнез. И про мой резус фактор, и про обнаруженные в крови какие-то антитела, что указывает на наличие у ребенка положительного резус-фактора. Я мало в этом смыслю, но помню, что, когда Алёна ходила беременная, она очень переживала, что у них с Сергеем разные резусы, и доктора специально держали ее на контроле, пару раз за всю беременность делая соответствующие анализы. Потому что разный резус матери и плода может грозить либо выкидышем, либо очень сильными осложнениями для женщины.
– Не надо, пожалуйста, – говорю шепотом, хотя ни на что уже не надеюсь и ни во что не верю. – Это же просто… ребенок. Он ни в чем не виноват. Я буду… Я сделаю все, что ты скажешь, только, умоляю…
Картинка английской королевы, которая поднимается на эшафот с гордо поднятой головой, стремительно покрывается рябью и испаряется из моей головы.
– Можно быстрее? – раздраженно поторапливает Олег – и Абрамов, откашлявшись, продолжает.
– Учитывая все возможные осложнения, а также угрозу жизни матери, я предлагаю сделать медикаментозный аборт. Необходимо будет оформить все документы и еще раз проверить, но…
– Пожалуйста, Олег. – Я опираюсь на стену, потому что ноги подкашиваются, словно из меня вытащили все до единой кости. Если бы мое падение ему в ноги хотя бы что-то решало – я бы давно это сделала. Я бы слизывала пыль с его обуви, если бы это помогло сохранить жизнь ребенку. Но Олега все это только разозлит. – Я буду всем, чем ты захочешь. Только, умоляю, пощади… ребенка.
Олег разворачивается так резко, что Абрамов отскакивает от меня, словно ужаленный.
Мне же хватает выдержки даже не шелохнуться, когда муж сжимает мои щеки в ладони, нарочно вдавливая пальцы так глубоко, чтобы я чувствовала, как под напором зубы рвут тонкую кожу слизистой рта. Несколько долгих секунд мы просто смотрим друг на друга. Я почти физически чувствую его липкий взгляд на своем лице, как будто он пытается отыскать лазейку, чтобы проникнуть внутрь меня самой, отыскать там мои истинные намерения.
– Ты так дорожишь эти ребенком? – тихо спрашивает он.
Даже странно, что назвал его ребенком, а не выродком. Кажется, именно это слово он безмолвно пробовал на вкус.
Какой ответ он ждет, если правильного ответа нет и быть не может? Если я скажу, что жизнь маленькой жизни внутри меня стоит всей моей – Олег отберет ее. Если скажу, что не стоит – он поступит точно так же.
Это тупик.
Грамотный и коварный.
– Я никогда тебе не прощу, если ты его отберешь, – говорю в открытую. Некоторые ситуации требуют идти ва-банк. – И ты меня потеряешь. Неважно, как и когда, но я все равно это сделаю. Откушу себе язык и захлебнусь кровью, если понадобится. Но меня ты не получишь.
– Снова шантаж, Ника? – Тьма в буквальном смысле пеленой ложится на лицо Олега, но выглядит он так, будто только сейчас, наконец, снял маску. – Я уже и так тебя купил. И явно переплатил. Самое время подумать, во сколько мне обойдется скрытый брак. А как тебе такое предложение: я просто продам тебя в какой-то подпольный турецкий бордель и верну обратно хотя бы часть своих вложений? Говорят, есть особенный сорт клиентов, которые готовы платить очень много за беременных проституток. Или… за младенцев.
В глазах темнеет.
Пальцы окончательно теряют хватку, и я обессилено оседаю на пол, превращаясь в податливую лужу прямо у начищенных до блеска туфель этого монстра.
– Я очень тебя прошу. – Хочется плакать, но слезы закончились еще в прошлой жизни. – Прояви милосердие. Последний раз.
– Милосердие, девочка? К тебе? – Олег кладет ладонь мне на макушку и гладит по волосам примерно так же, как он гладил бы свою провинившуюся борзую. – Милосердие… В обмен на тебя? Опять?
– Навсегда, – бормочу липкими от страха губами. Я готова пообещать ему абсолютно все, если это только сохранит жизнь моему ребенку. – Все, что захочешь. Клянусь.
Олег делает пару поглаживающих движений, а потом резко сжимает в пятерне мои волосы, заставляя вскрикнуть от боли. До отказа задирает назад голову, чтобы у меня не осталось выхода, кроме как смотреть ему в глаза. На секунду жмурюсь, потому что выглядит он так, будто собирается плюнуть мне в лицо.
А вместо этого спокойно говорит:
– Хорошо, девочка, аборта не будет. Не могу остаться равнодушным к твоим слезам.
Глава тридцать седьмая: Меркурий
Глава тридцать седьмая: Меркурий
В огромном выставочном комплексе полно народу. Я не люблю подобные столпотворения, но сегодня вынужден не только присутствовать, но и держать глаза открытыми настолько, насколько это вообще возможно. Потому что со всем этим мне, возможно, придется так или иначе работать. Потому что я пытаюсь жить дальше, пытаюсь поставить свою расхераченную в клочки жизнь хотя бы на какие-то корявые рельсы.
Африка осталась за спиной, все произошедшее там тоже осталось за спиной. Кроме двух моментов.
В квартире, где я перед отъездом оставил Веру, пусто. И пусто давно. При этом там даже остались некоторые ее вещи, немного одежды, даже ее любимая чашка… которая успела стать ее любимой. Остались ее шампунь и лосьон для волос в ванной, ее зубная щетка в обнимку с моей в одном стакане. Не осталось только ее самой.
И я понятия не имею, где она, потому что номер ее телефона не отвечает ни на мои звонки, ни на сообщения. Не знаю, сколько раз уже звонил. По несколько раз в день, в разное время дня и даже ночи. Надеялся хотя бы на гудок, который скажет, что связь установлена. Но нет, номер просто отключен.
Первая мысль – переехала к родителям. Обиделась, что уехал и пропал, долго не давал о себе знать. И, с одной стороны, я могу это понять, хотя мы же оба знали, что еду не на прогулку – и случиться может все, что угодно. Зачем телефон-то отключать?
И от этого даже немного… обидно, что ли?
Впрочем, не настолько, чтобы я надул губы и посыпал голову пеплом. Нужно поговорить. Нужно просто поговорить и услышать друг друга. Никто не застрахован от непонимания или ошибочных выводов. Мы с Верой прошли слишком большой и тернистый путь, чтобы все вот так ни на чем закончилось. Не верю, что ей плевать, что просто ушла. Возможно, что-то случилось. Какие-то проблемы, неприятности, трудности. Она же ходила с трудом. Даже до магазина добраться – задача писец не тривиальная.
Поэтому я поднял на уши всех своих знакомых и нашел, где живет ее мать.
И ничего. Их семья съехала. В неизвестном направлении. Я даже примерно не знаю – куда. Через квартал или на другую сторону мира?
И это лютый пиздец, потому что вся ситуация все больше походит на какой-то очень хреновый не то детектив, не то триллер, где сорвавшийся с катушек мужик мечется и ищет свою сбежавшую женщину.
Но я ведь не сорвался с катушек.
Я просто в полном сраном непонимании.
Есть и вторая мысль, о которой мне думать совсем не хочется. Да и чушь это все. Не могла Вера вернуться к Олегу. Только не к нему. Только не после того, как он с ней поступал, какой запуганной и затравленной она выглядела, когда разговор заходил о том, что он может ее найти.
В любом случае, с Олегом я не общаюсь с той моей поездки в клинику, где нашел Веру. И пока менять это свое решение поводов нет. А вот найти, куда съехала семья моей Планетки, я все еще пытаюсь.
Правда, признаться, в социальные сети Олега я все же залез. Откровенно боялся увидеть там то, от чего мир перевернется с ног на голову. Но не увидел. Веры там нет, даже намека на нее. И это хоть немного, но успокаивает.
И второй момент, который привез с собой из Африки, – я больше не профпригоден. И этот факт дался для моего понимания легче всего. Причем еще там, в жаркой облупленной больнице. Такие травмы, как моя, не проходят бесследно. Да, я уже нормально передвигаюсь, могу спокойно подниматься по лестнице, переношу поездки в авто. Но при этом каждое утро все еще сижу и разминаю виски прежде, чем подняться. При этом избегаю резких движений, прыжков, даже серьезного бега. Избегаю сильного шума. А во время перелета и вовсе чуть не сдох. И это нормально, этого следовало ожидать.
Пройдет время, и мне станет еще лучше. Но никогда не будет так, как до того злосчастного взрыва. Инвалид? Определенно. Глупо бежать от этого ярлыка. С ним надо смириться и сжиться, чтобы не опустить руки и не заглянуть туда, куда, будем честны, люди имеют обыкновение заглядывать, когда их накрывает серьезным пиздецом – в стакан со спиртным.
И именно поэтому сегодня я здесь, на международной выставке технических средств охраны и оборудования для обеспечения безопасности и противопожарной защиты. Что я имею? Я умею убивать. Пришло время в должной мере научиться защищать и оберегать.
У меня есть существенный стартовый капитал. Есть друзья, которые так или иначе крутятся в смежных с охраной областях. Есть определенные знания и взгляды, на то, как вести подобный бизнес.
Я же все равно хотел заканчивать с полевой работой. Что ж, сейчас для этого самое время.
Хотя от яркого света и гула сотен голосов моя голова начинает трещать по швам. Приходится даже нацепить солнцезащитные очки, иначе резь в глазах такая, что хоть прячься в самый дальний и темный угол.
Я стою возле стенда, на которой демонстрируется новая система видеонаблюдения, когда по спине пробегает неприятное ощущение чужого пристального взгляда. Разворачиваюсь на все еще работающих инстинктах, хотя какая опасность может подстерегать в серьезном выставочном комплексе с хреновой кучей народу? Да тут каждый первый занимается охраной и безопасностью.
– Здравствуй, Максим, – приветствует меня Олег.
Он, как всегда, одет, точно на показ мод, стильно, модно, со вкусом. Невольно пытаюсь найти шероховатости, за которые можно зацепиться, и не нахожу их. Единственное – откровенное удивление на его лице, с которым, правда, он быстро справляется. Ну да не меньшее удивление наверняка застыло и на моей роже, куда как не столь холеной.
– Привет, – выдаю сдержанное.
Он сокращает расстояние между нами и протягивает раскрытую ладонь.
Нехотя, но пожимаю ее.
– Не ожидал тебя здесь увидеть, – его голос абсолютно спокоен, а уголки губ чуть приподняты в едва обозначенной светской улыбке. Никакого негатива, никакого раздражения с его стороны. – Как жизнь? Выглядишь потрепанным.
«Потрепанным» – это он очень мягко сказал, потому что выгляжу я тупо херово. С момента, когда очухался в африканской больнице, немного, конечно, отъелся, но о прежней форме речи не идет вообще никакой. Да я даже к силовым тренировкам до сих пор не вернулся – опять же, из-за проблем с головой.
– Немного приболел, – не собираюсь посвящать его в детали, – простуды всякие, знаешь, иммунитет ни к черту.
– Простуды – это да, – кивает он в знак согласия. – Ну, надеюсь справишься. Чеснок, говорят, помогает. А еще лимон. Я вот от таблеток почти отказался. Как-то понимание пришло, что ерунда все это, не стоит той рекламы, что в нее вбухивают.
О чем мы вообще говорим? Какой на хрен чеснок?
– Жаль, что все так вышло, да? – все тем же спокойным участливым голосом продолжает Олег. – Но, может, ты все же сможешь за меня порадоваться? На правах старого друга.
Смотрю на него пристально. Мне вообще весь этот разговор не нравится, я банально не знаю, как себя вести. Вот так же рубахой парнем, будто мы и не боролись за любовь одной женщины? Не смогу, даже если буду очень пытаться.
– Я буду отцом, – заявляет с еще более открытой улыбкой. – Ника уже на третьем месяце. Надеюсь, будет пацан. Пора уже вспоминать, как там пинать мяч.
Вера… на третьем месяце…
Автоматически выуживаю из памяти дату своего отъезда в Африку. Да что там выуживать? Меня не было четыре сраных месяца. Проклятая травма головы не позволяла преодолеть раньше эти тысячи километров.
Чувствую, как от собственного лица отливает вся кровь. Я умею контролировать свои эмоции, умею врать. Но его слова бьют в самое слабое место, где нет ни миллиметра защиты, и я явно выдаю свои эмоции.
Олег это видит.
– А я ведь считал тебя своим другом, – говорит уже более серьезно. Сощуривается, как будто собирается проткнуть меня этим взглядом насквозь. – Я верил тебе, Сабуров. Верил настолько, что доверил женщину, которую люблю. А ты решил ее забрать.
Любишь?!
Я почти выплевываю этот вопрос в его холеное уверенное лицо.
– Все эти ваши игры в шпионов. – Теперь он почти снисходительный. – Думаешь, я ничего не знал? Знал, но надеялся, что совести в тебе гораздо больше, чем желания совать член во все, что шевелится. Мало тебе было других баб? Ни хуя святого вообще нет, да, Сабуров?
Он отчитывает меня, как нашкодившего ребенка, а я продолжаю тупить.
Я точно уехал четыре месяца назад. Олег сказал… что Планетка…
Три месяца.
Это определенно уже после моего отъезда.
– Ты никогда не любил ее, – выдаю вопреки собственным мыслям. В подобных разговорах нет смысла, они не могут ни к чему привести, кроме как усугубить конфликт. А мне нужно обдумать, нужно понять, как так случилось.
– Ты стал экспертом в чужих чувствах? Давно ли? – усмехается Олег. – Ты бросил ее. Бросил, когда ей была нужна помощь. Это так в твоем стиле – свалить, когда впереди маячит ответственность. Что, надоела спокойная жизнь с одной женщиной и, как обычно, потянуло на приключения? – Он позволяет себе немного поморщиться. – Но, судя по твоему виду, что-то пошло не так.
– Я никогда бы ее не бросил – и ты это отлично знаешь!
Нет, он этого не знает. Да и я сам не знал раньше, потому что прыгал из одной койки в другую. Потому что сам говорил ему, что больше не представляю себя в качестве образцового моногамного самца.
– Ника молода, – пожимает плечами Олег. Напускает на себя что-то типа философской меланхолии пресыщенного жизнью маргинала. – Ветрена. Мне непросто было это понять и, что куда важнее, принять, но я принял. Принял ее, когда она одумалась, когда поняла, кто ты на самом деле. Потому что я люблю ее. И потому что ей тоже было непросто признаться, прежде всего, самой себе, в собственных ошибках. Но, знаешь, иногда людям надо ошибаться. Иногда надо потерять друг друга, чтобы понять, где и когда их на самом деле ценили и любили.
Он несет такую херню, что у меня в голове не укладывается. Хочется послать его и свалить, но я, как прожжённый мазохист, продолжаю слушать, продолжаю впитывать его пафосное самолюбование.
– Не скажу, что благодарен тебе, – Олег сбрасывает на телефоне входящий вызов, – и все же в том, что Ника повелась на такого, как ты, есть свой плюс. Теперь она раз и навсегда, на собственном опыте поняла, что нельзя доверять громким славам и симпатичным рожам. Такие как ты никогда не меняются. Надеюсь только, что тебе хватит ума и остатков совести не пытаться снова до нее добраться. Поверь, – он усмехается, окидывая меня взглядом с головы до ног, – я больше никогда не допущу чужака в свою семью. И кое-какие беспрецедентные меры безопасности я принял. А ты, Сабуров, теперь первый чужак и для меня, и для Ники. Не делай того, о чем потом пожалеешь. – Подается ко мне ближе и говорит так тихо, что я едва слышу. – Занимайся своими делами. Но ни одно твое дело больше не должно пересекаться с моим. Никогда. Ты больше не мой друг. Ты – мой враг, Сабуров. Больше меня ничто не сдерживает в твоем отношении. Но, знаешь, может ты врубишь пиздбола еще раз и дашь мне повод показать тебе, каким «внимательным» я могу быть к бывшим друзьям?
Олег отступает – и я чувствую, будто меня мордой, глубоко и надолго, макнули в самую вонючую и глубокую выгребную яму.
– Не жди открытку и нашем с Ником первенце, – Олег снова выглядит благодушно, как будто не он только что обещал размазать меня по стенке. – Хорошо, что мы увиделись здесь и сейчас, и расставили все точки над «i». Бывай, Сабуров. Удачи не желаю, сам понимаешь…
Он достает телефон и прикладывает его к уху, уходит. А я остаюсь стоять настолько раздавленный и смятый, что с трудом понимаю, что вообще происходит вокруг. Перед глазами набухает какой-то мутный туман, за которым едва ли рассмотреть проплывающие мимо лица. В ушах – нарастающих протяжный писк.
Я отваливаю от стенда и с трудом ковыляю куда-то в сторону, прочь, к стене, где останавливаюсь, упершись в нее руками и лбом. Лучше бы Олег послал меня на хуй, лучше бы обложил трехэтажным матом, лучше бы орал и плевался слюной. Но вот так, спокойно и уверенно, даже снисходительно, он раскатал меня в такие кровавые сопли, что я готов орать и биться головой об пол, только бы выбить из нее все те слова, что он туда вложил.
Это какая-то полная и невероятная херня.
Я не верю ему.
Или убеждаю себя, что не верю.
Потому что если допустить, что он говорит правду, то что мне делать? Что мне делать без нее?
