Текст книги "Солги обо мне. Том второй (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 47 страниц)
А вот хрен там.
Поднимаюсь и подхожу к полке, где оставил мобильный телефон. Набираю в браузере ванильный запрос «Музыка для влюбленных» и наугад выбираю одну из предложенных подборок. Главное, чтобы без вокала, не хочу слушать никого, кроме своей женщины.
Ставлю телефон обратно.
Возвращаюсь к Венере.
Она смотрит на меня широко распахнутыми удивленными глазищами.
– Не бойся, – протягиваю ей руку. – Ну разве что немножко, потому что вряд ли у тебя уже был опыт пляски с медведем.
И я, в общем, даже не особо преувеличиваю.
Она медлит пару секунд, а потом тоже отставляет бокал на пол и протягивает мне руку, второй стараясь найти, на что опереться. Наклоняюсь и, аккуратно обхватив ее за спину и за талию, практически забрасываю себе на грудь.
Крепко прижимаю.
Венера тут же обхватывает меня руками за плечи, а я смещаю обе руки ниже – поддерживаю ее под задницу.
– Простите, молодой человек, но, кажется, ваши руки лежат ниже точки приличия, – доверительно шепчет мне на ухо Вера.
– Точно? – чуть сжимаю пальцы. Несмотря на худобу и торчащие кости, ее задница все равно меня возбуждает. Может потому, что лежит в моих ладонях так идеально, будто создана по их слепку. – Прости, Планетка, но вот как раз сейчас кончился мой пожизненный запас «хорошего парня», так что я планирую лапать тебя за задницу всегда, когда захочу.
Она несмело задирает голову, как будто даже собирается что-то сказать, но ее перебивает новый громкий аккорд из колонок.
Из меня танцор примерно, как из корявого шкафа – балерун, но немного покружиться по комнате с любимой женщиной на руках – хочу и могу себе позволить. Тем более, когда разворачиваю ее спиной, скольжу ладонями по ее бокам, а она в ответ сама прижимается ко мне и… буквально за секунду создает большую проблема у меня в штанах.
Я ее хочу.
Просто пиздец как сильно. Прямо сейчас.
И тело с готовностью реагирует на простое и естественное желание. Кажется, Венера тоже это чувствует, когда невольно… ладно, намеренно… приопускаю ее чуть ниже и трусь головкой члена о ее задницу. Планетка глубоко вздыхает и закидывает руку назад, обвивает мою шею, одновременно практически до предела задирая лицо вверх. И смотрит глаза в глаза, пристально, жадно, сквозь дрожащие ресницы.
– Ты хорошо двигаешься, – шепчет она. – Обещай, что, когда я перестану быть такой ужасно неуклюжей, ты будешь чаще со мной танцевать.
– Пару раз в день, Планетка… обещаю.
Мне нравится эта неторопливость, нравится, как по телу разливаются волны возбуждения, нравится чувствовать, как Венера вертеться в моих руках, как закусывает губу. Нравится бесконечно глубокий взгляд уже распахнутых от возбуждения глаз.
Мне нужны ее губы. Просто чтобы, наконец, поставить точку в этой, блядь, какой-то бесконечной прелюдии.
Я впиваюсь в них, смакую, как что-то исключительное, эксклюзивное, только мое. А когда она начинается постанывать, отрываюсь, чтобы прихватить зубами тут и там. Это вообще не укус. Это что-то почти невесомое, легкое, едва ощутимое. Но Венера вздрагивает, ее дыхание, и без того неспокойное, сбивается еще сильнее.
Провожу языком по ее распахнутому рту, очерчиваю контур губ, слизываю ее вкус, а потом резко тараню ее рот. Глубоко, нагло, бессовестно. И обратно.
Планетка задыхается, отчаянно, как скалолаз, цепляется в мои плечи, и я чувствую, как ее ногти царапают кожу даже через ткань футболки.
Ох, блядь, кажется, это более чем громкий сигнал… ко всему.
Три шага к стене – вжимаю Венеру в нее спиной, распластываю, накрываю собственным телом. И снова мой язык между ее губами – глубже, дальше, пока не достану ее языка, пока они не станут одним целым, до немного болезненного столкновений зубами, до ее сначала удивленного, а потом – нетерпеливого стона.
Я жадно высасываю ее желание, пью ее возбуждение.
– Планетка, – выдыхаю, на мгновение отрываясь от ее тела, чтобы дать себе передышку, пока не разорвал ее прямо здесь. – Бля, малыш…
Нужно сказать, что я просто хочу заняться с ней любовью. Чтобы не испугать, хоть она давно уже и не невинная девственница. Но какого хера? То, что я хочу с ней сделать, в концепцию «занятий любовью» не укладывается вообще никак.
– Хочу тебя трахнуть, малыш, – озвучиваю самую приличную из неприличных формулировок.
– Да, да… – торопливо отвечает она.
Перебирает руками по моей спине, задирает футболку. Помогаю ей стянуть ее с меня, попеременно убирая руки с круглой крепкой задницы.
Очень хорошо, что молния у ее комбинезона спереди – тяну за нее и расстегиваю до самого пояса. Планетка поводит плечами и потихоньку избавляется от этой части одежды. Почему-то кажется, что сейчас ее щеки горят румянцем. Она смущена, но при этом находит в себе силы побороть внутреннее желание прикрыться руками, хотя пару раз дергала или вверх.
И я целую ее снова.
Ее обнаженная грудь касается моей кожи. И это новая волна возбуждения в мои вены, новая порция раскаленного желания в ответ на почти царапающие касания ее твердых сосков. И это невероятно круто. Это сносит башню. Потому что моя Планетка заведена до предела, моя Планетка хочет меня.
Мне даже на хрен не нужны ее слова, достаточно реакция ее тела.
Поднимаю Веру еще выше на руках. Так, чтобы аккуратная крепкая грудь оказалась на уровне лица. Обхватываю сосок губами и втягиваю в рот.
Венера громко стонет, цепляется мне в волосы, крепко сжимая пряди в маленьких кулачках.
Посасываю ее сосок, провожу по ореолу языком, а затем прихватываю зубами.
Она что-то невнятно кричит, бьется в моих руках. Но я несравнимо больше и сильнее, так что у нее никаких шансов.
– Сильнее, – выдыхает со стоном. – Пожалуйста, еще…
Переключаюсь на другой сосок – и снова Планетка едва владеет своим телом. Прикусываю чуть сильнее, вслушиваясь в ее реакцию. Невероятно яркую и открытую реакцию. Ее вспыхнувшее либидо буквально врезается мне в ноздри – тонким и сладким запахом возбужденного женского тела.
Все мое тело натянуто и напряжено, как струна. Сколько я еще протяну от желания немедленно вставить в нее член? Вряд ли долго. Первый раз за миллион лет вообще ни хрена не контролирую.
– Хочу тебя… – сбивающимся голосом надо мной, – пожалуйста… Макс…
Отрываю ее от стены и несу в ближайшее кресло.
Кладу на спину, в один рывок стаскиваю комбинезон вниз по ногам и отшвыриваю куда-то на хрен с глаз. Маленькие простые трусики в горошек просто срываю.
Она мокрая.
Она вся настолько призывно и откровенно мокрая, что буквально течет по маленьким розовым складкам. Я силой запрещаю себе думать о том, как плотно она обхватит мой член. Вероятно, слишком большой для моей миниатюрной Планетки.
Я бы с удовольствием ее вылизал. Трахнул бы языком, пока не взорвалась бы и не улетела под самые небеса.
Ладно, сделаю это позже. В конце концов, ночь только начинается. И хрен там плавал, если сегодня мы завалимся спать раньше полуночи.
Даже не полностью стаскиваю домашние штаны, просто приспускаю их.
Жаркая, податливая, моя.
Чем глубже я вхожу, тем сильнее раскрываются ее глаза, тем сильнее приподнимается она на локтях.
Безумно мокрая. Безумно возбужденная.
Замираю, когда полностью заполняю ее собой.
Она обхватывает меня изнутри, сжимает, тянется еще ближе, насаживаясь так плотно, что я чувствую ее влажную плоть у своего паха.
Медленно вытягиваю член обратно, наслаждаюсь ее затуманенным взглядом и звериным рыком, когда она думает, что собираюсь выйти совсем. И снова жестко вперед, на всю длину.
Венера кричит в голос и, как может, подстраивается под мой нарастающий ритм. Но она почти не в состоянии сейчас двигаться.
Я едва в силах сдерживаться, чтобы не кончить в первые же несколько секунд. Считаю в голове, выуживаю из памяти какие-то идиотские картинки. Я слишком возбужден, чтобы нормально себя контролировать. Я слишком давно и сильно ее хочу.
Но Планетка подается мне навстречу – яростно, с каким-то даже животным рыком. И я просто тараню ее, трахаю изо всех сил и со всей страстью, которая бьет через край. А влажные чавкающие звуки между нами – тому отличное подтверждение.
Кончаю я все же первый. На считанные секунды, но первый. Позор на мои седины. Разряжаюсь в нее тугой раскаленной струей, которая, кажется, становится спусковым крючком для ее собственного оргазма.
Венера выгибается так сильно, что едва удерживается в кресле, но я не позволяю ей упасть. Она кричит. Так громко и пронзительно кричит, что напрочь перекрывает звуки все еще играющей музыки. Да какая там музыка? Вот она самая желанная и настоящая музыка для моих ушей!
Не останавливаюсь, продолжаю входить в нее, когда собственное тело бьет жестокая дрожь, когда удовольствие заполняет и разрывает на части.
Чавкающие звуки становятся еще отчетливее.
И все же постепенно они стихают. Потому что это слишком сильно, чтобы терпеть. Потому что тело молит о передышке. Потому что каждая нервная клетка в таком возбуждении, что еще немного – и просто взорвусь.
– Не выходи, – просит Венера.
Ее тело все еще подрагивает. Особенно когда едва заметно двигаюсь в ней.
Я хочу брать ее снова и снова. Хочу снова и снова видеть эти широко раскрытые сверкающие глаза. Хочу наслаждаться ею.
– Я не очень громко кричала?
– Ты кричала ровно так, чтобы я снова захотел тебя… – наклоняюсь над ней, – потанцевать.
– Прямо сейчас? – удивляется Венера.
– Ну… минут через пять-десять. Успеешь отдохнуть?
Венера улыбается и хитро жмурится.
– А я и не устала.
Глава двадцатая: Юпитер
Глава двадцатая: Юпитер
– Я правда ее муж, – в третий раз говорю на своем хорошем английском девице на ресепшене, которая смотрит на меня так, будто я какой-то гриб с дальних глубин космоса и разговариваю абсолютно непонятным ей образом. – Вот!
Тычу пальцем в свидетельство о браке, которое предусмотрительно захватил с собой.
Девица с опаской переводит взгляд на строчки, которые я уже битых минут двадцать пытаюсь выдать за самое лучшее доказательство своей правоты. Если бы все это происходило на моей территории, я бы уже давно схватил тупую овцу за волосы, пару раз протер бы пол ее лошадиным лицом и, уверен, она мигом стала бы намного понятливее и сговорчивее.
– Сеньор… Калашников? – бормочет она, вчитываясь в буквы.
– Олег Викторович Калашников, – представляюсь полным именем.
Ее напарница, которая сидит за стойкой ресепшена и как будто приросла к телефонной трубке, изо всех сил пытается сделать вид, что не вникает в наш диалог, но я, окончательно сатанея, тянусь к ней и грубо нажимаю на кнопку завершения звонка на большой пластиковой «тумбе» стационарного телефона. Она округляет глаза от возмущения и тянется куда-то под стол, видимо, чтобы вызвать охрану.
– Послушайте! – Теперь, когда внимание обеих полностью сосредоточено на мне, миролюбиво поднимаю руки ладонями вверх и тут же «переодеваю» лицо на почти скорбящее и умоляющее. Ненавижу это, но здесь, в идиотской европейской стране с их трясучкой на тему конфиденциальности, похоже, больше вообще ничего не работает. – Я просто хочу увидеть свою супругу. Она здесь – я знаю. Я несколько месяцев рыл носом землю, чтобы узнать, где она!
– Носом… землю? – переспрашивает та, что секунду назад говорила по телефону.
– Очень долго ее искал, – исправляю свой неудачный фразеологизм. – В последнее время у нас.. были некоторые разногласия. Она почему-то решила, что ее травма повлияет на мое отношение и просто сбежала. Говорила, что не будет портить мне жизнь, что я еще слишком молод, чтобы…
Я делаю трагическую паузу и даже изображаю еле сдерживаемые слезы.
Девицы продолжают смотреть на меня в две пары коровьих глаз, но через минуту одна их них, хоть другая то и дело одергивает ее за рукав белоснежного халата, спрашивает:
– Вера Александровна?
– Вероника Александровна, – поправляю ее ошибку – уж не знаю, намеренную ли, чтобы еще раз меня проверить, или неумышленную.
Снова стучу пальцем в свидетельство о браке, в ту строчку, где написано ее полное имя.
Где-то внутри уже поселяется приятное чувство скорой победы.
Несмотря на тупость двух иностранок, не могу отказать себе в удовольствии бросить взгляд в сторону длинного коридора – скорее всего, именно по нему меня поведут навстречу к Нике. Каким будет ее лицо, когда она меня увидит? Растерянным? Испуганным?
Сжимаю ладонь в кулак, воображая, что между пальцами – ее белоснежные волосы.
– Сеньор Калашников. – Медсестра с именем «Роза» на бирке медленно, очевидно, чтобы не задеть меня своим ломанным произношением, снова вчитывается в имя на строчках документа. – Прошу прощения, но… я не могу выполнить то, о чем вы просите.
Я медленно, тратя последнее терпение на попытку затушить внутренний огонь, снова поворачиваю к ним головы.
– Что? – Не хочу даже думать о том, что сейчас на меня выльют грёбаную кучу формальностей. – Я два месяца искал свою жену, это стоило мне сил, нервов и денег. И вот теперь, когда я точно знаю, где она, вы говорите, что не можете отвести меня к ней?
Она открывает рот, но я уверенно тычу указательным пальцем в самый центр ее лица, надеясь, что, если услышу еще хотя бы одно слово поперек – смогу, по крайней мере, ткнуть и сделать дырку в том месте, где у нее находится незаполненная полость для мозга.
– Я ничего не хочу слышать, понятно?! Немедленно отведите меня к ней или, клянусь, я подниму на ноги посольство, полицию и самого господа бога, чтобы устроить этой паршивой больничке самые огромные неприятности, которые только можно вообразить. И не вообразить тоже!
Видимо, вторая все-таки успевает, незаметно для меня, вызвать охрану, потому что со стороны холла ко мне уже топает пара крепких ребят в полицейский форме.
Отлично, блядь! Просто полный пиздец на блюдечке!
«Ника, моя непослушная девочка, когда я заберу тебя домой и посажу под замок, у тебя будет все время мира, чтобы компенсировать мне каждую секунду сегодняшнего унижения!»
– Пожалуйста! – Я снова миролюбиво поднимаю руки. – Я просто хочу увидеться с женой. Отведите меня к ней, и вы сами увидите, что я говорю правду.
– Какие-то проблемы? – интересуется один из охранников, становясь по правую руку от меня, пока второй заходит слева.
Это все так по-киношному, что хочется просто громко хохотать, но, если я это сделаю – вряд ли «весельчаки» поймут это правильно.
Спокойно достаю документы, еще раз, стараясь использовать весь максимум своего английского, объясняю причину своего «взволнованного» поведения. С этими придурками нельзя делать резких движений, потому что они сначала засовывают человека за решетку, а уже потом начинают разбираться, кто, почему и за что.
– Мне просто нужно увидеться с женой. – Корчу скорбную рожу. – Прошу вас, пять минут с ней наедине – и вы поймете, что я не вру.
Даже моя маленькая поломанная девочка не сможет так откровенно врать всем вокруг. Хотя после ее хитрого побега я пообещал себе больше никогда не недооценивать беглянку.
– Я не могу ничем вам помочь, – наконец, говорит девушка с именем Роза. – Сеньора Калашникова выписалась неделю назад.
– Что? – Чувствую себя тупым Буратино, который узнал, что его золотой ключик на самом деле простая крашенная деревяшка. – Как выписалась?
– Пожалуйста, – Роза тоже корчит огорченную вежливость, – мы больше ничем не можем вам помочь.
– Куда выписалась, блядь?! – Я с силой ударяю ладонями по стойке, но через секунду чувствую руки, которые резво хватают меня под локти и, словно какого-то бомжа, тянут за дверь.
Я не сопротивляюсь, чтобы не усугублять свое и без того смешное положение.
За дверями, куда меня вышвыривают словно надоедливое насекомое, отступаю подальше.
– Я понял. – Пытаюсь показать себя умницей. – Все, спасибо большое!
Один из охранников, тот, что побольше и с пузом через ремень, окидывает меня подозрительным взглядом – и я поскорее сваливаю на хрен.
Блядь.
Сука!
Мои вещи остались в гостинице рядом – я снял единственный свободный номер, маленький и гадкий, но от него до больницы ровно десять минут пешком. Я планировал сразу забрать Нику домой, так, чтобы она поменьше находилась на виду и не вздумала утроить какие-то театральные фокусы.
Но мне и в голову не приходило, что я могу вернуться в этот клоповник… один.
Куда она могла выписаться?!
Сбежала в какую-то другую страну?! Или осталась здесь, в Риме? Или вернулась домой?
Я громко хлопаю дверью, останавливаюсь посреди комнаты, обставленной чуть лучше типовых копеечных хостелов, и пытаюсь выдохнуть, чтобы привести в порядок мысли. Истерика не поможет. Наоборот, будет как в тот раз, когда я узнал, как лихо мелкая дрянь обвела меня вокруг пальца: я позволил себе непозволительную слабость – набрался как свинья и потерял драгоценное время. Сейчас я силой останавливаю тянущийся к шкафчику бара взгляд. Знаю, что там, как обычно, есть маленькие бутылочки бухла, и если замешать из них забористый коктейль – этого хватит, чтобы ненадолго снять напряжение. Но тогда я заодно потеряю и остроту мысли, а сейчас мне это нужно как никогда.
Спортивная дорожная сумка так и лежит на кровати.
Закидываю ее на плечо.
Спускаюсь вниз, жду, пока ошалелый администратор выставляет счет за пару часов моего прибывания.
Ловлю такси.
Еду в аэропорт, по пути набираю ебучего детского доктора. Есть только один способ выманить мою непослушную девочку из ее укрытия.
– Отключай мальчишку от всего дерьма, которым ты его пичкаешь за мой счет, – говорю коротко и жестко, чтобы придурку хватило ума помалкивать.
– Уже? – после короткой заминки спрашивает докторишка, и я слышу, как где-то там он трусливо сглатывает.
– Прямо сейчас. Пусть подыхает.
Заканчиваю разговор и снова набираю Сабурова, хотя уже вообще ни на что не надеюсь.
Но он, конечно, не отвечает и в этот раз. Хотя кое-что все-таки изменилось – теперь его телефон просто выключен. Или все гораздо проще – «дружище» отправил меня в блок.
Все это очень похоже на попытку голубков чирикать за моей спиной, но теперь я готов пойти абсолютно на все, чтобы обломать им крылья и выдрать перья.
Сразу из аэропорта я еду к мартышке.
Впервые за все время нашего «сотрудничества» мысль о ней вызывает в моей голове немного положительных эмоций – я хочу посмотреть, как она будет корчиться, когда буду грубо и жестко ее трахать, как будет просить пощады и как потом будет тихо скулить в углу, когда я выброшу ее, словно использованную тряпку.
Мысль о сексе с ней меня абсолютно не возбуждает, но я так зол очередной потерей Ники и предательством Меркурия, что готов выебать кого угодно, лишь бы сбросить напряжение.
Она снова обмела меня вокруг пальца.
Из-за нее меня, как какого-то вонючего щенка, проклятые итальянцы выкинули за порог.
Мои руки и ноги дрожат все время, пока еду в такси. Уговариваю себя сдерживаться и не терять самообладание, но мысли, как закольцованные, все время вертятся вокруг прошедших событий: мой приезд, тупые рожи медсестре, свиноподобные охранники и, конечно, «Сеньора выписалась неделю назад».
Уже целую неделю она где-то там, где я пока не могу ее достать – живет и насмехается надо мной. Или, может, уже завела себе подружек, чтобы делать это в компании?
Или…
Перед глазами всплывает каменная рожа Сабурова – там, на полигоне, когда мы виделись в последний раз, когда он пустил меня по ложному (теперь я это точно знаю) следу. Он знал, что дает неправильную наводку. Знал – и врал мне в лицо, изображая преданного друга.
Эй, Субаров, ты сейчас тоже рядом с моей собственностью?
Суешь в нее свой грязный член?
Я вытягиваю ладони вдоль коленей, вспоминая младшую школу, где я с трудом успевал по всем предметам, и моя первая учительница любила превращать меня в посмешище перед всем классом, тратя половину урока на разбор моих тетрадей, моей внешности и моих попыток хотя бы изредка огрызаться. Уже тогда я был самым высоким в классе, но из-за худобы и идиотской прически казался просто долговязым шнурком, над которым насмехались все без исключения. А я просто сидел на задней парте, прятал ладони под стол и «отвлекался» тем, что выкладывал руки на коленях, чтобы они лежали максимально ровно.
Это немного помогает и сейчас.
По крайней мере я привожу в порядок мысли и даже пытаюсь выстроить какие-то новые планы с учетом всех вводных. Найти человека в огромном мире – все равно, что искать иголку в стогу сена, но даже это можно сделать. Вопрос лишь в затраченном времени и определенных сопутствующих материальных вложениях. Слава богу, со вторым у меня нет проблем, а время…
Я готов ждать.
Я умею ждать.
И я умею мстить тем, кто заставляет меня чувствовать себя ничтожеством.
Когда выхожу из такси и забегаю на крыльцо со спортивной сумкой на плече, вспоминаю лицо своей «любимой» первой учительницы» в тот момент, когда в наш класс прямо посреди урока зашли директор, завуч и полиция, потому что «появилась информация о том, что женщина пятидесяти лет, мать двоих детей и уважаемая учительница, занимается растлением малолетних».
Доказать ничего так и не смогли, но в школу эта старая вешалка больше не вернулась, а потом я узнал, что ее разбил инсульт – и последние пару лет своей никчемной жизни она провела в каком-то хосписе, справляя нужду под себя.
К Виктории поднимаюсь по лестнице – пробегаю пролет за пролетом, чувствуя, как кровь приливает к мышцам и наполняет их огнем. Открываю дверь своим ключом, переступаю порог.
Сука.
В ноздри сразу ударяет густой смрад курева и алкоголя.
Чуть не спотыкаюсь о валяющуюся посреди коридора пустую бутылку. Подталкиваю ее носком, чтобы увидеть этикетку. Это не просто дешевое пойло для «плебоса», это что-то такое, что я бы продавал исключительно с маркировкой «опасно для жизни». Еще одно доказательство того, что в человека можно ввалить кучу бабла, но от этого он не перестанет быть быдлом. Сколько раз я встречался с такими «внезапно разбогатевшими бывшими дворниками», и всех их объединяло одно – никто не умел пользоваться столовыми приборами, клал локти на стол, ставил неправильные ударения в словах и в винной карте выбирал какое-то убогое говно.
Виктория никогда не станет человеком, потому что генетически рождена быть плесенью.
Я отпихиваю бутылку к тумбе и продвигаюсь дальше по коридору.
Внутри закипает приятное предвкушение, пальцы сами собой сжимаются в кулаки.
Я предупреждал мартышку, чтобы она больше не смела пить и завязывала с сигаретами. Предельно четко и максимально доходчиво объяснил, что будет, если она ослушается моего приказа. Пообещал незамедлительные последствия, если вдруг она решит, что мои приказы только сотрясают воздух и не имеют к ней никакого отношения.
Значит, сегодня – сейчас – у меня есть железобетонный повод отыграться на ней за все то унижение, которое продолжает разъедать меня изнутри. И для этого даже не нужно ставить ее раком.
Виктория валяется на постели. Буквально.
Ее тело лежит поперек мятых простыней в уродливой позе раздавленного жука: руки и ноги раскиданы, комбинация уродливо задрана до самой талии, обнажая тощую жопу и пару белёсых растяжек на бедрах. На простынях грязные пятна – даже не пытаюсь понять, вино это или какая-то другая дрянь. На полу валяется перевернутая пепельница, окурки скурены до измазанного красной помадой фильтра. Рядом – еще одна полупустая бутылка. Судя по следам на горлышке и отсутствию в пределах видимости хотя бы чего-то, напоминающего стакан, Виктория не заморачивалась и пила по-гусарски.
Фу, блядь.
Нужно избавляться от этой мрази.
Она свою работу уже сделала, а в будущем для подобных нужд я найду более дрессируемое и молодое существо.
– Олег? – Я делаю шаг, наступаю на пробку от бутылки – и хруст заставляет Викторию встрепенуться. Она медленно, как змея, вытягивает голову на длинной шее и осматривается в поисках меня.
– Ты снова пила и курила. – Обозначаю свое присутствие холодным голосом.
Подтаскиваю поближе кресло, но так, чтобы между ним и кроватью была хотя бы пара метров, иначе ужасная вонь просто вывернет наизнанку мой изнеженный желудок. Сажусь, мысленно воображая, как буду «учить» ее послушанию. Прикидываю, что для этого можно использовать, и как бы между делом вынимаю из шлеек ремень. У него не очень тяжелая пряжка, но зато гладкая выделанная кожа, перетянутая широкими стежками. Вопреки всеобщему мнению, именно такие ремни причиняют гораздо больше боли, чем старые армейские «батины» с пряжкой-звездой. По части порки я точно специалист, потому что все это испытал на собственной шкуре.
Виктория продолжает барахтаться, нелепо переворачиваясь сначала на один, потом – на другой бок. Я молча взвешиваю ремень на ладони и просто жду, пока она, наконец, откроет глаза и попытается сесть. Широко раскидывает ноги, как будто мне есть дело до того, что она без трусов. Нет, определенно, трахать это тело я вообще не смогу – у меня на нее тупо не встанет даже чтобы она просто отсосала. Да и зачем размениваться на полумеры, если можно получить гораздо большее удовольствие?
– Привет, – пьяно и спросонья булькает мартышка. Убедившись, что ее промежность не производит на меня никакого впечатления, хмыкает, одновременно дергая плечом, и запихивает между ног подол комбинации. – Прости за беспорядок. Я… не ждала гостей.
Большую часть слов она произносит через икоту, каждый приступ которой лично для меня похож на попытку проблеваться. Морщусь.
– Это для меня? – Виктория тупо хихикает, разглядывая ремень в моей ладони. Сует палец в рот, очень нелепо изображая кокетку. – Я была очень плохой девочкой.
– Ты пьяна, – еще раз спокойно констатирую очевидное. – Ты не плохая девочка, Виктория, ты – бухая грязная свинья, о которую даже жаль пачкать ремень.
Кстати, это действительно так, потому что я люблю этот бренд и мне нравится этот ремень за его универсальный светло-серый цвет, но, когда закончу воспитательный процесс, от ремня придется избавиться, потому что даже самые термоядерные чистящие средства не смогут вытравить с него мартышкину вонь.
– Вот! – неожиданно громко кричит Виктория – и я морщусь от слишком резкого звука. Тычет пальцем мне в лицо и как-то странно смеется. Наверное, именно такие звуки издает старый тюлень, если попытаться затолкать в его глотку пандус для прочистки канализационных труб. – Вот и у Макса было такое же лицо!
Упоминание его имени мгновенно размораживает мою злость, которую до этого момента я неплохо контролировал и даже сконцентрировал в определенное русло. Но как только мартышка его произносит – в башке словно срабатывает особенный триггер.
Как по щелчку, вскакиваю из кресла, подлетаю к ней и, щедро замахнувшись из-за головы, наношу первый удар. Особо не целюсь. Бью просто по ней, поперек, через плечи и грудь.
Громкий щелчок «припечатанной» ремнем кожи разливается по моим слуховым каналам как сладкая музыка.
– Макс?! – Я едва узнаю в этом скрежете собственный голос. – До сих пор не можешь выкинуть его из головы?!
Бью еще раз – и только после этого Виктория как будто просыпается и начинает истошно визжать, хаотично махать руками и пытаться прикрыться подушкой.
Сука!
Все они суки, потому что бегают за ним, словно течные бляди!
– Прекрати! – орет Виктория, когда я заношу руку для следующего удара. – Я не думаю! Я просто…
Ухмыляюсь, слизывая проступившую на губах слюну. Вот что делает пара крепких «затрещин» – уверен, никогда в жизни мартышка не была более трезвой, чем сейчас.
– Я встретила его! Просто случайно встретила! – Мартышка отползает дальше и дальше и, наконец, с громким шлепком заваливается с края кровати.
Я опускаю руку.
Позволяю своему мозгу сконцентрироваться на ее словах.
Она встретила Сабурова.
– Когда? – Я снова полностью владею своим голосом. – Где и когда ты его встретила, Виктория?
Она называет место, называет дату и даже время. Плевать, по какой причине так трепетно хранит в своей голове всю эту информацию. Пусть течет на него сколько угодно – мне плевать. Главное, что сейчас ее слабость мне на руку.
Я хорошо знаю тот район.
Там много новостроек, много отличных ЖК, и там даже живут несколько моих партнеров по бизнесу. Не самых «толстых», но уверенных и постоянных, которых я держу на случай очередного глобального финансового пиздеца.
Но вот что там делал Сабуров?
Мне нужно знать больше деталей.
И пока Виктория тряпкой валяется на полу, мне из нее не вытащить ничего членораздельного. Поэтому придется наступить на горло своей брезгливости.
Подхожу к ней и, когда идиотка снова начинает визжать, показываю, что кладу ремень на кровать и не собираюсь больше пускать его в дело. Беру ее на руки, иду в ванну и укладываю прямо в пустую мраморную чашу. Она пытается отбиваться, видимо думая, что вместо порки я решил ее утопить. До конца откручиваю вентиль горячей воды и регулирую ее температуру до комфортно теплой. Все это время удерживаю мартышку в ванной, чтобы она, наконец, успокоилась и перестала изображать Жанну д’Арк н костре. Хотя что-то мне подсказывает, что Орлеанская дева не была такой истеричкой даже перед лицом неминуемой смерти.
Только когда вода покрывает тело Виктории примерно до уровня согнутых коленей, она прекращает биться в конвульсиях.
– Вот видишь, – ласково улыбаюсь я, глядя на нее сверху вниз. Определенно этот набухший от притока крови ярко-розовый стежек от ремня делает верхнюю часть ее тела более… интересной. Раньше там были только тощие сиськи какой-то ужасной формы, а теперь есть хотя бы что-то живое. – Так ведь лучше?
Она сначала долго таращит на меня испуганные глаза, а потом неуверенно кивает.
– Нужно добавить пены, – нашептываю себе под нос, придавая голосу нотки успокаивающей колыбельной. Вливаю в воду сразу половину банки, которую нахожу на соседней полке, засучиваю рукава рубашки и какое-то время просто разгоняю в разные стороны поднимающиеся над струйкой воды белые пушистые белые облака. – Мне так жаль, Виктория.
Провожу пальцем по полоске следа от ремня – снизу вверх, от солнечного сплетения до шеи и линии челюсти. Здесь у нее уже «поплыл» автозагар – и стежок выглядит каким-то карикатурно нарисованным. Поглаживаю ее тут и там, чтобы мартышка перестала трястись и, наконец, привела в порядок свои мысли.
– Я был очень огорчен, – продолжаю «вливать» ей в уши именно то, что она должна вынести из сегодняшней порки. – Помнишь, я просил тебя больше не пить и не курить? Помнишь?
После моей настойчивой попытки вытребовать ответ, Виктория утвердительно кивает.
– Я очень не люблю, когда мои справедливые просьбы игнорируют. – Беру паузу, чтобы изобразить глубокую обеспокоенность. – Потому что дрянь, которой ты себя пичкаешь, пагубно сказывается на твоем здоровье. Мне было бы крайне горько узнать, что у тебя случился цирроз печени или рак легких. А ведь именно это ты, по совершенно непонятной мне причине, пытаешься с собой сделать. Разве я мало даю тебе, Виктория? Разве не исполняю все твои желания? Разве эта квартира, которую ты сама выбрала и за которую я исправно плачу, все твои дорогие наряды, украшения, салоны красоты и рестораны… не заставляют тебя чувствовать себя окруженной моей заботой и вниманием?
